Правила приличия

Я стоял на коленях. В этом не было унижения. Давно уже не было. В этом было что-то иное, чему я пока не находил названия, но отчего внутри разливалась странная, пугающая и сладкая теплота. Сквозь тонкое сукно брюк я отчетливо чувствовал ворс ковра — персидского, мягкого, вытканного вручную, стоящего, наверное, как годовое жалованье моего отца. Но отцу теперь было все равно, а герцог таких вещей не замечал. Для него это был просто пол. Глаза закрывала шелковая повязка. Черный шелк, прохладный и гладкий. Он завязывал ее сам, и его пальцы, коснувшиеся моего затылка, заставили меня замереть, как кролика перед удавом. Я помнил эти пальцы. Помнил, как они сжимали мое запястье в первый раз, когда я, глупый девятнадцатилетний граф, явился сюда с визитом вежливости от отца. Помнил, как от этого прикосновения у меня пересохло в горле, и я не мог связать и двух слов, рассыпая комплименты его коллекции фарфора, хотя в глаза ему смотреть было невозможно. Он, кажется, забавлялся тогда. Забавлялся моей юной неловкостью, моим сбивчивым дыханием, тем, как я комкал в руках перчатки. А потом проводил до двери и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени. Сейчас коленям было больно. Ковер — не подушка, и кости ныли. Но я не смел шелохнуться. Руки за спиной. Не связаны, нет. Я сам завел их туда и держал, хотя мышцы уже затекли. Потому что так надо. Потому что в этом жесте — моя немая клятва. Я отдаю себя. Без веревок, без цепей. Просто потому что выбрал это. Потому что хочу, чтобы он знал: я здесь не пленник. Я здесь по своей воле. И от этого осознания внутри все пело какой-то дикой, первобытной радостью. Когда закрыты глаза, мир сужается до звуков. Я слышал, как где-то во дворе лаяли собаки — его псарня славилась на всю губернию. Слышал, как ветер шуршал листвой за высокими окнами, задернутыми тяжелыми портьерами. Слышал, как потрескивают дрова в камине, и этот звук был единственным теплым во всей комнате. А еще я слышал тишину. Звенящую, густую, как мед. Тишину ожидания. А потом я услышал шаги. Сначала далекое эхо в коридоре. Твердые, тяжелые, неспешные шаги человека, которому принадлежит здесь все. Каждый камень, каждая картина, каждая половица под его ногами. И я. Я тоже принадлежу ему. Шаги приближались, и с каждым ударом его каблуков о паркет мое сердце пропускало один удар, чтобы потом забиться чаще, сильнее, отдаваясь в висках горячей пульсацией. За спиной скрипнула дверь. Я вздрогнул. Скрип был тихим, смазанным — он всегда следил, чтобы петли смазывали, но в тишине ожидания даже этот звук прозвучал как гром. Шаги теперь были рядом. Ковер гасил их, но я чувствовал приближение каждой клеткой тела. Воздух вокруг меня изменился, стал плотнее, тяжелее. Пахло его одеколоном — сандал, табак и что-то неуловимо мужское, терпкое, отчего у меня каждый раз пересыхало во рту. Прикосновение к волосам. Я замер, боясь дышать. Его пальцы скользнули в мои волосы, легко, едва касаясь, поглаживая, перебирая пряди. Мягко, как гладят дорогую вещь. Или как собаку. Глупая мысль мелькнула в голове — в первую нашу встречу я бы взбесился от такого сравнения. Я — граф! Потомок древнего рода! А меня гладят по голове, как болонку! Но сейчас... сейчас эта рука ощущалась как что-то правильное. Единственно верное в этом мире. Я чувствовал, как по спине бегут мурашки, как напрягается каждая мышца в сладком предвкушении. Я невольно подался затылком в его ладонь, как голодный котенок, ищущий ласки. Боже, как же стыдно. Как же хорошо. Пальцы сжали пряди у самого затылка — не больно, но властно, собственнически. А потом повязка упала. Я моргнул. Свет от камина и канделябров ударил в глаза, заставив слезиться, но я не смел зажмуриться. Я поднял взгляд. Он стоял передо мной. Герцог. Тридцать семь лет. В расцвете своей силы, власти и той пугающей, хищной красоты, от которой у меня перехватывало дыхание каждый раз, когда я его видел. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем сюртуке темно-синего сукна, расшитом серебром. Свет играл на пуговицах, на перстне с печаткой на его правой руке, в глубине его темных, почти черных глаз. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли снисхождения. Только голод. Спокойный, сытый, уверенный в себе голод хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Он улыбнулся. Нет, не мило. Не по-доброму. В этой улыбке было столько угрозы и предвкушения, сколько я не видел ни в одном человеческом лице за всю свою девятнадцатилетнюю жизнь. Это была улыбка палача, любующегося инструментами. Улыбка хозяина, который собирается насладиться своей собственностью. И от этой улыбки у меня внутри все сжалось в тугой горячий узел, а в паху сладко заныло. — Встань, — сказал он. Голос. Тихий, ровный, абсолютно спокойный. В нем не было вопроса или просьбы. В нем был приказ. И я подчинился. Я встал медленно. Сначала поднялся на одно колено, потом на второе, стараясь, чтобы движения были плавными, не дергаными. Чтобы он видел — я стараюсь. Я хочу ему угодить. Я выпрямился во весь рост, не отрывая от него глаз. Я, граф, обладатель одной из древнейших фамилий, стоял перед ним, как нашкодивший паж, и ждал его следующего слова. Я смотрел на него и не мог насмотреться. На его руки — крупные, с длинными пальцами, с выступающими венами на кистях. Я помнил, как эти руки сжимали мое горло в прошлый раз — не до удушья, а до темноты в глазах и сладкой, пьяной беспомощности. Я помнил, как эти руки расстегивали мою рубашку, как касались груди, заставляя выгибаться и стонать. Грязные воспоминания хлынули в голову, заливая щеки краской. Как он заставил меня встать на колени в первый раз — тогда, в кабинете, после того как я нагрубил ему. Как он не сказал ни слова, просто посмотрел, и я рухнул сам, потому что ноги отказали. Как он потом гладил меня по щеке и говорил, что я хороший мальчик. И я чувствовал себя лучше, чем при любых наградах от отца. Он шагнул ко мне. Резкое, стремительное движение, от которого воздух качнулся. Его ладонь сомкнулась на моей шее. Пальцы сжались — сильно, но не больно. Просто фиксируя. Властно. Собственнически. Я замер, чувствуя его пульс под пальцами — или это мой собственный бился в его ладони? А потом он поцеловал меня. Этот поцелуй нельзя было назвать нежным или любящим. Он целовал жестко, напористо, требовательно. Его губы впились в мои, заставляя раскрыться, впустить его. Язык вторгся в мой рот властно и глубоко, и я задохнулся от натиска, от вкуса табака и красного вина, от него самого. Рука с волос на затылке сжалась в кулак, дернула, заставляя запрокинуть голову. Резкая боль прострелила кожу головы, и я застонал ему в губы. Больно. Чертовски больно. И чертовски хорошо. Я застонал громче, когда он дернул сильнее, и вместо того, чтобы отшатнуться, я подался ближе, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя жар его тела сквозь ткань одежды. Мне было все равно, что я сейчас похож на проститутку, умоляющую о ласке. Мне было все равно, что он это видит. Он всегда все видел. Он отстранился. Медленно, с явной неохотой, но отстранился. Его глаза потемнели еще больше, зрачки расширились, почти затопив радужку. Он смотрел на мои губы — припухшие, влажные, приоткрытые. На мое дыхание — хриплое, прерывистое, со всхлипами. На то, как дрожит мое тело. Улыбка стала шире, довольнее. Он видел. Как всегда. Видел мою покорность, мое желание, мою полную, абсолютную готовность. От него не скроешь ничего. Никогда. Он отпустил мои волосы, и пряди упали на лоб. Я не смел их убрать. Он сделал шаг к кровати. Огромной, застеленной темным шелком, с горой подушек в изголовье. Той самой, на которой я уже провел не одну ночь, в которой учился принимать его грубость и его редкую, пугающую нежность. Я шагнул следом. Как марионетка. Как тень. Как его вещь. Он резко остановился. Я врезался в его спину, отшатнулся, но он уже развернулся, снова схватил меня за шею — и снова поцеловал. На этот раз я отвечал. Отвечал с таким же жаром, с такой же голодной жадностью, вкладывая в этот поцелуй все, что кипело внутри. Я целовал его так, будто от этого зависела моя жизнь, кусал его губы, впутывал пальцы в его идеально уложенные волосы, портя прическу. Я слышал, как он довольно хмыкнул мне в рот, и от этого звука внутри все переворачивалось. А потом резкий толчок в грудь. Сильный, неожиданный, безжалостный. Воздух выбило из легких, я потерял равновесие и, не удержавшись, рухнул спиной на кровать. Мягкий шелк принял меня, обволакивая, проглатывая. Я провалился в него, раскинув руки, пытаясь отдышаться. Он стоял надо мной. Возвышался, как монумент. Как скала. Как божество, которому я только что принес себя в жертву. Свет камина падал на него сзади, очерчивая силуэт, делая его лицо темным, нечитаемым. Но я видел его глаза. Они горели. Он смотрел на меня. Просто смотрел. Скользил взглядом по моему разгоряченному лицу, по груди, вздымающейся от частого дыхания, по моему телу, распростертому на его постели. Я лежал, не смея шевельнуться, боясь сделать лишнее движение без его приказа. Руки все еще были раскинуты, ноги касались пола. Я чувствовал себя на алтаре. В голове билась только одна мысль: «Господи, только бы он не остановился...» Мне было плевать, что я, граф, валяюсь сейчас в его постели, как дешевая девка. Мне было плевать, что завтра мне будет стыдно смотреть в глаза лакеям и собственному отражению в зеркале. Мне было плевать на все. Я вспомнил, как впервые попал в эту спальню. Месяц назад. Как он привел меня сюда после ужина, и я трясся от страха и возбуждения так, что зубы стучали. Как он тогда раздел меня сам, медленно, пугающе спокойно, а я стоял и дрожал, как осиновый лист. Как потом он... нет, не буду вспоминать сейчас. Сейчас не время. Сейчас он стоял и смотрел на меня, и я чувствовал себя самой драгоценной вещью в его коллекции. И мне это нравилось. Мне это всё чертовски нравилось. Я хотел, чтобы он снова дотронулся до меня. Хотел, чтобы снова сделал больно. Хотел, чтобы уничтожил меня полностью, стер в порошок, а потом собрал заново своими руками. Я сгорал от этого желания, и он, конечно, видел это. Тишина затягивалась. Становилась невыносимой. Я слышал только свое дыхание и треск дров в камине. Его грудь под сюртуком вздымалась ровно, спокойно. Он контролировал себя. Он всегда себя контролировал. В отличие от меня. Я заерзал на шелке, не в силах больше лежать неподвижно. Это вышло непроизвольно — бедра качнулись, ища хоть какого-то трения, хоть какого-то облегчения той муке, что разгоралась внутри. Его бровь приподнялась. Всего на долю дюйма. Но я заметил. — Нетерпелив? — спросил он. Голос низкий, с хрипотцой. От этого голоса у меня мурашки побежали по позвоночнику, и я закусил губу, чтобы не застонать вслух. В висках стучало так, что, казалось, он должен слышать этот стук. Я молчал. Не мог выдавить из себя ни слова. Только смотрел на него снизу вверх, моля взглядом. Он сделал шаг ближе. Теперь он стоял у самого края кровати, почти надо мной. Его тень накрыла меня полностью. Я чувствовал жар его тела, чувствовал его запах, чувствовал его власть физически, как давление на кожу. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. В голове проносились картинки — одна грязнее другой. Как он наклоняется ко мне. Как его руки сминают мой жилет, рубашку, разрывают ткань, потому что некогда расстегивать. Как он... Я зажмурился на секунду, пытаясь справиться с собой, но это только ухудшило дело. Темнота принесла новые образы. Я вспомнил его голос, шепчущий мне на ухо непристойности тем же ровным, спокойным тоном, каким он отдавал распоряжения дворецкому. Вспомнил, как срывался на крик от его движений, вцепившись зубами в подушку, чтобы не разбудить весь дом. Вспомнил, как после он гладил меня по спине, пока я лежал, обессиленный, мокрый от пота, и чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Я открыл глаза. Он стоял все так же неподвижно и смотрел. Изучал. Наслаждался моей агонией. И в глубине его темных глаз горел тот самый огонь, от которого у меня поджилки тряслись. Мое дыхание сбилось окончательно. Я дышал ртом, часто и поверхностно, как загнанный зверь. Грудь вздымалась, и я видел, как его взгляд скользнул вниз, на мою рубашку, которая почти не скрывала ничего. Он медленно, очень медленно, наклонился. Я замер, перестав дышать. Его лицо приблизилось к моему. Я видел каждую морщинку вокруг его глаз, каждую пору на коже, чувствовал его дыхание на своих губах. — Раздевайся.