Два берега

      Проходит десять дней. Десять дней — это не срок, Илья знает это лучше, чем кто-либо. Это не победа и не финишная черта, это просто десять дней, каждый из которых он прожил отдельно от предыдущего, потому что думать о них вместе — слишком много сразу. Данил как-то сказал ему: не думай о месяце, думай о сегодня. Илья тогда кивнул, не веря особо. Сейчас понимает, что другого способа нет.       Десять дней — это утро с кружкой чая у окна квартиры Данила, потому что домой он пока не вернулся, не готов. Это звонки от Светы, на которые он иногда отвечает, а иногда нет. Это практика в детской библиотеке, где дети из третьего класса читают вслух по очереди, и Илья слушает, и кивает, и думает о том, что вот это — настоящее, вот это он умеет, вот это у него не отнять.       Это Слава, который возвращается каждый вечер, как обещал.       Не каждый вечер получается хорошо. Бывают дни, когда Илья молчит и смотрит в стену, и Слава сидит рядом и тоже молчит, и это нормально, они оба привыкли к тишине. Бывают дни, когда Илья злится — не на Славу, просто злится, на себя, на тело, которое всё ещё помнит и требует — и тогда говорит что-то резкое, и Слава не обижается, просто ждёт, пока пройдёт. Бывают дни, когда почти хорошо — когда они идут по набережной и разговаривают о чём-то не важном, о кино или о том, что Максим наконец помирился с отцом, и Илья думает: вот, так и должно быть, вот это и есть жизнь без. Но тело помнит.       Это самое страшное, что Илья понял за эти десять дней — что тело не забывает. Не потому что хочет, не потому что ему нравилось. Просто оно привыкло, встроило это в себя как необходимость, как воздух или сон, и теперь требует с той же тупой настойчивостью, с которой требует есть, когда голодно.       Илья не хочет к Марку. Тело хочет туда, где отпускает.       Это разные вещи. Илья только сейчас начинает понимать, насколько разные — что между «я хочу» и «мне нужно» лежит пропасть, и что раньше он эту пропасть не видел, думал, что это одно и то же, думал, что, если идёт — значит хочет.       Не хочет. Никогда не хотел.

ΩΩΩ

      На одиннадцатый день Марк пишет первым. Как ты?       Два слова. Илья смотрит на экран несколько секунд, потом убирает телефон в карман. Идёт в библиотеку. Проводит занятие. Возвращается. Достаёт телефон — сообщение всё там, никуда не делось, ждёт, как умеет ждать Марк — терпеливо, без напора, зная, что время работает на него.       На следующий день — звонок. Илья видит имя на экране, смотрит на него, пока телефон вибрирует, потом кладёт лицом вниз на стол. Звонок заканчивается. Через три минуты — снова. Илья снова не берёт.       Потом — тишина на два дня, и в этой тишине что-то почти спокойное, почти похожее на то, как бывает, когда угроза ушла. На третий день Илья выходит из библиотеки после практики — серый день, не холодно, но сыро, май доделывает своё дело вполсилы — и видит Марка у ступенек.       Тот стоит, прислонившись к столбу фонаря, с сигаретой в руке, и смотрит на Илью с той полуулыбкой, которая не означает ничего хорошего и никогда не означала. Длинный, тонкий, в куртке не по погоде — лёгкой, открытой. Волосы выцветшие, как всегда. Серые глаза смотрят куда-то мимо и одновременно прямо в тебя.       — Давно не виделись, — говорит он.       Голос тихий, спокойный. Марк никогда не повышает голос. Это одна из вещей, которые Илья понял поздно: что тихий голос может быть опаснее громкого.       — Случайно? — спрашивает Илья.       Марк затягивается. Выпускает дым в сторону.       — Ну что ты. Просто шёл мимо.       Он не шёл мимо. Библиотека стоит в тупике, сюда не ходят случайно, сюда приходят специально. Илья знает это, Марк знает, что Илья знает — и всё равно говорит «просто шёл мимо», потому что ему нравится эта игра, нравится держать человека в той точке, где тот не может ни поверить, ни обвинить.       — Мне надо идти, — говорит Илья.       — Куда спешишь? — Марк не двигается с места, не загораживает дорогу, просто стоит и смотрит. — Выглядишь устало, Илюш.       — Не называй меня так.       — Хорошо, — говорит Марк. Легко, без обиды. — Как скажешь.       Пауза. Где-то за углом проехала машина, прошуршала по мокрому асфальту. Сырой воздух, запах дождя, который был час назад и ушёл, не «додождив».       Илья стоит на ступеньках и понимает, что надо просто идти. Просто сойти вниз и повернуть направо, и не смотреть, и не разговаривать, и это всё, это единственное, что нужно сделать прямо сейчас. Ноги стоят.       Не потому что он хочет разговаривать с Марком. Не потому что скучал или рад видеть. Просто тело узнало — по голосу, по лицу, по запаху сигаретного дыма, который всегда одинаковый, — и отреагировало раньше, чем голова успела сказать «нет». Как собака Павлова, думает Илья с отвращением к себе. Выработанный рефлекс.       — Десять дней — хороший результат, — говорит Марк тихо, и в голосе нет издёвки, скорее что-то похожее на настоящее. — Я серьёзно. Не каждый так может.       — Заткнись, — говорит Илья.       — Ладно, — говорит Марк.       Молчат. Марк докуривает сигарету, бросает окурок, смотрит на Илью. Спокойно, без спешки. Он умеет ждать.       — Ломает? — спрашивает он наконец.       Из рта Ильи не было произнесено ни единого слова.       — Я же вижу, — говорит Марк. — Не обязательно говорить. Я просто вижу.       И это самое страшное. Что Марк действительно видит. Потому что знает, как это выглядит изнутри, потому что сам такой же и всегда был, и это единственное, в чём они со Славой с Данилом не похожи на Марка — они не знают этого изнутри. Марк знает.       — У меня есть, — говорит он. Просто. Как предлагают зонт, когда идёт дождь. — Если нужно.       — Не нужно, — говорит Илья.       — Хорошо, — говорит Марк. Без давления, без уговоров — просто принимает к сведению и смотрит дальше. — Я здесь, если что. Ты знаешь.       Илья сходит со ступенек. Поворачивает направо. Идёт, не оглядываясь — быстро, почти бегом, хотя бежать незачем, Марк не идёт следом, никогда не идёт следом, он просто стоит и знает, что если не сейчас — то потом.       Илья идёт по мокрому асфальту и думает: я не хочу туда. Я не хочу к нему. Я хочу домой, к Славе, хочу сидеть на кухне и пить чай и не думать об этом.       Тело думает о другом. И в этом зазоре — между тем, чего хочет он, и тем, чего хочет тело, — живёт что-то тёмное и упрямое, что не исчезает от десяти дней и не исчезнет от двадцати, и с которым Илья пока не знает, что делать, кроме как идти вперёд и надеяться, что ноги дойдут туда, куда надо.       Он достаёт телефон. Пишет Славе.

Ты скоро?

      Ответ приходит через минуту. Уже еду.       Илья убирает телефон. Идёт дальше, не оглядываясь.

ΩΩΩ

      Слава приезжает раньше, чем обычно.       Отборочные позади, режим чуть отпустил, и Иван Петрович сегодня отпустил всех на час раньше — без объяснений, просто махнул рукой, что на него не похоже, но никто не стал уточнять. Слава переоделся быстро, вышел на улицу и поехал.       Подъезд Ильи он знает уже наизусть — пятиэтажка на Советской, третий от угла, домофон с кнопкой, которую надо держать две секунды иначе не срабатывает. Слава идёт со стороны остановки, срезает через двор, где старушки на лавочке провожают его взглядом как всегда — оценивающе, без симпатии, — и видит человека у подъезда.       Тот стоит спиной, прислонившись к стене рядом с дверью. Длинный, тонкий, в светлой куртке. Курит. Никуда не спешит — стоит так, как стоят люди, которые пришли и знают, что дождутся.       Слава замедляет шаг.       Что-то в фигуре — в том, как тот держится, в какой-то особенной расслабленности, которая не расслабленность, а её имитация — цепляет сразу, ещё до того, как Слава успевает понять, что именно не так.       Человек оборачивается, как будто почувствовал взгляд. Смотрит на Славу. Серые глаза, глубоко посаженные, смотрят с тем выражением, которое Слава не может опознать сразу, но узнаёт нутром — так смотрят люди, которые привыкли оценивать, привыкли видеть в каждом встречном либо угрозу, либо ресурс, и быстро решают, что перед ними.       Слава останавливается у подъезда.       — К кому? — спрашивает незнакомец. Голос тихий, ровный, почти любезный.       — Не твоё дело, — говорит Слава.       Незнакомец смотрит на него ещё секунду. Потом улыбается — и в этой улыбке что-то такое, что Слава не может назвать точным словом, но чувствует сразу: не тепло, не насмешка, а что-то между, что-то, что существует только для того, чтобы держать собеседника чуть ниже себя.       — Ты к Илье, — говорит он. Не вопрос.       Слава смотрит на него.       — А ты кто? — спрашивает он.       — Марк, — говорит тот просто. — Старый друг.       Слава стоит. Имя он слышит впервые вслух — не из чьих-то уст, не в разговоре — просто так, произнесённое самим, спокойно, как называют себя люди, которым нечего скрывать, хотя скрывать есть что, и много. Что-то в груди становится холодным и очень тихим.       — Давно знакомы? — спрашивает Марк, и в голосе — лёгкий интерес, вежливый, почти светский, как будто они встретились на вечеринке, а не у чужого подъезда.       — Достаточно, — говорит Слава.       — Он рассказывал про меня?       — Это не твоё дело.       Марк затягивается. Выпускает дым медленно, смотрит на Славу с тем же спокойствием. Абсолютно непробиваемым, как у человека, которого давно не задевает ничего внешнее, потому что он давно живёт где-то глубже, куда не достать.       — Ты боксёр, — говорит он, глядя на руки Славы — на костяшки, на мозоли. — Видно.       Слава не отвечает.       — Илья любит... интересных людей, — усмехается Марк. Пауза между словами — маленькая, почти незаметная, но она там есть, и в ней что-то, что Слава слышит даже если не понимает. — Это хорошо. Ему нужны люди, которые его понимают. — Ещё одна пауза. — Вопрос только, надолго ли.       — Что ты имеешь в виду? — говорит Слава тихо.       Марк смотрит на него. Улыбается снова — той же улыбкой, от которой хочется сделать одно конкретное движение рукой, короткое и точное, и Слава знает, что умеет делать такие движения лучше большинства людей.       Не делает.       — Ничего особенного, — говорит Марк. — Просто он сложный. Не все с этим справляются. Ты же знаешь, наверное, уже.       — Знаю, — говорит Слава.       — И всё равно здесь.       — Всё равно здесь.       Марк смотрит на него чуть дольше, чем нужно для вежливого разговора. Что-то в его взгляде меняется — совсем немного, почти неуловимо, как будто он увидел что-то, чего не ожидал увидеть, и убрал это обратно за ту поверхность, которую показывает людям.       — Хорошо, — говорит он наконец. Бросает окурок, не глядя, на асфальт. — Значит, надолго.       Разворачивается и уходит не торопясь, руки в карманах, той же расслабленной походкой, которая не расслабленность. Не оглядывается.       Слава стоит у подъезда и смотрит ему вслед, пока тот не сворачивает за угол и не исчезает.       Потом смотрит на свои руки.       Костяшки белые — оказывается, он сжимал кулаки, не заметил когда. Разжимает медленно. Делает выдох. Он не знает про Марка ничего конкретного — ни деталей, ни истории, только имя, только то, что Данил сказал в двух словах, только то, что он сам додумал по этим двум словам. Но что-то, что живёт не в голове, а ниже, в том месте, где тело понимает раньше ума — это что-то говорит ему отчётливо и без лишних слов.       Этот человек опасен. Он тихий, он вежливый, он улыбается правильной улыбкой и говорит правильным голосом. Опасен именно поэтому. Потому что такие люди не подходят с ножом — они просто стоят рядом и ждут, когда ты сам войдёшь в открытую дверь.       Слава набирает код домофона. Держит кнопку две секунды. Дверь открывается.

ΩΩΩ

      Илья открывает дверь раньше, чем Слава успевает постучать — стоит в проёме, в свитере и носках, с кружкой в руке, и по лицу сразу видно, что что-то случилось. Не катастрофа, но что-то — тот особый вид усталости, который бывает не от физической нагрузки, а от того, что долго держался.       Смотрит на Славу. Слава смотрит на него.       — Заходи, — говорит Илья.       Слава заходит. Снимает куртку, вешает на крючок. Проходит на кухню — туда, где они обычно сидят, где есть два стула и окно с видом на соседний двор. Садится.       Илья садится напротив. Держит кружку двумя руками — греется или просто держит, есть за чем держаться.       Молчат.       — Ты видел его, — говорит Илья наконец. Не вопрос.       — Да, — говорит Слава.       — Он назвался?       — Марк.       Илья кивает. Смотрит в кружку. Что-то в плечах опускается: не расслабление, а что-то другое, как бывает, когда ждёшь удара и понимаешь, что его не будет, но тело ещё не совсем поверило.       Слава смотрит на него. — Это тот самый Марк? — спрашивает он.       Просто так. Ровно, без нажима, без той особенной интонации, которая означает «я уже всё решил и жду подтверждения». Просто спрашивает.       — Да, — говорит Илья.       Пауза.       — Он сам пришёл, — говорит Илья. — Я не звал. Утром написал, я не ответил. Потом позвонил — я не взял. Потом — просто появился у библиотеки. Он умеет находить.       Слава молчит.       — Я ничего не сделал, — говорит Илья, и в голосе — не оправдание, а что-то более усталое, что-то, что уже много раз объясняло себе то же самое. — Ушёл. Написал тебе.       — Знаю, — говорит Слава.       — Ты не злишься?       Слава думает. По-настоящему — не для вида, не чтобы казаться спокойным.       — Нет, — говорит он. — На тебя — нет.       Илья смотрит на него. В глазах что-то — не облегчение ещё, просто первый шаг к нему.       — Слава, — говорит он.       — Что.       — Он... — Илья останавливается. Смотрит в окно, где двор, где дети на качелях, где обычная жизнь, которая продолжается совершенно без его участия. — Я должен тебе сказать кое-что. Не всё. Но — кое-что важное. Чтобы ты понимал, с чем именно я имею дело. Не с кем, а с чем.       — Говори, — говорит Слава.       Илья ставит кружку на стол. Смотрит на свои руки.       — Марк не просто поставщик, — говорит он. Голос ровный, почти безразличный. Так говорят, когда слова уже столько раз прокручены внутри, что стёрлась внешняя оболочка, осталась только суть. — Он умеет делать так, что ты чувствуешь себя должным. Не деньгами — другим. Он даёт, и ты понимаешь, что за это придётся платить, но в тот момент тело уже не твоё, и ты соглашаешься, потому что иначе — ломка, и это хуже всего, что ты можешь себе представить. — Пауза. — Я соглашался много раз. Это было не моим выбором и одновременно моим, и я до сих пор не знаю, как это правильно называть. Знаю только, что это было и что я хочу, чтобы этого больше не было.       Слава сидит неподвижно. Смотрит на Илью: не перебивает, не двигается, просто держит то, что тот кладёт на стол между ними, — держит, как держат что-то тяжёлое, когда понимают, что если отпустить — упадёт.       — Сегодня он стоял у библиотеки, — продолжает Илья, — и говорил тихим голосом, и улыбался, и спрашивал, ломает ли меня. И я стоял и знал, что надо уйти, и не уходил, потому что тело узнало его раньше меня и отреагировало. Это — самое страшное. Что я уже не хочу, но тело ещё помнит.       Тишина.       За окном один из детей упал с качели — не сильно, встал сразу, но заплакал. Кто-то подбежал, поднял, унёс. Жизнь продолжается.       Слава долго молчит. Он мог бы сказать что-то быстро — что-то правильное, что-то, что звучало бы как поддержка. Не говорит. Ждёт, пока чувства осядут.       — Слава…. — говорит Илья тихо. — Скажи что-нибудь.       Слава смотрит на него. На бледное лицо, на руки, которые снова взяли кружку, которые сейчас держат её слишком крепко для человека, которому не холодно.       — Я не буду за тебя решать, — говорит он наконец. — Что делать с Марком, как с этим справляться, когда идти за помощью — это твоё. Я не знаю лучше тебя, как это устроено внутри, и не буду делать вид, что знаю.       Илья смотрит на него.       — Но я буду рядом, — продолжает Слава, — пока ты решаешь сам. Не пока решаешь правильно. Пока решаешь. Это ещё не признание, но уже что-то близкое и неуловимое.       — Это разные вещи, — говорит Илья тихо.       — Да, — говорит Слава. — Разные.       Илья смотрит на него долго — проверяет, как он всегда проверяет, нет ли где-то за словами усталости или терпения на излёте, нет ли той точки, после которой человек говорит «я старался, но больше не могу».       Не находит.       — Ты видел его, — говорит Илья наконец. — И всё равно зашёл.       — Я обещал вернуться, — говорит Слава просто.       Илья смотрит на стол. На кружку. На свои руки, которые держат её.       — Он сказал что-нибудь? — спрашивает он. — Когда вы разговаривали.       — Спрашивал, надолго ли я, — говорит Слава.       — И что ты ответил?       Слава смотрит на него прямо.       — Что надолго.       Илья кивает. Медленно, как кивают, когда слова доходят не сразу, а проходят сначала через что-то — через недоверие, через усталость, через все предыдущие разы, когда говорили похожие слова и не оставались.       — Ладно, — говорит он тихо.       Слава встаёт. Идёт к плите, берёт чайник, проверяет — пустой, наполняет, ставит. Достаёт из шкафа две кружки — где что лежит, он уже знает. Молчит.       Илья смотрит на него со стула — на широкие плечи, на руки, которые делают простые кухонные движения с той же спокойной точностью, с которой делают всё остальное, — и думает о том, что вот это, может быть, и есть то самое. Не красивые слова и не обещания. Просто человек, который знает, где стоят кружки, и ставит чайник, потому что обещал вернуться — и вернулся. Илья не думает, он делает. Всё ещё рано для признания. Но…       «Я с ним переспал, так что думаю, это можно…»       Илья молча подходит к Славе со спины и обнимает его. Робко. Руки начинают трястись, в глазах блеск от слёз. Илья убирает их одним простым морганием. Слава замирает. Сам не может поверить в ту сцену, которая происходит на кухне. Медленно берёт руки Ильи и убирает их от себя. Поворачивается, видит покрасневшие глаза Ильи. Слава понимает, что делает всё правильно. Он нужен Илье.       «Насколько это будет правильно? К чёрту…»       Слава обхватывает лицо Ильи, устанавливая зрительный контакт… и накрывает его губы своими. Уверенно. Не ожидает того, что Илья ответит на поцелуй, но тот отвечает практически сразу же. В этом поцелуе нет страсти, в нём все невысказанные чувства, которые переполняют обоих. Слава может много раз говорить: «Я приду». Слава может много раз приходить, отвечая за свои слова. И этот поцелуй закрепляет самую главную мысль Славы: «Я его выбрал. Я буду его защищать. Я убью любого, кто будет… Блядь, убью любого за него. Я хочу, чтобы он это знал».       Чайник закипает. Это отрезвляет, после пьянящего поцелуя. Слава снова смотрит на Илью, уши которого горят огнём.       – Слава, ты только что…       Слава отворачивается. Он не хотел, чтобы Илья видел его довольное лицо. Лицо человека, который не только победил на отборочных, но и сделал главную победу в своей жизни. И именно поэтому ничего не отвечает: голос выдаст его состояние. Он молча разливает чай. Ставит кружку перед Ильёй. Садится обратно.       За окном дети снова на качелях — тот, который упал, тоже вернулся, качается как ни в чём не бывало.       Они сидят и пьют чай, и за окном вечер, и это просто это тоже что-то значит.              

ΩΩΩ

Марк идёт домой через парк. Не спешит — он никогда не спешит, это одна из вещей, которые он выработал в себе сознательно, потому что спешка выдаёт, а выдавать себя он не любит. Руки в карманах, голова чуть опущена, сигарета в зубах — последняя в пачке, надо будет зайти в ларёк.       Боксёр оказался неожиданным. Марк думал — какой-нибудь одногруппник, однокурсник, кто-то из тех мягких, книжных людей, которых Илья умеет находить и которые умеют на него смотреть с восхищением. Таких Марк не боится. Таких он понимает. Этого же типочка — не совсем.       Он смотрел на Марка без страха и без агрессии, что уже само по себе редкость, потому что люди обычно выбирают одно из двух. Просто стоял и смотрел — тяжело, спокойно, как смотрят на что-то, что уже оценили и про что уже всё решили. И сказал «надолго» таким голосом, как будто это не слова, а факт природы — солнце встаёт на востоке, Волга течёт в Каспийское море, я надолго.       Марк затягивается. Выпускает дым.       «Похуй».       Он сворачивает на свою улицу — тихую, с липами вдоль тротуара, которые сейчас в молодой листве, светло-зелёной, почти прозрачной на свету. Красиво, если смотреть. Марк иногда смотрит. Реже, чем раньше.       Раньше он вообще был другим.       Это смешно звучит — «раньше был другим», так говорят люди, которые хотят оправдаться, хотят, чтобы им сказали: ты хороший, просто жизнь так сложилась. Марк не хочет оправдания. Он просто помнит. Как факт, без эмоций почти.       В семнадцать лет он читал Камю и думал, что понимает абсурд. В восемнадцать попробовал впервые — случайно, на чужой вечеринке, от скуки больше, чем из интереса — и понял, что не понимал ничего. Что вот оно, вот настоящее, вот то, после чего всё остальное становится плоским и ненастоящим, как декорации в школьном спектакле.       Потом стало труднее обходиться без. Затем невозможно.       Марк не помнит точно, когда именно он перестал быть человеком, который употребляет, и стал человеком, который существует между дозами. Это происходит не в один момент — это происходит медленно, как темнеет вечером: сначала просто чуть менее светло, потом ещё чуть, потом оглядываешься и понимаешь, что уже ночь, и не можешь назвать минуту, когда это случилось.       Он поднимается к себе. Однушка на третьем этаже, ключ немного заедает. «Надо бы починить». Заходит. Матрас, кальян в углу, на столе беспорядок, который давно стал просто интерьером. Садится. Смотрит в потолок.       Илья держится уже больше десяти дней.       Марк знает. Он всегда знает — по тому, как звонит, как не звонит, по тому, каким голосом отвечает, когда всё-таки берёт трубку. Десять дней — это хороший результат, он не солгал тогда у библиотеки. Это правда хороший результат.       Он тянется за телефоном. Открывает переписку с Ильёй. Последнее его сообщение — три недели назад, «не отвечай, если не хочешь». Марк тогда ответил: «Ладно». И не писал. Почти держался. Почти.       Потому что сегодня написал. И позвонил. И пришёл к библиотеке.       Марк закрывает переписку. Смотрит в потолок снова.       Он не хотел делать Илье плохо — это важно, это единственное, в чём он уверен, хотя уверенность эта горькая и ничего не меняет. Он познакомился с ним на философии, и Илья был такой — живой, любопытный, смотрел на мир как будто тот ему что-то должен в хорошем смысле, как будто был уверен, что мир приготовил для него что-то интересное, надо только дождаться. Марку тогда казалось, что рядом с таким человеком он тоже станет чуть более живым.       Так оно и было. Некоторое время. Потом он протянул бумажку.       Не потому что думал о последствиях. Он вообще о них не думал, потому что люди в его состоянии не думают о последствиях, они думают только о том, что сейчас, только о том, что рядом. Просто рядом был Илья, и Марку хотелось поделиться — единственным, что у него оставалось настоящего, единственным, что он знал точно, что работает.       Это не оправдание. Марк это знает. Он достаточно умён, чтобы знать, что это не оправдание — что намерение не отменяет последствий, что «я не хотел» ничего не значит, когда человек сломан.       Просто объяснение.       Он встаёт. Идёт к окну, смотрит на улицу — на фонарь, на мокрый асфальт, на кошку, которая переходит дорогу медленно и с достоинством, как будто знает, что машины подождут.       «Боксёр сказал «надолго»».       Марк думает об этом — стоит у окна и думает, и что-то в этом слове, в том, как оно было сказано, задело что-то, чего он давно не трогал, что уже почти забыл, что вообще у него есть.       Илья заслуживает кого-то, кто скажет «надолго» и будет иметь в виду именно это. Марк стоит у окна. Кошка перешла дорогу и исчезла в темноте между домами.       Он достаёт телефон. Смотрит на переписку с Ильёй долго — на «не отвечай, если не хочешь», на своё «ладно», на всё, что было до и после.       Убирает телефон.       Идёт в угол комнаты, где под матрасом то, что осталось на сегодня.       Это не оправдание.       Просто — он не умеет иначе. Потому что уже забыл, как. Он загубил свою жизнь. И хотел оказаться за чертой не один. Но он не учёл того факта, что в отличии от него – у Ильи есть опора. И он не сломается, пока не сломается опора.