Full dark, no stars

Его язык кажется то неестественно тусклым, сероватым (несвежим), то наоборот — отчаянно, скарлатинно красным. Кажется, это из-за кровавой слюны. А каждый тут носит то, что заслужил — это Вокс имеет в виду. Аластор, скорее, позволяет Воксу проводить время с ним, пока он напивается. Он напивается усердно, но достаточно пьяным никогда не бывает. Аластор наблюдает за ним светящимися глазами из-под полуприкрытых век, так сладко, но Воксу на самом деле сложно понять, что именно это означает. Всякий раз, когда Аластор отпивает виски, зубы его стукаются о бокал с мелодичным, нежным звуком. Вокс без труда узнал голос — он восхищался им, будучи ребенком, но, на самом деле в глубине души, у него нет уверенности, что Аластор когда-то был человеком. Он естественен, и, несмотря на свою мертвенность, несмотря на болезненную улыбку, он не выглядит покалеченным. Абсолютная темнота, сладость и темнота, конфета с туберкулезом. С тем же успехом Аластор мог родиться этим существом. В сущности оно вполне биологично — и даже глубже, жизнь и смерть пахнут кровью в равной степени. Аластору редко интересно, что там Вокс болтает, но иногда он показывает, что все запоминает. И он почти ничего не говорит о себе. Вокс считает факты, на данный момент их четыре. Аластор был радиоведущим, у него был дом в лесу, он любил охоту, и свои убийства он называл убийствами сладострастия, но сделать из этого однозначные выводы трудно — насильник, скрывавший преступления? Не слишком похож. Ревнивец? Раздают ли ревнивцам подобные зубы, острые, как лезвия, отвратительные и прекрасные зубы? Аластор не отвечает на вопросы прямо, а если он в настроении, то может изящно перевести тему и проболтать пару часов о вещах, которые вообще ничего не значат. Если он не в настроении, он просто склоняет голову набок и смотрит слаще. Иногда он говорит Воксу грубые вещи, такие, какие бы он никому не позволил, но Аластору почему-то позволяет. Только один единственный раз их разговор кажется Воксу в достаточной степени (в нужной, необходимой степени) откровенным. Аластор пьет уже долго, а Вокс все возится с единственным стаканом — удается только смачивать язык. Язык, член и сердце — чем больше пользовался, то и осталось плотским в этом странном мире. Аластор вдруг спрашивает его: — Когда ты убивал, ты испытывал сладострастие? Аластор ни о чем не говорит прямо, у него несколько нарочитая речь, но в данном случае Вокс сразу понимает, что он имеет в виду. Иногда, когда Аластор хочет сказать что-то определенное, его мертвенный язык сильно нажимает на определенное слово. Сладострастие. У тебя стоял член, когда ты их убивал? Из-под век Аластора исходит тусклый, красный свет. Зрачки сейчас такие маленькие, что их почти не увидишь. Воксу становится стыдно за ответ, который ему приходит — хотя ответ стыду противоположен. Рассматривая лицо Аластора в течении пары секунд, Вокс делает вывод: врать сейчас не следует. — Нет, — он пожимает плечами. — Мне, в принципе, нравился процесс. Был в глазах свет и погас. Исчезновение. Я создал мертвеца. Это давало мне власть, понимаешь? Власть! Это ощущалось как... Аластор склоняет голову. — Как любовь? — спрашивает он, тусклый свет из-под его век становится каким-то пульсирующим, и он делает очередной глоток — зубы стукаются о стекло. Вокс теряется, нервничает — какого черта? Он так давно не ощущал ничего подобного, это как снова стать прыщавым подростком. Да он наверняка был куда старше Аластора, когда, наконец-то, умер. Черты Аластора искажены, но можно разглядеть его юность, нарочито уязвимую и хрупкую. — Нет, — говорит Вокс. — Нет, точно нет. Как... Ему нужно слово, а слов нет, все они делись куда-то. Так что Вокс, этому он научился за свою (слишком долгую) жизнь, меняет формулировку фразы. — Как-то не припомню такого. Моим любимым способом было удушение, потому что тогда можно смотреть человеку в глаза. Охуеть. Вокс не думал, что однажды обсудит это с кем-то так откровенно, так просто, наверное, это можно сделать только в аду. — Мне нравилось, что они плачут — это происходит непроизвольно. Ты чувствуешь силу, да. Возможность прервать чью-то жизнь. Но мне не нравилось настолько, чтобы у меня... — Не до приступа сладострастия, — говорит Аластор. — Да-да. Я понял тебя, можешь не продолжать. Ты думаешь, я хочу слушать твои оправдания? На этот раз его тон подчеркнуто скучающий. Кажется, он выяснил то, что хотел. — Это кажется мне странным, — говорит Аластор. — Ты убивал много, но в этом не было никакого смысла. — Ты что меня не слушал? Я убивал, чтобы продвинуться по карьерной лестнице, чтобы стать звездой! У этого был ебаный смысл! — Какой несдержанный. Мне не нравится. Он склоняет голову набок, улыбка остается прежней. Вдруг Вокс понимает: Аластор и в самом деле не видит здесь никакого смысла. Воксу всегда казалось, что уж у него-то есть мотив, отличный, крепкий мотив — ему выгодно. Но Аластор не видит здесь никакого мотива. Ничего ценного, ничего настоящего. Он считает все глупостью. С губ его, тонких, срывается короткий вздох: — Какое мещанство. Никакой глубины. В тебе нет никакой глубины, Вокс. Его новое имя, достаточно помпезное, как большая машина для нувориша, и Вокс знает, что Аластор над этим смеется. Снова нажим языком — Во-о-окс. Иногда Аластор говорит, не разжимая зубов — похоже на все эти шутки с чревовещанием, но ужасно жутко, потому что в этот момент Аластор, наконец, выглядит мертвецом. Отчасти животное, отчасти мертвец, и еще — отчасти дьявол. Нет-нет, думает Вокс, ты не понимаешь. Это моя фишка — я могу добиться чего угодно какими-угодно методами, и ты будешь моим тоже — дай только время. Дай мне собраться. Я так хотел все закончить. Мысль, пришедшая вдруг — ясная. Да, точно. Вот когда у него, блядь, стоял на смерть. — Знаешь, когда было сладострастие и вся байда? В последний вечер — да! В последний вечер у меня, блядь, колом стоял! Аластор облизывает губы, и они становятся чуть ярче. — Не будь таким грубым. Но я заинтересован. Почему? — Потому что они были мои! Потому что они согласились, потому что они отдали мне себя. Потому что вместе мы собирались войти в новую эру развлечений — наша смерть должна была стать сенсацией, храмом моей вечной славы! Я был Богом для них, Ал! Они принесли мне себя в жертву! Они хотели умереть ради меня — ради вечной славы моей. Ну и своей, конечно. Я думал, как это сделать. Думал начать стрелять по толпе, думал об этом в первую очередь, но это так не... Это не зрелище! Яд тоже, яд это скучно! Взрыв уничтожит камеры, нет, нет, нужно было нечто такое зрелищное, красивое, а еще чтобы это связало нас вместе, чтобы случилось одновременно! Понимаешь? Одновременно! Единомоментно! Да, конечно, вышло не так круто — потому что слишком рано. — Закончилось анекдотом, — говорит Аластор. — Смотри, в следующий раз будет не так смешно. — Но! Но! Даже при условии, что эта хрень не должна была упасть так скоро и мне на голову — это произошло, как я хотел! Одновременно! Боже, я забрал их с собой, как царь забирает своих слуг, ты знаешь такую традицию? Мои, мои, мои! Я трахнул их всех, понимаешь, я трахнул эту жизнь. Я стал ультимативной звездой. Но в этом и смысл звезд — самые яркие из них взрываются! Вокс обнаруживает, что расцарапал стол — чертовы металлические штуки. — Ты испытал сладострастие сейчас, — говорит Аластор. Это не совсем вопрос, хотя его тонкие брови приподняты. Вокс и в самом деле испытал, и это требует отлучки в уборную. — Так, извини! Скоро приду! Аластор смотрит ему вслед. В кабинке Вокс дрочит до исступления, и в конце, снова, искрит все тело, как и всякий раз. Оргазм — это маленькая смерть, а его большая смерть была именно электрической. А ведь он наверняка кончил, когда его ударило током? Но голову разбило так серьезно, что он не почувствовал этого. Было бы обидно не кончить, да? В тот самый последний момент. Когда Вокс возвращается, Аластор курит. Он ловко обращается со своими звериными коготками, крутит сигарету, выпускает кольца дыма. — Пока тебя не было, я обдумывал эту ситуацию. — Да? И что ты подумал? — Это так печально. Даже убийство стало массовым. Все, что можно сделать конвейерным способом, вы делаете конвейерным способом. Страдает качество. Это старческое брюзжание Аластора Вокса умиляет — о времена, о нравы! Мимика Аластора почти утеряна, поэтому Воксу сложно сказать, насколько он на самом деле раздражен или просто смеется над ним? Ха-ха-ха. Очень смешно. — Но ты, — вдруг говорит Аластор, улыбка становится шире и слаще, но по-прежнему ничего не означает. От Аластора исходит нездоровый жар, как от бешеного животного. И еще, разложение тканей производит жар или нет? — Я? — Вокс напрягается, подается вперед, так что запах крови изо рта Аластора становится тошнотворным — но Вокса больше не может стошнить. — Да, ты выбрал этот способ — электричество, потому что ты настолько боялся умирать один, Винсент! Это меня насмешило! Очень-очень-очень смешно! Ты смешной! Когти, против воли, снова впиваются в стол. — Ты такой несдержанный и такой уязвимый, — говорит Аластор. — Забавный. Он тянется с неестественной, неживой гибкостью, запрокидывает голову. — Так это то, почему ты позволяешь мне... — Бегать за мной? Отличная формулировка, просто зашибись, думает Вокс. Почему он так робеет перед Аластором? Это ему совсем-совсем не свойственно. Аластор продолжает говорить, интонация вовсе не меняется, сначала Аластор смотрит на свет, затем снова обращает свой взгляд к Воксу — взгляд слаще, чем когда-либо. — Мне нравится, что у тебя нет головы. — У меня есть голова, просто... Аластор поднимает палец. — Это не голова, Винсент. Тела, тела, тела, мне нравятся тела. Если человек нравился мне по-настоящему, если он мне искреннее-искреннее нравился, я отпиливал его голову ножовкой и выбрасывал в болото, чтобы не предаваться сентиментальным воспоминаниям. Мне нравится, что за мной ходишь ты. Можешь, пока что, ходить за мной. Только не болтай слишком много, да и вообще — голова тебе ни к чему, с ее помощью ты принимал только очень плохие решения. Между антеннами снова противно и болезненно искрит, но природу чувства, овладевающего им в этот момент, Вокс осознать не может — злость и сладострастие, одновременно, но больше каждого из них. По крайней мере, для себя Вокс именно в этот момент понимает, что такое "убийство сладострастия" и, может, поэтому впервые в чем-то понимает Аластора.