Глава 11. Ты его спасёшь.
8 марта 2026 г., 17:42
6 мая, 05:49
Слава просыпается раньше будильника. За окном ещё серо — тот час, когда ночь уже ушла, но утро ещё не решило, стоит ли приходить. В спальне тихо, только дождь за стеклом и чьё-то ровное дыхание рядом. Илья спит на боку, лицом к стене. Волосы растрёпаны, плечо выглядывает из-под одеяла. Дышит спокойно — так, как, наверное, давно не дышал.
Слава лежит и смотрит в потолок. Думает.
Он не жалеет. Это первое, что понимает с утра. Не жалеет о том, что было. Жалеет о том, как это было: пьяными, на чужой даче, в чужой спальне, где оба едва соображали. Это не то, чего он хотел. Не для первого раза. Не с этим человеком. Это должно было быть нечто особенное.
Только вот объяснить это Илье придётся вживую. Не в сообщении. Слова в сообщениях всегда выходят не те. Слава знает это про себя давно, просто почему-то каждый раз забывает в нужный момент. Он тихо садится на кровати. Нащупывает одежду на полу, одевается медленно, стараясь не скрипеть половицами. Смотрит на Илью. Тот не просыпается, только чуть глубже уходит в подушку.
Слава достаёт телефон. Набирает сообщение. Смотрит на Илью.
Прости. То, что было между нами — ошибка.
Вызывает такси. Выходит на цыпочках, тихо тянет за собой дверь.
ΩΩΩ
Такси едет через практически пустой утренний город. Мокрые улицы, редкие фонари, троллейбусы на первых рейсах, люди не спеша выходят по своим делам. Водитель молчит. Слава смотрит в окно и думает о том, что надо найти Илью после работы и объяснить нормально, по-человечески, без этих дурацких трёх слов, которые можно прочитать как угодно. Телефон молчит всю дорогу.ΩΩΩ
Рынок встречает его в семь утра — шумом, запахом досок и бетонной пыли, голосами грузчиков. Гена — бригадир, мужик лет пятидесяти, широкий, с вечной сигаретой за ухом, видит Славу и молча кивает на штабель мешков у склада. Разговоры здесь лишние, все всё понимают без слов. Слава работает. Таскает, грузит — тело на автомате, голова где-то ещё. Физическая работа всегда помогала не думать, но сегодня не помогает. Мысли об Илье лезут между делом — в паузах, когда переводит дыхание, когда тянет очередной мешок. Серая галочка. Прочитал и не ответил. Или не прочитал. Или заблокировал… Нет, если бы заблокировал, галочка была бы другой. Значит, прочитал. Значит, понял именно так, как Слава и боялся: не «так не надо было» — а «ты ошибка». И это сильно напрягает. Слава берёт следующий мешок. Гена в обед подходит, протягивает воду. — Хреново выглядишь, — говорит он. — Не заболел? — Нормально. — Ну-ну. — Гена смотрит на него с той невозмутимостью человека, которого жизнь давно научила не лезть с расспросами. — После обеда есть лишний заказ. Забор покрасить на соседней улице. Возьмёшь? — Возьму. Гена кивает и уходит. Слава допивает воду. Смотрит на телефон. Переписка с Ильёй. Его сообщение висит последним — прочитанное, без ответа. Слава смотрит на экран дольше, чем нужно, потом убирает телефон в карман и идёт красить забор.ΩΩΩ
Работа монотонная: кисть ходит ровно, слой за слоем, серое дерево становится тёмно-зелёным. Запах краски резкий, от него немного кружится голова, если не отворачиваться. Слава не отворачивается. Думает о том, что скажет Илье при встрече. Что написал коряво, что имел в виду другое, что первый раз с человеком, который тебе важен, должен быть трезвым — осознанным, честным, настоящим от начала до конца, а не с провалом в памяти и похмельем наутро. Что он не жалеет. Что хочет попробовать снова — иначе, правильно. Только вот где его искать — не знает. На работу? Расписание практики Ильи Слава не знает. Домой? Адреса нет. Можно спросить у Данилы. «Да, так и поступлю», - думает Слава, заканчивая работу. Слава останавливается, смотрит на свежеокрашенный забор. Достаёт телефон, открывает контакт Данила. Набирает: «Данил, мне нужен адрес Ильи». Смотрит на сообщение. Стирает. Слишком резко. Данил спросит почему, и придётся объяснять, а объяснять Слава не умеет — ни в сообщениях, ни вживую, что уже доказано. Напишет позже. Когда придумает, что именно говорить. Убирает телефон. Берётся за кисть.ΩΩΩ
Гена принимает работу молча. Обходит забор, смотрит, кивает. Достаёт из куртки конверт, протягивает Славе. — За сегодня и за забор. — Пауза. — В следующие выходные придёшь? — Приду. — Хорошо. — Гена уже разворачивается, но останавливается. Смотрит на Славу. — Ты это... поешь сегодня нормально. Не на бегу. Слава смотрит на него. — С чего вдруг? — Да ни с чего. — Гена пожимает плечами. — Просто вид у тебя такой. Как у человека, который с утра не жрал. Слава не ел. Гена прав. — Поем, — говорит он.ΩΩΩ
Кафе «Быстро» у автовокзала не то место, куда идут за атмосферой. Грязноватые столы, пластиковые стулья, меню на ламинированном листе, засаленном по краям. Зато сытно, дёшево и близко от рынка. Вот все три причины, по которым Слава заходит сюда каждые выходные после смены, когда нет сил думать об ужине. Лена — официантка, немолодая, с усталыми глазами и быстрыми руками видит его от входа и уже кивает на привычный столик у окна. Слава садится, даже не открывая меню. Через пять минут перед ним стоит борщ, котлета с пюре и стакан компота. И кусок хлеба. Лишний, положенный так, будто случайно. Как всегда. Слава ест. Смотрит в окно на автовокзал: люди с сумками, маршрутки, голуби на асфальте. Обычный вечер, обычный город, которому нет никакого дела до того, что у него в голове. Борщ горячий, котлета — так себе, компот сладкий. Нормально. Он достаёт телефон. Переписка с Ильёй. Всё то же самое: его сообщение последним, серая галочка, тишина. Слава убирает телефон. Доедает молча. Лена забирает тарелки, не спрашивает ни о чём — тоже умеет молчать рядом, это её достоинство. — Спасибо, — говорит Слава, оставляя деньги на столе. — Приходи, — говорит Лена. — В следующий раз борщ будет лучше. Сегодня свёкла подвела. Слава почти улыбается. Вываливается на улицу. Вечер, майский ветер, запах асфальта после дождя. Он стоит у входа, думает: написать Данилу сейчас или дойти до дома сначала. Телефон вибрирует. Миша. — Слав. Максим пропал.ΩΩΩ
— Когда? — спрашивает Слава. — Со вчерашнего вечера. Мать его звонила, спрашивала. Я думал, может, у тебя? — Нет. — Слава останавливается посреди тротуара. Мимо проходит женщина с коляской, обходит его, смотрит недовольно. Слава не замечает. — Родители опять? — Похоже. Мать сказала, отец вчера пришёл… Ну, ты понимаешь в каком состоянии. Поорали. Максим хлопнул дверью и ушёл. С тех пор телефон берёт через раз. — Ясно. — Слава уже разворачивается. — Знаю, где он. — Слав, — говорит Миша. — Там же, да? — Там же. Пауза. — Осторожнее. Это место — то ещё. — Знаю. Слава убирает телефон и идёт на остановку.ΩΩΩ
Завод «Прогресс» стоит на самой окраине — там, где город постепенно заканчивается и начинается что-то другое, безымянное: пустыри, гаражи, редкие фонари, которые горят через один. Ржавый забор с дырами, через которые давно уже лазят все кому не лень. Облупленные стены, сплошь покрытые граффити: слои на слоях, старые надписи проступают сквозь новые, как слои чужих историй. Выбитые окна смотрят на улицу пустыми глазницами. Где-то внутри гуляет сквозняк, и от этого кажется, что здание дышит. Слава был здесь однажды, почти год назад, когда искал Максима в первый раз. Тогда дал себе слово: «больше не возвращаться». Место нехорошее: темно, сыро, и люди здесь бывают разные — в основном те, которым идти больше некуда. Слава таких людей не осуждает. Просто не любит это место. Но вот снова. Он пролезает через дыру в заборе. Холодный и ржавый металл оставляет рыжие следы на куртке. Идёт через двор, где в темноте угадываются очертания каких-то конструкций, не понять каких. Под ногами хрустит битое стекло и мелкий щебень. Первый цех — прямо, потом налево, в дальний угол. Слава помнит.ΩΩΩ
Максим сидит именно там. На куче старых досок, в куртке с поднятым воротником, ссутулившись так, что кажется меньше, чем есть. Телефон в руках, экран светится в темноте. Услышав шаги, поднимает резко, как зверь, которого застали врасплох, голову. Потом видит, кто пришёл, и плечи опускаются. Глаза красные. Не от слёз — просто не спал. Слава видит разницу. — Я знал, что ты найдёшь, — говорит Максим. Голос хрипловатый, севший — или от холода, или от того, что долго молчал. — Ну, — Слава оглядывается, находит место рядом — доски, которые выглядят достаточно надёжно, чтобы выдержать его вес, — и садится. Снимает с плеча пакет, который взял по дороге в ларьке. Достаёт две банки пива, одну протягивает Максиму. — Рассказывай. Максим смотрит на банку. Берёт. Открывает — пшик, пена на пальцах. Вытирает о штаны. — Не знаю, с чего начать. — С начала. Максим молчит секунду. Потом начинает — сбивчиво, с паузами, иногда возвращается назад и поправляет себя, как человек, который ещё не разобрался в собственной истории. Отец пришёл вчера после обеда — уже нехорошо, это было видно сразу. Мать попыталась увести его на кухню, поговорить тихо, но тихо не получилось. Слова были те, которые лучше не произносить вслух, — про деньги, про то, что Максим нахлебник, про то, что бокс — это не профессия и никогда ею не станет, про то, что в его возрасте отец уже работал на заводе и содержал семью. — Он это каждый раз говорит, — говорит Максим. — Про завод. Как будто я должен ему что-то за это. Слава пьёт пиво. Смотрит в выбитое окно, за которым темнеет небо — синее, почти фиолетовое, с первыми звёздами. — А ты что? — Ничего. Молчал сначала. Потом не выдержал, высказался. — И? — И он сказал, что я... — Максим останавливается. Сжимает банку сильнее. — Ну, в общем, что я позор семьи. Что мать на него из-за меня смотрит как на чужого. Что это я во всём виноват. Слава не говорит ничего. Не потому что нечего, а потому что слова сейчас не нужны — Максиму нужно просто выговориться, вытащить это из себя наружу, на воздух, где оно станет меньше. — Я ушёл, — говорит Максим. — Просто взял куртку и ушёл. Мать звала — не обернулся. Наверное, зря. — Не зря, — говорит Слава. Максим смотрит на него. — Правда? — Правда. Иногда лучше уйти, чем остаться и сказать что-то, о чём потом жалеть будешь. — Слава делает глоток. — Ты сюда пешком? — На автобусе до окраины, потом пешком. Тут тихо. — Максим оглядывается по сторонам — на ржавые станки, на граффити, на разбитое стекло под ногами. — Странно, да? Прихожу сюда, когда надо побыть одному. Тут хоть никто не лезет. — Понимаю. — Ты тоже куда-то уходил? Когда было плохо? Слава думает. — На набережную, — говорит он. — Бегал. Пока не отпускало. Максим кивает. Они сидят молча какое-то время — просто сидят в старом цеху, где пахнет ржавчиной и сыростью, и пьют пиво, и за окном темнеет небо над Тверью, и где-то далеко гудит последний автобус. — Домой вернёшься? — спрашивает Слава наконец. — Не знаю. Не хочу пока. Может, завтра, когда он проспится. — Ночевать здесь точно не будешь. — Слава встаёт, убирает пустую банку в пакет — просто привычка. — Поедешь ко мне. Мать не против, я скажу. Максим смотрит на него снизу вверх. В глазах что-то такое — не благодарность даже, а что-то тише и серьёзнее. — Слав... — Не благодари. Просто вставай. Максим встаёт. Одёргивает куртку, прячет телефон в карман. Они идут через цех — шаги гулко отдаются под высокими потолками, эхо уходит куда-то в темноту. Слава идёт первым, Максим чуть сзади. У выхода Максим говорит: — Ты завтра в зал? — Завтра. — Слава толкает дверь плечом — та скрипит, поддаётся. — Фингал сошёл. Пора возвращаться. Максим выходит следом, и Слава замечает, как что-то в нём меняется — плечи расправляются, шаг становится чуть живее. Как будто одно это слово — «завтра» — что-то включило. — Там без тебя всё не так, — говорит Максим, пока они идут через двор к забору. — Кибер совсем обнаглел, пока тебя не было. Выёбывался на всех подряд, на молодых особенно. — И что? — И Виктор Бурьян его на спарринг вызвал. — В голосе Максима появляется то, что можно назвать только тихим торжеством. — Кибер сначала выпендривался, конечно. А потом Виктор его за минуты три так размазал, что тот потом час молчал. Вообще ни слова. Слава усмехается — коротко, непроизвольно. Бурьян - старший в зале, авторитет. И не просто так. Настоящий гигант — 195 см, 110 кг мышц. Лысый, с бородой и шрамом через всё лицо. Руки — как брёвна. Голос громкий, хриплый. Суровый, но справедливый дядька. Не терпит слабости, но уважает честность. В зале — закон. За его словом все стоят. Жизнь не то, чтобы простая: бывший заключённый. Отсидел три года за драку — защищал сестру. Вышел, нашёл Ивана Петровича, начал тренироваться. Теперь работает охранником, но душой — боксёр. Виктор — единственный, кого Слава немного боится. — Заслужил. — Ну! Я и говорю. — Максим лезет в дыру забора — неловко, цепляется рукавом. Слава придерживает металл. — Спасибо. В общем, народ скучает. Ещё Иван Петрович сказал — усиленный режим до отборочных. На следующей неделе уже. — Знаю. Буду. Они выходят на улицу. Воздух холодный, майский, тот особый холод, который бывает только в начале мая, когда днём уже тепло, а ночью напоминает, что весна ещё не закончилась. Фонарь на углу мигает. Где-то лает собака. Слава идёт и думает: завтра зал, Иван Петрович, извинения за набережную — это давно надо было сделать. На следующей неделе уже отборочные, значит, режим с сегодняшней ночи. Надо поговорить с Данилом насчёт Ильи, найти его, объяснить… Телефон вибрирует. Слава смотрит на экран. Данил. Он останавливается. Что-то сжимается внутри — не страх, но похожее. Данил не звонит просто так и не звонит поздно вечером без причины. Берёт. — Данил. — Слава. — Голос короткий, без предисловий, без «привет». — Илье нужна помощь. Приезжай. Пауза — секунда, не больше. — Адрес, — говорит Слава.
