Письма в никуда.

Осень в Йокогаме выдалась на редкость паршивой. Воздух, пропитанный предчувствием заморозков, колол легкие, заставляя прохожих прятать носы в колючие шарфы и судорожно сжимать стаканчики с приторным тыквенным латте. Дазай искренне не понимал этой коллективной любви к горячему пойлу. Он вообще мало что понимал в привязанностях «нормальных» людей — к теплу, к уюту, к жизни. Он не был рожден для этого мира, он был лишь тенью, временно обретшей плоть. Тем не менее, ровно в девять часов и три минуты он замер у кассы в кофейне с каким-то нелепым, претенциозным названием. Сонно зевнул, прикрыв рот ладонью в бинтах. Парень в очереди впереди нервно обернулся, почувствовав на затылке чей-то пустой, затягивающий в бездну взгляд. Дазай лишь лениво высунул язык, скорчив детскую гримасу, и незнакомец поспешил ретироваться, чуть не расплескав свой кофе. Очередь Дазая. Он качнулся на носках ботинок, чувствуя, как влага от вчерашнего дождя неприятно холодит ступни. Взгляд карих глаз мазнул по меню, хотя он знал его наизусть. — Самый крепкий черный кофе. Без сахара. Без молока, — привычно бросил он, прикладывая карту к терминалу. Редкостная гадость. Горькая, жгучая муть, оставляющая послевкусие пепла на языке. Но один рыжий, невыносимо упрямый коротышка признавал только такой напиток. И Дазай, проклиная всё на свете, заходил сюда каждое утро. Просто чтобы увидеть, как тонкие пальцы обхватят картонный стакан, или — что вероятнее — получить очередную порцию ругательств и новый синяк за то, что кофе успел остыть на один градус. — Спасибо, приятель, — Дазай покровительственно хлопнул баристу по плечу и забрал напиток. Пальцы тут же обожгло через тонкий картон, но он даже не вздрогнул. Боли больше не существовало. На улице он достал телефон. Экран ослепил его, высвечивая чат с контактом «Маленький гном». Это дурацкое прозвище прилипло к Чуе еще в университете, когда Дазай, намеренно или нет, сбил его в коридоре, рассыпав ворох листовок. Накахара тогда выглядел так, будто готов был взорваться — пунцовый от ярости, крошечный, но обладающий мощью стихийного бедствия. Дазай тогда всерьез задался вопросом: как в таком маленьком теле умещается столько чистого, незамутненного гнева? Пальцы быстро забегали по стеклу. Дазай: «Эй, Коротышка, я купил твой кофе. Гадость редкостная, как ты это пьешь? Все вокруг сегодня такие дерганые, будто у них массовое обострение бешенства. Наверное, это погода. Надеюсь, ты оценишь мой подвиг — я чуть не превратился в ледышку, пока шел до кофейни! Жди меня и не вздумай скучать, ты и так слишком угрюмый». Дазай издал короткий смешок — ломкий, сухой, похожий на хруст осеннего листа. Он шел по лужам, не разбирая дороги, пачкая полы светлого плаща грязными брызгами. Стаканчик в его руке казался самым ценным артефактом во вселенной. Весь последний месяц Дазай вел себя как одержимый. Он писал Чуе по ночам, доводя того до исступления, звонил в три часа утра, чтобы просто сказать какую-то глупость или посетовать на то, что подушка слишком холодная без его рыжей макушки под боком. Ему жизненно необходимо было чувствовать реакцию Чуи. Эти гневные смайлики, обещания «закопать его прямо за домом» — это были единственные ниточки, удерживающие Дазая в реальности. Каждая секунда без него была медленной смертью. И Дазай, как истинный мазохист, продолжал растягивать это удовольствие. Он остановился у выцветшего киоска. Дазай: «Прохожу мимо того места, где мы ели мороженое. Помнишь, как я ткнул твоим рожком тебе в нос? Ты тогда выглядел как очень злой клоун. Клянусь, я едва не задохнулся от смеха. Честное слово, больше так не буду». Он замер на секунду, глядя на экран. Сообщение висело в статусе «Отправлено». Ниже тянулась бесконечная лента его собственных монологов. Десятки сообщений. Сотни строк. И ни одной отметки «Прочитано». Ни одной серой галочки, ставшей синей. Дазай прикусил губу и добавил: Дазай: «Наверное». Он снова спрятал телефон и ускорил шаг. Кофе в его руке становился всё холоднее, но он продолжал сжимать его так сильно, что картон начал деформироваться. Ведь там, впереди, Чуя обязательно заберет этот стакан. Обязательно назовет его «чертовым суицидником» и сделает глоток, поморщившись. Он просто не мог поступить иначе. Потому что иначе Дазая Осаму просто не существовало. Дазай свернул в узкий переулок, где тени ложились на асфальт длинными изломанными пальцами. Ветер стал злее, он бесцеремонно забирался под полы плаща, выискивая лазейки в бинтах. Холод напоминал о том, что он всё еще физически существует, хотя внутри всё давно выгорело дотла. Нужно было зайти домой. Просто забрать одну вещь, без которой идти дальше казалось почти кощунством. Подъезд встретил его запахом сырости и старой кирпичной кладки. Дазай поднимался по лестнице, и каждый шаг эхом отдавался в пустом пролете. В квартире было тихо. Той особенной, звенящей тишиной, которая бывает только там, где больше не ждут. Он не зажигал свет — серое утро и так достаточно обнажало сиротливо брошенные вещи: недопитую бутылку вина на столе, чью-то забытую перчатку у порога. Дазай подошел к вешалке и замер. Там, среди его скучных темных вещей, ярким пятном выделялась она. Простая вязаная шапка, густого винного цвета. Он протянул руку и коснулся шерсти. Перед глазами тут же вспыхнул тот день в торговом центре. — Дазай, ты придурок! Сними это немедленно, на тебя люди смотрят! Чуя стоял перед зеркалом, а на его голове красовалась нелепая шапка с огромным помпоном, которую Дазай натянул ему до самого подбородка. Накахара злился, его щеки горели от смущения и азарта, а глаза... боже, как они сияли в свете магазинных ламп. Дазай тогда лишь рассмеялся, примирительно вскинув руки. — Тебе идет, Коротышка! Подчеркивает твой... эм... компактный размер. Смотри, я возьму себе такую же, будем как два идиота. — Ты и так идиот, — фыркнул Чуя, но шапку не снял. Он долго выбирал ту самую, винную, под цвет своих волос, придирчиво ощупывая вязку. — Холода обещают лютые, Осаму. Если ты снова заболеешь и будешь ныть мне в трубку про температуру, я тебя лично придушу. Они купили их вдвоем. Одним чеком. Одним коротким моментом абсолютного, неразбавленного счастья, которое тогда казалось вечным. Дазай медленно стянул шапку с крючка. Она всё еще пахла чем-то едва уловимым — смесью дорогого одеколона, табака и того самого морозного воздуха, который Чуя так любил приносить с собой с улицы. Он надел её. Она была ему немного мала, сидела нелепо, но это было единственное, что давало иллюзию тепла. Пальцы привычно потянулись к телефону. Экран осветил его бледное, осунувшееся лицо. Дазай: «Зашел домой. Представляешь, твоя дурацкая шапка всё еще здесь. Надел её и выгляжу как последний придурок, ты бы точно заржал. Помнишь, как ты ворчал в магазине, что я выбираю слишком долго? Ты тогда был таким шумным. Сейчас здесь слишком тихо, Чуя. Даже холодильник не гудит, я его выключил — раздражает». Он отправил сообщение и, не дожидаясь ответа (которого не будет, он знал это каждой клеткой своего тела), вышел из квартиры, аккуратно заперев дверь на два оборота. Как будто в этом склепе было что воровать. Снова улица. Снова холод. Но теперь на его голове была эта винная шерсть, которая жгла кожу сильнее, чем ледяной ветер. Дазай: «Я скоро буду. Кофе почти остыл, так что готовься орать на меня. Я даже разрешу тебе меня ударить, честно. Только не молчи так долго, ладно? Это даже для тебя слишком жестокая шутка». Он шел по направлению к окраине, туда, где городские кварталы сменялись тишиной парка. В руке — остывающий стакан черного яда. На голове — шапка, купленная в другой жизни. А в кармане — телефон, хранящий переписку с призраком. Дазай шел медленно, намеренно затягивая путь. Каждый шаг по знакомым улицам Йокогамы отзывался в голове кадрами из старой кинопленки, где цвета были слишком яркими, а смех — слишком громким. Он подошел к витрине небольшого магазина электроники. На экранах телевизоров крутили какую-то бессмысленную рекламу, но Дазай видел там только их отражения. Вот они стоят здесь два месяца назад, спорят о какой-то технической ерунде, и Чуя, раздраженно всплеснув руками, задевает плечом прохожего. Дазай тогда притянул его к себе за талию, шепча на ухо какую-то пошлость, от которой Накахара вспыхнул до самых корней волос. Теперь в отражении витрины стоял только один человек. Сутулый, в нелепой винной шапке, с остывающим стаканом в руке. Дазай: «Миновал тот магазин, где ты хотел купить новые наушники, потому что старые я "случайно" утопил в унитазе. Помнишь, как ты гнался за мной три квартала? Я тогда едва не сдох от одышки, а ты выглядел как воплощение гнева господня. Знаешь, я сегодня прошел мимо того поворота... и мне показалось, что я слышу твой голос. Глупо, да? Наверное, это просто ветер в подворотнях воет твое имя. Или я окончательно сошел с ума. Как думаешь, психиатрам дают скидку на невкусный кофе?» Он засунул свободную руку глубоко в карман плаща, нащупывая там зажигалку. Чуя ненавидел, когда Дазай курил его сигареты, но всегда оставлял пачку на тумбочке «на всякий случай». Теперь эта пачка была пуста, но Дазай носил её с собой как талисман. Ветер усилился, швыряя в лицо горсть мелкой ледяной крупы. Дазай остановился у светофора. Красный свет горел мучительно долго, отражаясь в лужах кровавыми пятнами. Дазай: «Стою на нашем перекрестке. Красный свет, Чуя. Помнишь, ты всегда злился, что я перехожу дорогу на запрещающий сигнал? Ты хватал меня за локоть так сильно, что оставались синяки. "Жить надоело, придурок?!" — орал ты на всю улицу. Знаешь... сейчас я стою и жду зеленого. Я стал таким правильным, ты бы меня не узнал. Я жду, потому что мне кажется, что если я нарушу правило, ты не придешь и не схватишь меня за руку. А я всё еще надеюсь, что схватишь». Светофор мигнул и сменился на зеленый. Дазай не двинулся с места. Он пропустил один цикл, второй, третий. Люди обходили его, ворча и толкая плечами, но он был словно в коконе. Его взгляд упал на стаканчик. На белом картоне осталось темное пятно от его пальцев. Кофе был уже ледяным. Горькая черная жижа, которая больше не грела даже ладони. Дазай: «Я купил тебе именно тот, из "Арабики". Помнишь ту баристу с пирсингом, которая вечно тебе подмигивала? Она сегодня спросила, где мой "шумный друг". Я сказал, что ты просто проспал. Она посмеялась. Всем так легко врать, Чуя. Почему мне так сложно врать самому себе?» Он наконец заставил себя сделать шаг. Ноги казались налитыми свинцом. Каждое воспоминание тянуло к земле. Вот лавочка, на которой они сидели под проливным дождем, деля одну куртку на двоих. Чуя тогда ворчал, что они оба подхватят пневмонию, но не отодвигался ни на сантиметр, прижимаясь своим горячим боком к вечно холодному Дазаю. Дазай подошел к этой лавочке. На ней лежал мокрый мусор и опавшие, почерневшие листья. Он поставил стакан кофе на край деревянной рейки. Дазай: «Присел на нашу лавку. Кофе совсем остыл, прости. Но ты ведь всегда говорил, что я безнадежен, верно? Я оставил его здесь. Если замерзнешь по пути — допей, ладно? Я знаю, ты ненавидишь холодный кофе так же сильно, как ненавидишь мои шутки. Но это всё, что я могу тебе дать сейчас. Мои слова улетают в никуда, Чуя. Твой телефон молчит уже тридцать два дня. Твоя квартира опечатана. Твои вещи пахнут пылью». Дазай поднялся, чувствуя, как внутри что-то окончательно рвется. Беззвучно. На мелкие, острые осколки, которые теперь будут резать его изнутри при каждом вдохе. Дазай: «Я иду дальше. Туда, где мы виделись в последний раз. Знаешь, я сегодня не забинтовал левое запястье. Решил, что если ты увидишь... ты обязательно вернешься, чтобы прочитать мне лекцию о том, какой я никчемный суицидник. Я жду тебя, Чуя. Слышишь? Я всё еще, черт возьми, жду». Он поправил винную шапку, натягивая её пониже, чтобы скрыть влажные дорожки на щеках, которые он упорно принимал за начинающий, капающий дождь. К вечеру небо над Йокогамой окончательно прорвало. Сначала это была мелкая изморось, но спустя час город накрыло тяжелым, иссиня-черным куполом. Гром ворчал где-то вдалеке, как недовольный старик, а потом ударил в полную силу, сотрясая оконные рамы в квартире Дазая. Он вернулся промокшим до нитки. Плащ потяжелел вдвое, лип к телу холодным саваном, но Осаму было плевать. Он даже не разулся. Прошел в гостиную, оставляя за собой цепочку грязных, водянистых следов, и тяжело опустился на диван. Вспышка молнии на мгновение превратила комнату в негатив: белые стены, острые углы мебели и фигура Дазая, застывшая в нелепой позе. Секундой позже обрушился грохот, от которого задрожали бокалы в серванте. Дазай вздрогнул. Он ненавидел грозу. Точнее, он делал вид, что боится её, чтобы лишний раз втиснуться в объятия Чуи, спрятать лицо у него на шее и слушать, как тот ворчит: «Да замолчи ты, придурок, это просто электрический разряд». Телефон в кармане завибрировал. Сердце Дазая пропустило удар, предательская надежда на долю секунды ослепила его... Но это было лишь уведомление о низком заряде батареи. Экран светился холодным синим светом. Дазай: «На улице начался настоящий апокалипсис. Ты всегда говорил, что я притягиваю неприятности, но, кажется, сегодня небо просто решило выразить мое мнение о погоде. Помнишь ту грозу на втором курсе? Мы тогда застряли в библиотеке после закрытия. Ты так злился, что не успел на тренировку, а я радовался, что мы одни среди пыльных полок. Ты тогда заснул на моих коленях, обняв какой-то толстенный учебник по экономике. Я тогда впервые подумал, что, может быть, мир не такое уж и паршивое место». Дождь за окном превратился в сплошную стену. Вода хлестала по стеклу с такой силой, будто пыталась пробиться внутрь, смыть Дазая, стереть его из этой реальности. Он медленно стянул винную шапку. Она была мокрой и тяжелой. Осаму бережно положил её на подлокотник дивана — туда, где обычно сидел Чуя, закинув ноги на журнальный столик Дазай: «Мне страшно, Чуя. Гром сегодня слишком громкий. Обычно ты бил меня по затылку и говорил, что я веду себя как придурок. Пожалуйста, приди и ударь меня. Сделай что угодно, только прекрати это молчание. Оно давит на уши сильнее, чем грохот неба. Я смотрю на твое кресло и вижу тебя. Ты снова читаешь ту дурацкую книгу про вина и хмуришься, когда я пытаюсь отвлечь тебя. Почему я вижу тебя везде, кроме реальности?» Дазай встал и на неслушающихся ногах дошел до кухни. Рука по привычке потянулась к двум кружкам. Он замер, глядя на свою ладонь. Бинты на запястьях промокли и потемнели, они пахли дождем и безысходностью. Он набрал воды в чайник. Щелчок выключателя показался выстрелом в тишине. Дазай: «Я ставлю чайник. Хочешь чаю? Ах да, ты же любишь кофе. Тот самый, горький. Знаешь, я до сих пор чувствую его вкус на губах. А еще я чувствую вкус твоих сигарет. Я сегодня нашел одну за кухонным шкафом. Она сломана пополам, но я храню её в кармане. Как будто это часть тебя, которую ты забыл забрать». Молния снова полоснула по небу, осветив кухню. В этом призрачном свете Дазай увидел на столе крошки. Чуя всегда забывал вытирать стол после завтрака. Дазай тогда ворчал, изображая из себя чистюлю, хотя сам был воплощением хаоса. Теперь эти крошки казались ему священными реликвиями. Он не решался их смахнуть. Дазай: «Я схожу с ума, верно? Я пишу тебе сообщения, зная, что твой телефон лежит в камере хранения улик или на дне залива. Мне всё равно. Пока я пишу — ты существуешь. Пока я жду, что ты прочитаешь — я еще не окончательно мертв. Смешно, да? Великий Дазай Осаму, который всегда мечтал о смерти, теперь цепляется за призрака, чтобы не сделать последний шаг». Чайник закипел и отключился. Пар поднимался к потолку, растворяясь в темноте. Дазай так и не заварил чай. Он просто стоял в темноте, слушая, как дождь оплакивает его жизнь. Дазай: «Гроза не утихает. Почти полночь. Я лягу на диване, не хочу идти в спальню. Там слишком много твоего запаха, он душит меня. Спокойной ночи, Маленький гном. Надеюсь, там, где ты сейчас, всегда солнечно и никто не заставляет тебя пить невкусный кофе». Он нажал «отправить». Экран погас. Дазай свернулся калачиком на холодном кожаном диване, прижимая к груди мокрую винную шапку. Снаружи бушевала стихия, но самый страшный шторм был внутри него — тихий, ледяной и бесконечный.

***

Утро встретило Дазая неестественной, стерильной тишиной. Гроза ушла, оставив после себя лишь грязные потеки на окнах и ледяной туман, ползающий по асфальту. Осаму поднялся с дивана. Кости ныли, а в голове гудело, словно внутри поселился рой разъяренных ос. Он не смотрел в зеркало. Он знал, что увидит там мертвеца, который по какому-то недоразумению продолжает дышать. Ровно в девять часов и три минуты он снова стоял у кассы в той же кофейне. Тот же бариста, та же очередь, тот же запах жженых зерен. — Самый крепкий черный. Без сахара, — прошептал Дазай. Его голос звучал так, будто он не пользовался им несколько лет. Получив стакан, он не пошел домой. Он пошел в сторону объездной дороги, туда, где город обрывался крутым склоном, а асфальт всё еще хранил на себе черные отметины тормозного пути. Дазай: «Я снова взял твой кофе. Руки трясутся, представляешь? Наверное, слишком много стресса и слишком мало сна. Я иду к тому повороту. Врачи говорили, что мне нельзя туда возвращаться, что это вызовет рецидив. Но они не понимают... я и есть один сплошной рецидив». Чем ближе он подходил к серому ограждению, тем громче в его ушах становился свист шин. Память — сука. Она не дает забыть.

***

Дождь тогда тоже лил, но он был другим — теплым, летним, ослепляющим в свете встречных фар. Чуя сидел за рулем, сосредоточенно прищурившись, и что-то доказывал Дазаю, размахивая одной рукой. — Ты хоть раз можешь меня послушать, придурок?! — кричал он, смеясь. — Я не собираюсь туда ехать, поехали лучше на море. Дазай смотрел на него сбоку, любуясь тем, как прядь рыжих волос прилипла к его лбу. Он хотел что-то ответить, потянуться и убрать эту прядь... А потом мир перевернулся. Вспышка боли. Скрежет металла, похожий на крик раненого зверя. Запах бензина и перегретого железа. Дазая зажало в кресле, перед глазами плыли кровавые круги. Он повернул голову — медленно, через невыносимую муку. Чуя лежал на руле. Его лицо было странно спокойным, если бы не струйка крови, бегущая по виску, и неестественно вывернутая шея. Его глаза... те самые яркие, живые глаза были открыты, но в них не было ничего. Только отражение приборной панели. — Чуя? — Дазай попытался протянуть руку, но пальцы лишь беспомощно царапнули его плечо. — Коротышка, это не смешно. Вставай. Давай... Пожалуйста... Ответа не было. Только капающая вода и тиканье остывающего двигателя. В тот момент Дазай понял: всё, что составляло его мир, только что вытекло на асфальт вместе с этой алой жидкостью.

***

Дазай остановился у края дороги. Здесь всё еще валялись мелкие осколки пластика и стекла — крошечные бриллианты человеческой трагедии. Он опустился на колени, не заботясь о том, что пачкает штаны в дорожной пыли. Поставил стакан кофе прямо на то место, где когда-то была остановлена жизнь. Дазай: «Я здесь. Принес тебе завтрак. Знаешь, я тогда в машине всё видел. Я видел, как свет уходил из твоих глаз. И самое страшное, Чуя... самое непростительное — это то, что я остался. Почему ты забрал с собой всё счастье, но оставил мне это проклятое дыхание? Я смотрю на свои руки и ненавижу их за то, что они целы. Я ненавижу свое сердце за то, что оно продолжает стучать, хотя ему больше не для кого это делать» Он достал телефон. Зарядка — 4%. Экран мигал, предупреждая о скором отключении. Дазай: «Мой телефон умирает. Как и всё остальное. Я пишу это сообщение, и мне кажется, что я выпускаю в небо последний глоток воздуха. Если я перестану писать... значит, я наконец-то нашел способ догнать тебя. Подожди меня там, ладно? И не пей этот кофе, он наверняка уже ледяной. Я скоро принесу тебе новый. Обещаю». Он нажал «отправить», и в ту же секунду экран телефона погас, превратившись в черное зеркало. В нем отразилось лицо Дазая — бледное, со следами слез, которые он больше не пытался скрыть. Он остался сидеть на обочине, сжимая в руках пустой, мертвый гаджет. Ветер развевал его волосы, а рядом, на сером бетоне, медленно остывал стакан самого горького кофе в мире.

***

Дни потекли серой, вязкой жижей. Время потеряло свой объем: Дазай перестал заводить будильник, потому что сон больше не приносил отдыха, а бодрствование не имело смысла. Его жизнь превратилась в механический ритуал. Проснуться в холодной постели на самой её кромке (потому что середина всё еще принадлежала призраку), дойти до кухни, посмотреть на пустую пачку сигарет Чуи, выйти за кофе. Он похудел. Лицо осунулось, скулы стали острыми, как бритвы, а глаза окончательно превратились в две выгоревшие угольные ямы. Люди в кофейне начали отводить взгляд — от него веяло холодом склепа. Но сегодня всё было иначе. Сегодня Дазай проснулся с пугающей легкостью в груди. Это было утро его последнего дня. Он принял душ — впервые за долгое время тщательно, словно готовясь к важному свиданию. Надел чистую рубашку, ту самую, которую Чуя когда-то подарил ему на день рождения, ворча, что «Дазай одевается как бездомный философ». Поверх накинул плащ. Винную шапку он аккуратно сложил и оставил на подушке Чуи. Она больше не была нужна ему для тепла — скоро тепла будет в избытке или не будет вовсе. Дазай: «Знаешь, Коротышка, сегодня удивительно чистое небо. Такое синее, как твои глаза, когда ты по-настоящему счастлив, а не когда злишься на мои выходки. Я долго думал... и наконец-то понял. Я не могу больше носить тебя в себе, как осколок стекла. Я хочу к тебе. Мое тело стало для меня слишком тесной клеткой». Он вышел на улицу. Город казался декорацией — картонные дома, нарисованные люди. Дазай шел, и в его голове проигрывались все их годы в университете. Вот здесь они прогуливали лекцию по праву, прячась за углом и распивая одну бутылку дешевого лимонада на двоих. Вот здесь Чуя впервые признался ему в любви — неловко, злобно, почти выплевывая слова, словно признание было тяжелым грузом. Дазай зашел в ту самую кофейню. — Как обычно? — тихо спросил бариста. В его голосе слышалось сочувствие, которое Дазай ненавидел больше всего на свете. — Нет, — Дазай улыбнулся. Это была его прежняя улыбка: чарующая, пустая и совершенно мертвая. — Сегодня два кофе. Самых лучших. Самых горьких. Он взял два стакана. Сегодня он не спешил. Он шел к мосту через залив — тому самому, с которого открывался вид на всю Йокогаму. Ветер здесь всегда был сильнее, он пах солью и свободой. Дазай шел, прижимая стаканы к груди, и чувствовал странный подъем. Это было предвкушение. Почти эйфория. Так чувствует себя человек, который после долгой и мучительной ходьбы в тесной обуви наконец-то её снимает. Дазай: «Я иду к нашему мосту. Помнишь, ты обещал, что мы придем сюда на Рождество? Ты еще хотел устроить какой-то глупый фейерверк. Я несу два кофе, Чуя. Один для тебя, один для меня. Мы выпьем их вместе, в последний раз. А потом... потом я прыгну в это синее небо. И мне больше не придется писать сообщения в пустоту, ведь мы увидимся». Он остановился на середине моста. Под ним ревела темная вода, разбиваясь о бетонные опоры. Город шумел за спиной, но для Дазая мир сузился до железных перил и пара, поднимающегося над стаканчиками. Он поставил один стакан на перила. — Заждался, Коротышка? — прошептал он в пустоту, и его голос сорвался, превращаясь в надтреснутый всхлип. — Прости, что так долго. Я просто... я просто не мог найти дорогу. Он достал телефон. Последние 2% заряда. Пальцы, не дрожа, набрали последний текст. В нем не было иронии. Не было шуток про «коротышку». Только голая, выпотрошенная правда. Дазай: «Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что это разрывает мне легкие при каждом вдохе. Жди меня на том берегу.». Он нажал «отправить». Красный восклицательный знак «Ошибка отправки» не появился — сообщение ушло в серый эфир, где оно будет вечно искать адресата, которого нет в сети. Дазай сделал глоток своего кофе. Оно было невыносимо горьким. Он зажмурился, и на мгновение ему показалось, что чья-то теплая рука легла ему на плечо, а знакомый голос проворчал: «Ну и рожа у тебя, Осаму». Он открыл глаза. Перед ним была только бездна. И она была прекрасна. Дазай аккуратно поставил свой стакан рядом со стаканом Чуи. Две белые картонные точки на фоне серого бетона. Он снял плащ и бросил его прямо под ноги — эта одежда, эти бинты, эта кожа казались ему чужими, взятыми напрокат. Он взобрался на перила. Балансировать было легко — когда внутри пустота, земное притяжение почти не работает. Ветер набросился на него, взъерошил волосы, забился в тонкую ткань рубашки. Снизу, из-под моста, пахло солью, гниющими водорослями и вечностью. — Ну что, Чуя… — Дазай улыбнулся, глядя в горизонт, где серое небо сливалось с такой же серой водой. — Надеюсь, ты подготовил для меня ад поуютнее. Он не закрывал глаза. Он хотел видеть этот мир до последней секунды, чтобы запомнить всё то, от чего он наконец-то освобождается. Он сделал шаг вперед. Мир качнулся. Падение. Первое мгновение было похоже на полет. Воздух свистел в ушах, выбивая из легких остатки кислорода. Сердце, это глупое, упрямое мясо, в последний раз испуганно екнуло, ударившись о ребра. Дазай раскинул руки, словно хотел обнять весь этот чертов город, который забрал у него всё. А потом пришел удар. Вода не была мягкой. Она была как бетон. Она ворвалась в него через рот и нос, выжигая легкие ледяным огнем. Боль была ослепительной, абсолютной — такой сильной, что она на мгновение заглушила даже тоску. Это было то самое физическое страдание, которого он всегда искал, чтобы заглушить шум в голове. Дазай пошел ко дну. Тяжелая, намокшая одежда тянула вниз, в темноту. Агония. Инстинкты заставили его тело дернуться. Пальцы судорожно скрючились, пытаясь зацепиться за воду, легкие горели, требуя воздуха, которого не было. Он чувствовал, как внутри него лопаются сосуды, как паника охватывает каждую клетку. Это было некрасиво. Это не было похоже на поэзию. Это было удушье — грязное, соленое и беспощадное. «Больно… Чуя, как же больно…» — пронеслось в угасающем сознании. И в самый пик этой боли, когда темнота уже начала застилать взор, что-то изменилось. Сопротивление исчезло. Тело обмякло, подчиняясь течению. Дазай перестал бороться. Вода больше не казалась враждебной. Она стала колыбелью. Перед глазами, сквозь толщу залива, вдруг прорезался яркий, невозможный свет. И в этом свете он увидел... его.