Ветка сакуры, упавшая в бездну

Странник сидел под древним деревом в чащобах Сумеру, и сквозь полог листвы пробивались редкие лучи солнца. Мысли текли медленно, как смола, цепляясь за острые обломки прошлого. Он думал о том, что стер свое имя из истории, но чувство вины, похоже, въелось глубже, чем любая запись в Ирминсуле. И тогда он вспомнил клан, уничтоженный по его воле. Его, Скарамуша, воле. Пепел прошлого вновь обжег горло. Путешественник Итэр как-то рассказывал об одном из членов того клана, Кадзухе. О странствующем самурае с красными, как закат над Наруками, глазами. О том, как тот, движимый силой воли, сумел зажечь два Глаза Бога одновременно. Это поразило Скарамуша до глубины души, которой у него, марионетки, по идее, и не было. В этом жесте было что-то настолько сильное, настолько живое, что Скарамуш, сам того не ожидая, принял решение. Он должен был увидеть его. Возможно, в этом и был шанс — не исправить ошибки, это невозможно, но хотя бы понять цену, которую заплатил тот, кто остался. Инадзума встретила его привычным запахом моря и сакуры. Город Рито гудел жизнью, но каждый уголок, каждый камень мостовой словно кричал о былом. Скарамуш ходил по городу, стараясь отгородиться от призраков, и рассматривал все так, будто видел впервые. Архитектура, люди, краски — здесь и правда было красиво, как бы неприятно ему ни было это признавать. Он уже собирался покинуть портовый район, как вдруг его взгляд зацепился за фигуру у перил. Молодой человек с белыми, как первый снег на вершине Ёго, закрыв глаза, и, кажется, слушал ветер. Легкая, едва заметная улыбка тронула его губы. Красные глаза, когда он их открыл, смотрели куда-то вдаль, сквозь тучи. Сердце, которого не было, пропустило удар. Скарамуш замер. Он плохо помнил лица тех дней, но сейчас, глядя на этого человека, он почему-то не сомневался — это он. Кадзуха. Словно сама Инадзума явила ему живое напоминание о его грехах. Скарамуш понял, что смотрит слишком долго, лишь когда Кадзуха повернул голову и встретился с ним взглядом. В глазах самурая не было вражды или узнавания, только тихий, спокойный интерес. Застигнутый врасплох, Скарамуш на мгновение растерялся, но быстро взял себя в руки и, собрав волю в кулак, шагнул вперед. К его удивлению, разговор завязался легко и естественно. Они говорили о ветре, о путешествиях, о поэзии. Кадзуха слушал так, будто каждое слово Скарамуша имело вес, а Скарамуш, обычно предпочитавший язвить или молчать, поймал себя на том, что ему хочется говорить. Просто так. Обо всем и ни о чем. Когда пришло время возвращаться в Сумеру, Скарамуш, собравшись с духом, уже хотел попрощаться. Но Кадзуха, узнав, куда он направляется, мягко улыбнулся. — Сумеру? Говорят, там удивительные леса и дожди, которых нет нигде в Тейвате. Позволишь мне составить тебе компанию? Путь вдвоем всегда короче. Скарамуш опешил. С одной стороны, эта идея казалась безумной. С другой — он сам хотел этого. Помявшись, он кивнул, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более безразлично: — Как хочешь. Мне все равно. В Сумеру стемнело быстро. Оказавшись в скромном жилище Скарамуша, Кадзуха огляделся и с той же мягкой улыбкой, от которой у Скарамуша внутри что-то странно щемило, произнес: — Похоже, я не рассчитал с ночлегом. Не найдется ли у тебя уголка для уставшего путника? Скарамуш замялся. Мысль о том, что этот человек будет рядом, в его личном пространстве, вызывала странный трепет и страх. Он хотел отказать, придумать любую отговорку, но язык не повернулся. — Ладно. Оставайся. Я посплю на полу, — буркнул он, кивнув на свою кровать. — Исключено, — Кадзуха покачал головой. — Я гость и не позволю хозяину спать на голом полу. Кровать большая. Мы можем просто лечь с разных сторон. Спорить было бесполезно. Скарамуш чувствовал себя неловко, но согласился. Они легли, оставив между собой небольшое пространство. Тишина была наполнена дыханием ночи. Глубокой ночью, когда дыхание Кадзухи стало ровным и спокойным, Скарамуш лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. А потом он почувствовал это. Тепло. От Кадзухи исходил такой сильный, такой живой жар, что Скарамушу показалось, будто в его груди, где всегда было пусто и холодно, начало что-то биться. Слабо, едва ощутимо, но это было похоже на сердце. Он повернул голову. Лунный свет падал на лицо спящего самурая, делая его черты неземными, безмятежными. Скарамуш смотрел на него, и дыхание его сбивалось, становилось прерывистым. Внизу живота разливался тяжелый, незнакомый жар. Тело, не знавшее плотских желаний за пятьсот лет его новой жизни, вдруг потребовало своего с невыносимой, животной силой. Стыд и похоть смешались в его сознании. Ненавидя себя, ненавидя Кадзуху за то, что тот стал причиной этой слабости, Скарамуш, закусив губу до крови, медленно опустил руку под одеяло. Он сдерживал стоны, боясь разбудить самурая, и смотрел на него, чувствуя себя последним извращенцем. Утро встретило его ледяной пустотой и ужасом от содеянного. Весь следующий день Скарамуш избегал Кадзуху. Отвечал односложно, не смотрел в глаза, старался держаться подальше. Кадзуха, конечно же, заметил эту резкую перемену. Вечером, когда они снова оказались в комнате, Кадзуха бесшумно подошел к Скарамушу, который сидел на краю кровати, и сел рядом. Тепло его тела снова ударило в голову, щеки Скарамуша предательски вспыхнули. — Что случилось? — тихо спросил Кадзуха. — Ты сам не свой. Скарамуш мялся, не зная, что ответить. Как сказать человеку, что ты смотрел на него ночью и… Проклятие! Кадзуха мягко коснулся рукой его горящей щеки. Скарамуш вздрогнул и, сам не понимая, что делает, поднял на него взгляд. В красных глазах самурая читалось понимание. И желание. Их первый поцелуй был порывом. Скарамуш сам не понял, как это вышло — то ли он потянулся к Кадзухе, то ли тот притянул его сам, но в следующее мгновение чужие губы уже были на его губах. Мягкие, теплые, настойчивые ровно настолько, чтобы не спугнуть. Кадзуха целовал его медленно, будто считывая каждую реакцию, и Скарамуш, непривычный к такой степени внимания, отвечал неуклюже, торопливо, срываясь на прерывистое дыхание в те моменты, когда приходилось отрываться друг от друга. Руки Кадзухи скользнули ему в волосы, перебирая синие пряди, и от этого простого, почти невесомого прикосновения по позвоночнику пробежала дрожь. Скарамуш дернулся, выдохнув короткий, сдавленный звук, и тут же замер, осознав, как это прозвучало. Он попытался отстраниться, но Кадзуха не позволил. Вместо этого прижался губами к его шее — туда, где пульс бился часто-часто, хотя сердца у марионетки быть не могло. Скарамуш судорожно вздохнул, вцепляясь пальцами в плечи самурая. Хотелось то ли оттолкнуть, то ли притянуть обратно. — Кадзуха, — выдохнул он, пытаясь собрать мысли в кучу, но имя прозвучало скорее как просьба, чем как протест. Кадзуха уложил его на кровать осторожно, почти благоговейно. Скарамуш смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как щеки заливает жаром, и ненавидел себя за эту слабость. Но когда Кадзуха начал медленно, глядя ему прямо в глаза, расстегивать его одежду, ненависть куда-то отступила, оставив только тягучее, вязкое ожидание. Поцелуи ложились на ключицы, на грудь, на живот. Легкие, дразнящие, нигде не задерживающиеся подолгу. Скарамуш кусал губы, пытаясь сохранить остатки самообладания, но когда теплые ладони скользнули по его бедрам, сбивая шорты вниз, он не сдержал тихого, срывающегося стона. Кадзуха замер на мгновение, поднимая на него взгляд. В красных глазах плясали лукавые искры. — Ты такой красивый, — сказал он просто, будто констатировал факт. — Заткнись, — выдохнул Скарамуш, отворачиваясь к стене, потому что смотреть на Кадзуху в этот момент было невыносимо. Но Кадзуха и не думал останавливаться. Он целовал внутреннюю сторону бедра, нежную кожу под коленом, снова поднимался выше, и каждое прикосновение его губ отзывалось во всем теле Скарамуша мелкой дрожью. Тот метался между желанием провалиться сквозь землю от стыда и желанием, чтобы это никогда не заканчивалось. Когда Кадзуха, наконец, снял с него одежду полностью, Скарамуш почувствовал себя до неприличия открытым. Он попытался свести колени, но Кадзуха мягко, но настойчиво развел их в стороны, укладываясь между ними. — Можно? — спросил он тихо, глядя снизу вверх. Скарамуш сглотнул. Вопрос застал врасплох. За пятьсот лет жизни никто никогда не спрашивал у него разрешения. Ни на что. А этот человек, лежащий сейчас между его ног, смотрел так, будто ответ Скарамуша был для него важнее всего на свете. — Делай что хочешь, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не вышло. Вышло хрипло и сдавленно. Кадзуха улыбнулся — мягко, почти нежно — и склонился ниже. Первое прикосновение языка заставило Скарамуша выгнуться дугой. Он закусил костяшки пальцев, пытаясь заглушить рвущийся наружу звук, но это помогало слабо. Кадзуха двигался медленно, осторожно, будто пробовал на вкус, и от этой медлительности хотелось то ли кричать, то ли плакать. — Кадзуха, — выдохнул Скарамуш, когда самурай, наконец, отстранился, чтобы снять с себя последнее. — Если ты сейчас остановишься, я тебя убью. — Не остановлюсь, — пообещал Кадзуха, нависая над ним. — Обещаю. Он вошел медленно, давая время привыкнуть. Скарамуш вцепился пальцами в его плечи, чувствуя, как по щекам ползет предательский румянец, как дыхание сбивается, как внутри завязывается тугой узел, готовый вот-вот лопнуть. Кадзуха двигался плавно, почти лениво, но каждое его движение отдавалось в теле Скарамуша вспышкой удовольствия. Тот уже не пытался сдерживаться — стоны срывались с губ хриплые, отрывистые, и чем громче они становились, тем ярче разгорался взгляд Кадзухи. — Смотри на меня, — попросил он, замедляясь. Скарамуш с трудом разлепил веки, встречаясь с ним взглядом. В красных глазах самурая плескалось что-то такое, отчего внутри все переворачивалось. — Ты такой... — начал Кадзуха, но не закончил, вместо этого поцеловал его глубоко и жадно, ускоряя темп. Скарамуш задохнулся в поцелуе, выгибаясь навстречу, вцепляясь одной рукой в волосы Кадзухи, другой — в простыню. Мир сузился до точки их соприкосновения, до горячего дыхания на своей коже, до имени, которое он выдыхал снова и снова, пока волна наслаждения не накрыла с головой, разбивая на миллион осколков. Кадзуха дышал тяжело, уткнувшись носом ему в плечо. Скарамуш лежал неподвижно, пытаясь вернуть способность соображать. Тело ломило приятной истомой, мысли путались, а на глазах почему-то выступила влага. Он моргнул, надеясь, что Кадзуха не заметит. Но Кадзуха заметил. Он поднял голову, встревоженно всматриваясь в лицо Скарамуша, и осторожно коснулся пальцем его щеки, стирая сорвавшуюся слезу. — Больно было? — спросил он тихо. — Нет, — голос сел окончательно, пришлось откашляться. — Не бери в голову. Кадзуха помолчал, а потом вдруг поцеловал его в уголок влажных глаз. — Ты можешь не рассказывать, — сказал он, ложась рядом и притягивая Скарамуша к себе. — Но если захочешь — я рядом. Скарамуш замер на мгновение, а потом уткнулся лицом ему в грудь, позволяя чужим рукам обнять себя. Сердце, которого не было, билось где-то в висках тяжелыми редкими ударами. — Не уходи, — прошептал он так тихо, что Кадзуха мог бы и не услышать. Но услышал. И только крепче прижал его к себе.