Обратный экзорцизм

      Зимняя ночь. Окраина города. Пустые улицы с грязным подтаявшим снегом. Воздух пахнет сыростью и ржавым металлом заброшенных цехов, колет легкие морозом. Один единственный фонарь в конце аллеи тускло мерцает, освещая дорогу к старой котельной. Его свет дробит глубокие тени вокруг, превращая их в зияющие провалы.       Он неторопливо идёт вдоль аллеи, с хрустом ступая по снегу в своих дорогих, но уже потрёпанных ботинках, нарушая тишину промзоны. Натан Андруз шел неторопливо, выпуская в морозный воздух струйку сизого дыма от тонкой сигареты. Его чёрная сутана, накинутая на плечи поверх темного водолазного джемпера и джинсов, резко контрастировала с унылым пейзажем. Стекла очков запотели на границе холода и тепла его тела, но он не снял их — даже размытые контуры здесь могли быть важны.       Натан сделал последнюю затяжку, швырнул окурок в сугроб, где тот с шипением погас. Он остановился в круге света под тем самым фонарем, дав себе стать идеальной мишенью. Руки он засунул в карманы джинсов, под сутаной.       — Ну что, — его голос, низкий и слегка хрипловатый от курения, разрезал морозную тишину, звуча неприлично громко. — Ты же меня ждала, да? Я чувствую, как ты облизываешься из каждой щели этой помойки. Собрала уже достаточно страха, чтобы показать рожки? Или тебе нужно, чтобы я еще помедитировал? — Он позволил себе короткую, дерзкую усмешку, и точка-родинка под его губой дёрнулась.       Он не смотрел в одну точку. Его серые глаза, холодные и оценивающие, за очками медленно скользили по фасаду котельной, по чёрным провалам окон, по груде ржавых бочек. Он давал ей время. Давал ей возможность проявиться. Выманивал.       Ветер поднял с земли вихрь колкого снега, завыв в трубах. Фонарь над головой Натан моргнул раз, другой, и на мгновение тьма сгустилась, стала почти осязаемой.       Невидимая тень скользит вдоль домов, появляясь то тут, то там, она лениво исследует нежданного гостя. Она чувствует голод, но этот мужчина пахнет иначе, чем другие.       Он чувствует. Всегда чувствует. Холод в груди — не от мороза, а от неё, от её присутствия, скользящего, как масло по нервам. Натан медленно снимает очки, складывает их и убирает во внутренний карман сутаны — зрение теперь вторично, важнее инстинкт.       — Ты не ленива, — говорит он, голос ровный, почти скучающий, — ты хищница, и ты уже оценила, насколько я не та дичь, что бежит в слезах. Ты кормишься? Отлично. Но я не пришёл устраивать спектакль для твоего удовольствия. Он не поворачивается, не выискивает её — он знает, она повсюду и нигде, ее сущность давит на воздух, на мышцы, на виски.       — Ты не притворяешься. Ты не пугаешь. Ты исследуешь. Значит, ты умна. Значит, ты уже поняла: я не священник из твоих кошмаров. Я — тот, кто вырвет тебя из этой шелухи и сожжёт заживо.       Он вынимает из-под сутаны потёртый кожаный портфель, ставит его на снег, расстёгивает молнию — внутри блестит сталь, стекло, святые символы, и пачка «Marlboro».       — Ну что, поговорим? Или сразу к делу?       Она материализуется возле стены, едва освещаемая светом. Нагое тело ничем не прикрыто, но ей не холодно – демоны не чувствуют холод. Длинные чёрные волосы прикрывают грудь, будто живые, колыхаясь на ветру. Чёрные глаза без зрачков внимательно наблюдают за мужчиной. — И о чём же ты хочешь поговорить, человек? – ей любопытно. Обычно люди чувствуют её присутствие тогда, когда уже слишком поздно для них. Магией она стаскивает сигарету у него из рук и закуривает. Крылья и хвост слегка подрагивают на ветру.       Натан не удивляется. Он лишь медленно поворачивает голову, оценивая фигуру у стены — неотличимо человеческую, но с тенями, стекающими с пальцев, как смола, и с глазами, в которых нет зрачков, только мерцающий зеленоватый огонь.       — О твоём контракте, — говорит он, голос ровный, с оттенком усталой насмешки, — о том, как ты вцепилась в эту оболочку, кого обманула, чью душу сожрала и где спрятала остатки. Я хочу знать, кто тебя призвал, за что, и сколько душ ты уже пережевала в этой дыре.       Он не делает резких движений, но правая рука тянется к портфелю, пальцы скользят по холодной стали шприца с освящённой солью и транквилизатором.       — Ты куришь мою сигарету, как будто у тебя есть время. У тебя его нет. Ты не сильнее меня, и ты это чувствуешь, иначе уже рвала бы мне глотку. Значит, ты боишься. Значит, ты пойдешь на сделку. Или я начну вырезать тебя по кускам, пока ты не заговоришь, - он делает шаг вперёд, и тень его, неестественно длинная, не смещается — она остаётся на месте, будто живая.       — Я тебя не боюсь. Мне просто любопытно. Я ещё не ломала экзорцистов, - она слегка касается его сознания, используя свои особые силы - поиск грехов. Такие, как она, чувствуют все грехи, которые люди когда-либо совершали, видит их во всех подробностях, смакуя их на языке.       Натан не отшатывается, когда чужое сознание касается его изнутри, будто костяные пальцы шарят в черепе. Его зрачки резко сужаются, но дыхание остаётся ровным, почти насмешливо глубоким.       — Ах, да, — говорит он, голос чуть более хриплый, как будто его горло сжимают, — ты хочешь копаться. Давай, копай. Убийства — пять, не считая тех, кого я убил в состоянии одержимости. Жестокость — систематическая, по приказу и по желанию. Богохульство — ежедневно, с удовольствием. Воровство — из церкви, из могил, из архивов Ватикана. Я ломал кости детям, чтобы вытащить из них демонов. Я лгал Папе. Я проклинал Бога, - он делает шаг вперёд, не отводя глаз, и вдруг улыбается — широко, без тени страха, родинка под губой дёргается. — Но ты не чувствуешь вины, да? Потому что я не каялся, хотя и не горжусь. Я не святой. Я — оружие. И ты, тварь, только что включила его на полную.       — Так вот оно что. Ты был одержим. Понятно, - она выкидывает окурок на землю, резко теряя интерес. - Ты знаешь свои грехи и принимаешь их. Демон, что был в тебе, оставил в тебе свою часть. Ты грешил, но это не принесло тебе удовольствия. Мне это не интересно, - фигура развоплощается в темноте и переносится в другое место, рыщет по клубам и притонам. Она голодна. Она ищет людей, что совершали грехи, но наслаждаются тем, что совершили.       Натан медленно опускает руку в карман, достаёт измятую пачку «Marlboro», прикуривает от зажигалки, пламя которой на мгновение освещает его лицо — спокойное, почти усталое. — Ты ищешь тех, кто греется на своих грехах, как кошка на подоконнике? Я знаю их. Я с ними работаю. Ты не демон искушения, ты — слизь, собирающая крошки чужого падения. Ты не хочешь просто разрушать, ты хочешь наслаждаться. — Он делает затяжку, выпускает дым сквозь нос, не сводя глаз с места, где она исчезла. — Но ты вернёшься. Потому что я — не тот, кто боится тьмы. Я — тот, кто её выжигает. И когда ты в очередной раз проникнешь в кого-то, кто убил ради удовольствия, кто изнасиловал и смеялся, кто резал и наслаждался — я буду уже там. Я буду ждать. Потому что ты, как и все, в конце концов цепляешься за таких, как я. Ты не уйдёшь. Ты приползёшь, чтобы посмотреть, как я горю. А я — чтобы увидеть, как ты кричишь.       Демон находит свою жертву в одном из клубов. Маньяк, которому нравится причинять боль, насиловать и убивать. Он соблазняет очередную девушку и уводит её из клуба к себе домой. Там он опаивает её и уводит в специальную комнату. Он готовится пытать её. В момент, когда он заносит нож над жертвой, демон появляется перед ним и останавливает его.       — Ты грешен и любишь свой грех. Ты получишь то, что так любишь, - она освобождает девушку и приковывает его к стулу магией.       Натан резко выпрямляется, будто почувствовал смену течения в воздухе, и сбивает пепел с сигареты дрожащим движением пальцев — его крест на груди вибрирует, впиваясь в кожу.              — Ты не просто вошла в него, — шепчет он, — ты выбрала его. Не слабого, не сожалеющего — ты выбрала того, кто получает удовольствие от страданий. Ты не ищешь раскаяния. Ты ищешь оргазм в агонии другого, - он резко захлопывает портфель, достаёт из внутреннего кармана сутаны маленький датчик — тот гудит, показывая резкий всплеск тёмной энергии в районе центра города.       — Ты не освободила её ради добра. Ты убрала жертву, чтобы он не кончил. Ты хочешь, чтобы он страдал вечно. Ты хочешь, чтобы он кричал, как кричали те, кого ты когда-то не смогла спасти, - он бросает сигарету, наступает на неё, хватает портфель и делает шаг к дороге, где уже ждёт чёрный «Alfa Romeo» с работающим двигателем. — Ты не демон пыток. Ты — жертва, ставшая палачом. И я знаю, где ты теперь.       Демон берет нож со стола с инструментами и начинает делать на надрезы на теле своей жертвы. Проводит по коже раскалённым металлом. Стегает его кнутом, заставляя магией оставаться в сознании. Она выпивает его грех, вывернутый наизнанку. Так она питается.       Натан, ведомый датчиком, врывается в подвал, не стучась, не крича — его сутана развевается, крест на груди раскаляется, оставляя след на коже. Он видит всё: тело мужчины, привязанное к стулу, кожа в кровавых полосах, глаза вывернуты от ужаса и боли, а перед ним — она, с ножом в руке, с приоткрытым ртом, будто целует воздух над раной.       — Ты не питаешься, — говорит он хрипло, доставая из портфеля распятие, зажатое в магниевой оболочке, — ты кончаешь. Ты не демон, ты извращенка, и ты используешь его грех, чтобы чувствовать себя живой. — Он бросает распятие на пол между ними, и оно вспыхивает белым пламенем, отбрасывая тени на стены, где начинают корчиться силуэты прошлых жертв. — Я не остановлю тебя ради него. Я остановлю ради тех, до кого ты ещё не добралась. И да, я знаю, ты не боишься боли. Но ты боишься быть одной, как все демоны. А я — тот, кто оставит тебя одну навсегда.       — Я сильнее тебя, мальчик. И я знаю твой разум, я была в нём. Я знаю, что тебе тоже это нравится, мой милый, тебе меня не обмануть речами, - демон громко смеется. Она резко приближается к экзорцисту, перешагивая крест на полу, опаляющий её. Он причиняет боль, но ей все равно – она не боится боли, она жаждет её. Она обхватывает его лицо руками и захватывает его разум, заставляя подчиняться ей, скользя по его сознанию, как змея. Она вкладываю в его руку нож и заставляет подойти к маньяку. Мягко ведя его ладонь своей, она делает первый надрез его рукой.       Натан содрогается, его рука дёргается, пальцы сжимают нож, как будто это естественное продолжение кости, и лезвие врезается в грудь маньяка, оставляя ровную, глубокую полосу, из которой медленно проступает кровь.       — Ты думаешь, я не знаю, что мне нравится? — хрипит он, голос ломается под давлением её воли, но в нём всё ещё есть яд, — я знаю. Я люблю боль. Я люблю, когда они кричат. Я люблю, когда грех течёт по коже, как масло. Но я не подчиняюсь. Я выбираю, - он напрягает шею, вены на висках пульсируют, зубы скрипят, но продолжает резать — по её воле, но с выражением на лице, будто наслаждается. — Ты хочешь, чтобы я стал твоим оружием? Добро пожаловать. Но помни: я не палач. Я — пожар. И я сожгу тебя изнутри, даже если ты заставишь меня убивать на коленях.       Демон будто не слышит его. Она погружает кинжал его рукой в тело жертвы снова и снова, медленно, растягивая удовольствие. Затем направляет его руку к лицу маньяка и делает шаг назад.       — Этими глазами он смотрел, как его жертвы, невинные девушки, умирают в агонии. Вырежи их.       Натан сжимает нож сильнее, костяшки белеют, лезвие дрожит у глаза маньяка, и он медленно, дюйм за дюймом, вводит его в орбиту — хрящ лопается, кровь бьёт тонкой струйкой, тело жертвы дёргается в магических путах.       — Ты хочешь, чтобы я вырезал глаза, которыми он смотрел на страдание? Я вырежу. Я видел, как такие как он молят о смерти, и я смеялся. Я смеюсь и сейчас, - он поворачивает лезвие, выворачивая остатки глазного яблока, и резко выдёргивает нож, оставляя чёрную дыру, из которой сочится кровь и прозрачная жижа. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что это тебя делает сильнее. Ты не управляешь мной. Ты используешь мою руку, но я чувствую это. Я чувствую, как кровь брызжет на мою кожу, как нервы натягиваются, как сердце бьётся быстрее — не от страха, а от возбуждения. И я знаю: ты тоже кончаешь. Значит, ты не бог. Ты — такая же скотина, как он. Как я.       — Мне нравится, как ты пахнешь, когда возбужден. Знаешь, что забавно? Я не могу заставить человека делать то, чего он сам тайно не желает. И ты кромсаешь это ничтожество только потому, что сам хочешь этого. Экзорцисты ведь верят в искупление? Помолись за него. Вдруг это спасет его гнилую душу? - демон проводит окровавленной рукой по шее экзорциста.       Натан не отводит взгляда, кровь маньяка стекает по его пальцам и шее, смешиваясь с потом на виске, он чувствует её прикосновение — тёплое, липкое, почти интимное.       — Я не верю в искупление для таких, как он, и ты это знаешь, — говорит он, голос низкий, дрожащий от напряжения, — я верю в наказание, в боль, в долгий, медленный крик, который не даёт уснуть даже мне. И да, я хочу резать его. Я хочу, чтобы он слышал каждый звук, как я слышал их — тех, кого я не спас, - он медленно поднимает окровавленную руку к губам, проводит языком по костяшкам, будто пробуя вину на вкус. — Молитва? Я молюсь каждый раз, когда вижу глаза жертвы. Я молюсь, когда бью. Я молюсь, когда убиваю. И если это грех — пусть горит и мой, и твой, и его ада. Потому что я не остановлюсь. Даже если ты заставишь меня убить всех, кого я когда-либо любил.       Демон вскидывает руки в шутливом защитном жесте и намеренно богохульствует: — Упаси Боже! Мне не нужны твои близкие. Да и на тебя мне плевать. Ты сам пришел сюда. Мне нужны лишь такие, как он. Я хочу, чтобы они испытали то же, что и их жертвы. Мне нужны их грехи, чтобы жить, но это же приносит мне удовольствие. Так что тебе лучше просто не мешать мне.       Натан медленно вытирает ладонь о сутану, оставляя кровавую полосу, и делает шаг вперёд, не отводя серых, холодных глаз. — Ты говоришь, чтобы я не мешал? Я уже мешаю. Потому что ты не просто караешь — ты наслаждаешься, и это делает тебя не мстительницей, а соучастницей. Ты не очищаешь грех — ты кормишься им, как блоха на трупе. И если ты думаешь, что я позволю тебе выбирать, кто достоин страдания, то ты ошибаешься. Я не спасаю души ради Бога. Я делаю это, потому что знаю: каждый, кто кричит под ножом, должен кричать по приговору, а не по твоему желанию. — Он хватает с пола распятие, оно вспыхивает, и тени в комнате начинают дрожать. — Ты не судья. Ты — инструмент, как и я. Но я могу сломать даже святость. А ты?       — О, ошибаешься, мой милый. Я – судья. И мой муж справедлив. А на сегодня закончила, - одним взмахом руки она наконец ломает шею маньяка, заканчивая его страдания. — Я сыта. И если ты придешь и в следующий раз - ты сам станешь соучастником, по своему желанию. Мне будет даже интересно посмотреть, чем ты станешь, - она облизывает палец с кровью и растворяется, переносясь куда-то прочь.       Нож падает из руки экзорциста. Он смотрит на тело, на кровь, на следы пыток — его дыхание ровное, но в глазах вспыхивает что-то тёмное, почти удовлетворённое. — Ты не закончила, — говорит он, поднимая портфель, застёгивая молнию одной рукой, — ты просто ушла, когда насытилась. И ты права: если я приду в следующий раз, я буду не свидетелем, а участником. Я буду резать, бить, ломать — не ради спасения, не ради закона, а потому что мне это нравится. И я не стану притворяться, что это служение. — Он подходит к окну, смотрит вверх, туда, где она исчезла, и достаёт сигарету, прикуривает, вдыхает глубоко. — Но помни: когда ты будешь пить следующий грех, я буду рядом. Не как охранник. Не как священник. Я буду там, потому что я — такой же хищник. И если ты думаешь, что можешь оставить меня за дверью, ты не знаешь, насколько глубоко во мне тьма.