Семь минут

Пятница. Ху Тао обладала редким и сомнительным даром – появляться именно тогда, когда Люмин уже почти убедила себя, что вечер можно провести так, как ей хочется. Сегодня она ворвалась в половине восьмого, когда заварник уже исходил паром, а книга была открыта на самом интересном месте – там, где героиня наконец решалась сказать что-то важное. Ху Тао влетела без стука, сдернула с Люмин плед и с победным видом объявила, что у Томы вечеринка, что она скромная, что там будет только «своих человек десять», и что Люмин совершенно точно не пожалеет, если придет, но точно пожалеет, если не придет. – Ху Тао, – сказала Люмин голосом человека, у которого отобрали последнее. – Люмин, – ответила та тем же тоном, но с широченной улыбкой. – Это дружеская обязанность. Ты же не хочешь быть плохим другом? – Я хочу дочитать главу. – Дочитаешь в понедельник. Персонажи никуда не денутся, они бумажные. Это был, конечно, бесчестный аргумент, но в нем была своя бессердечная логика. Люмин закрыла книгу – аккуратно, вложив закладку – и пошла искать кроссовки. Тома жил в старом доме с лифтом, который работал через раз и всегда приходил не на тот этаж. Квартира у него была небольшая, но обжитая – с деревянными полками, заставленными книгами и посудой вперемешку, с торшером в углу, дающим теплый желтый свет, с подушками, разбросанными по полу вокруг низкого столика. Когда они пришли, гостиная уже гудела голосами: Итто что-то рассказывал с такими жестами, будто описывал битву, Куки Синобу сидела рядом с лицом человека, который за годы дружбы научился не реагировать на первый звук, только на третий. Скарамучча расположился у стены с видом живого упрека всем присутствующим. Мона стояла у окна с бокалом вина, разглядывая узор на занавеске с таким видом, будто в нем таился зодиакальный знак. Розалина – старшекурсница, чье присутствие здесь никто не решался комментировать – сидела прямо, как на официальном приеме, рядом с Дотторе, который рассматривал специи в открытом кухонном шкафу с профессиональным интересом, от которого у Томы явно шевелились волосы на затылке. Сяо сидел в дальнем углу с выражением лица, приговоренного к пожизненному. Он пришел потому, что Ху Тао умела быть настойчивой настолько, что это переставало быть настойчивостью и становилось неотвратимой силой природы. Люмин нашла кресло у дальней стены – высокая спинка, тихое место, откуда видно всю комнату, но при этом можно смотреть в книгу, делая вид, что ты здесь, но слегка не здесь. Она открыла том на закладке и с облегчением выдохнула. Через двадцать минут пришел Тарталья. Она не сразу поняла, что атмосфера в комнате изменилась – просто вдруг стало чуть тише, словно кто-то убрал фоновый шум на одно деление. Потом голос Итто зазвучал иначе – не оборвался, нет, но сделался чуть более осторожным, как бывает, когда замечаешь, что человек рядом пришел в другом настроении, чем обычно. Люмин подняла глаза поверх страницы. Тарталья стоял в дверях гостиной с таким видом, будто пришел не на вечеринку, а сдать экзамен, к которому не готовился. Он был знаком Люмин заочно – кто же в их университете не знал эту фамилию, если она не сходила со спортивных стендов и из новостей студенческой газеты. Обычно, по рассказам Ху Тао, его появление в любой компании было как включить дополнительный источник света – сразу становилось ярче, громче, живее. Но сегодня он стоял, засунув руки в карманы, плечи напряжены так, что между лопатками, казалось, можно было натянуть струну. Взгляд скользил по лицам и не задерживался ни на одном. Тома возник рядом с ним почти мгновенно – беззвучно, как появляются хорошие хозяева, не суетясь и не привлекая внимания. Положил руку ему на плечо, что-то тихо сказал. Тарталья кивнул – коротко, будто соглашаясь с условиями договора, в котором не уверен. Потом прошел в комнату, встал у окна и уставился в темноту за стеклом. Люмин вернулась к книге. Но краем зрения – она и сама не могла объяснить, почему – продолжала замечать, как нервно и ритмично он постукивает пальцами по оконной раме. Как будто отсчитывает что-то. Или пытается не думать. Она перевернула страницу и заставила себя читать.

* * *

Ху Тао хлопнула в ладоши ровно в тот момент, когда разговоры немного сбились с ритма и в комнате образовалась та особая пауза, которую умелый организатор использует как точку входа. – Так, – объявила она, и в ее голосе была такая безоговорочная уверенность, что даже Скарамучча прекратил изучать трещину на потолке. – Мы собрались не для того, чтобы смотреть в телефоны и делать вид, что нам друг с другом хорошо. Мы собрались, чтобы было хорошо на самом деле. Поэтому – классика жанра. Откуда-то из-за спины она извлекла пустую бутылку из-под колы и с торжественностью установила ее в центре пледового ковра. – Бутылочка. Кого она выбирает – те двое идут вон в тот шкаф. – Ху Тао указала на старый платяной шкаф в коридоре – высокий, темного дерева, явно помнивший несколько поколений жильцов. – Семь минут. Что там происходит – личное дело участников, но молчать не обязательно. – Она выдержала паузу и добавила, явно для порядка: – И целоваться тоже. – А если кто-то откажется? – Скарамучча задал этот вопрос с таким видом, будто интересовался правилами ради академической полноты картины, а не потому, что реально рассматривал отказ как опцию. Ху Тао посмотрела на него долго и с нехорошей улыбкой. – Тогда – желание компании. Мы тут посоветовались с Итто и решили, что первый вариант желания будет свидание с Дотторе. Тишина стала плотной. Дотторе, не отрываясь от изучения баночки с орегано, улыбнулся – той самой улыбкой, от которой хотелось пересчитать собственные внутренние органы и убедиться, что все на месте. Розалина рядом с ним даже не пошевелилась, будто была частью мебели. Скарамучча медленно перевел взгляд обратно на Ху Тао. – Ладно, – сказал он, и в его голосе не было ни капли энтузиазма, но зато была твердость человека, который взвесил варианты и выбрал наименьшее зло. – Уговорили. Люмин, сидевшая в своем кресле, закрыла книгу. Почему-то стало ясно, что дочитать главу сегодня не получится – по крайней мере, пока Ху Тао в том же помещении. Все собирались в круг медленно, кто с охотой, кто с видом мученика. Тарталья отошел от окна и сел на подоконник, с которого был виден весь круг. Он не участвовал, просто наблюдал – или делал вид, что наблюдает, потому что взгляд у него по-прежнему был направлен куда-то мимо людей. Места не хватило всем: когда Мона переместилась с подоконника на ковер, Люмин пришлось сдвинуться с кресла и сесть на подушку у его ножки. Она оказалась почти напротив окна, где сидел Тарталья. Он поднял голову и посмотрел на нее – не намеренно, просто взгляды столкнулись в пространстве. Секунда, не больше. Потом он отвернулся к окну. Люмин взяла книгу и открыла на закладке. Ху Тао раскрутила бутылку. Она описала неровный, торопливый круг, задребезжала и замерла носиком точно на Сяо – чтобы не оставалось никаких сомнений в том, кого именно выбрала судьба. Сяо, который до этого рассматривал рисунок на пледе с видом человека, нашедшего в нем что-то глубоко философское, поднял голову. Выражение его лица прошло через несколько стадий за очень короткое время: сначала – непонимание, потом – отчетливое узнавание ситуации, потом – то особое выражение, которое появляется у людей, когда они понимают, что выхода нет, и начинают думать, как выйти с достоинством. Ху Тао подскочила. Буквально подскочила – с той пружинистой легкостью, которая у нее не требовала никаких усилий. – Идеально, – произнесла она тоном человека, который видит в случайности перст судьбы. – Сяо, вставай, пошли. – Нет. – Пошли-пошли, не капризничай. – Она уже тянула его за руку, и, что удивительно, он вставал – медленно, с видом глубокого внутреннего противоречия, но вставал. – Ху Тао, – сказал он тоном последнего предупреждения. – Сяо, – ответила она тем же тоном, но с улыбкой, после которой любые предупреждения теряли смысл. Они ушли в коридор. Тома, выполнявший роль хронометриста с серьезностью человека, которому поручили важное государственное дело, нажал на телефоне таймер. Семь минут тишины – относительной, потому что Итто немедленно начал строить теории вслух, а Куки немедленно начала их опровергать. Из шкафа доносились приглушенные звуки: сначала голос Ху Тао, что-то объяснявший настойчиво и без пауз, потом стук – кажется, Сяо задел что-то полкой, – потом снова голос Ху Тао, на этот раз звучавший как-то иначе, тише, почти удивленно. Потом тишина, которая длилась дольше, чем нужно для разговора, и меньше, чем нужно для всего остального. Тома постучал в дверцу ровно через семь минут. Они вышли. Сяо шел первым – прямой спиной, взглядом прямо, – но уши у него были такого оттенка, который в природе обычно встречается у спелых помидоров. Он прошел к дивану, опустился на него и уставился в стену с таким видом, будто там была написана важная инструкция, которую необходимо выучить наизусть. Ху Тао шла за ним с выражением лица новогодней елки – не метафорически, а почти буквально: она светилась. Она сияла так, что Люмин на секунду подумала, что от подруги действительно исходит тепло. – Ну? – Итто не мог молчать физически, это было бы против его природы. – Что там было? Мы слышали звуки! – Личное, – отрезала Ху Тао. – Это не ответ! – Это единственный ответ, который ты получишь. – Она подмигнула – не ему, а куда-то в пространство, и при этом подмигивание каким-то образом адресовалось всем сразу. – Следующий раунд. Сяо не пошевелился. Только уши по-прежнему красные. Люмин поймала себя на том, что улыбается – чуть-чуть, краем рта, уткнувшись в книгу. Бутылка закрутилась во второй раз лениво, почти задумчиво – будто и сама взяла паузу, чтобы осмотреться и решить, кого выбрать. Она медленно замедлила вращение, качнулась пару раз из стороны в сторону и замерла. Носик смотрел на Скарамуччу. Дно – на Мону, которая сидела от него на расстоянии вытянутой руки. Скарамучча посмотрел на бутылку. Потом на Мону. Потом снова на бутылку – с таким выражением, будто уточнял условия задачи, в которую не верил. Мона убрала волосы за ухо, поставила бокал и посмотрела на него в ответ – с той особенной прямотой, которая у людей с хорошим самообладанием выглядит как равнодушие, но на самом деле является чем-то совсем другим. – Ну что, – сказал Скарамучча, поднимаясь с такой ленцой, будто делал одолжение всем присутствующим, – пошли. – Пошли, – согласилась Мона без лишних слов. Они ушли, дверца шкафа закрылась за ними с тихим щелчком, и в гостиной стало почти ощутимо тише – как бывает, когда уходит человек, занимавший много пространства, даже если он молчал. Первые две минуты шкаф молчал. Ху Тао с Итто уже начали переглядываться. Потом донесся голос Скарамуччи – негромкий, но с отчетливой интонацией человека, который только что сказал что-то такое, что у него самого вышло острее, чем он рассчитывал. Мона ответила – Люмин не разобрала слов, только тон: ровный, без малейшей обиды, почти любопытный. Потом снова Скарамучча – уже тише. Потом тишина. Долгая, ровная тишина, в которой, если прислушаться, угадывались обрывки слов – слишком тихих, чтобы разбирать смысл. – Они разговаривают, – объявил Итто с видом первооткрывателя. – Это очевидно, – вздохнула Куки. – Нет, ты не понимаешь! Скарамучча разговаривает. По-человечески. Там в шкафу точно волшебство. Тома улыбнулся и пошел поставить чайник. Когда семь минут истекли, и дверца открылась, компания ожидала разного – но не того, что увидела. Скарамучча вышел с таким лицом, будто только что поставил неверный диагноз себе самому и еще не решил, что с этим делать. Не растерянным – нет, растерянности он не позволял, это было бы слишком очевидно. Просто задумчивым. Почти по-человечески задумчивым. Мона вышла следом. Она прятала улыбку – не специально пряча, а просто так, немного в сторону, – и эта попытка скрыть улыбку была заметна именно потому, что Мона обычно не пряталась. – Ну? – Ху Тао аж подпрыгивала на месте. – Там было молчание! Почти молчание! Что значит это молчание? – Мы разговаривали, – сказала Мона, и в ее голосе было что-то теплое, что она тоже не особо скрывала. – О звездах. Оказывается, Скарамучча неплохо разбирается в астрологии. Вся комната уставилась на Скарамуччу с синхронным удивлением. Тот выдержал несколько секунд этого всеобщего взгляда – каждая из которых, судя по его лицу, давалась с определенным усилием, – а потом извлек телефон, уткнулся в экран и сообщил: – Я читал. Для общего развития. Это не значит ничего особенного. – Конечно-конечно, – сказала Мона тем же ровным голосом, в котором теперь угадывалась определенная музыка. Она взяла свой бокал и вернулась на место. Скарамучча не смотрел ей вслед. Очень намеренно не смотрел. Итто открыл рот. – Итто, – сказала Куки тихо, но с такой интонацией, что он закрыл рот обратно. Бутылка крутилась в третий раз долго – дольше, чем в первые два, описывая круг за кругом по мягкой ткани пледа. Люмин наблюдала за ней краем зрения поверх книжной страницы, и в голове у нее в этот момент была спокойная, почти безмятежная мысль о том, что вероятность оказаться в шкафу всегда ненулевая, но при правильном везении можно пересидеть несколько раундов вполне достойно. Вероятность, впрочем, ничего не знала о ее планах. Бутылка замедлилась, качнулась влево, потом вправо, будто колебалась между двумя вариантами, – и замерла. Носик смотрел на нее. Дно – на Тарталью. То есть – в промежуток между Дотторе и Тартальей, который по-прежнему сидел на подоконнике с таким видом, будто был здесь скорее архитектурной деталью, чем участником происходящего. В комнате стало тихо. Даже Итто на секунду перестал существовать в звуковом диапазоне. Тарталья медленно опустил взгляд с окна на бутылку. Потом перевел на Люмин. В его глазах было несколько слоев сразу – усталость, раздражение, что-то еще, что она не успела опознать, прежде чем он отвел взгляд. – Ого, – выдохнул Итто, и за этим выдохом угадывалось, что следующее предложение будет громким и абсолютно лишенным такта. – Рыбка и книжный червь! Вот это– – Итто, – произнесла Куки, и в одном этом слове была вся мировая история деликатности. Итто осекся, но смотрел с таким неподдельным предвкушением, что промолчать для него явно было физически затруднительно. Люмин почувствовала тепло на щеках – нежелательное, предательское тепло, которое она приказала себе игнорировать. Она посмотрела на Ху Тао, ища какой-нибудь выход, спасательный круг, дружескую поддержку хотя бы в виде взгляда. Ху Тао смотрела на нее так, будто только что выиграла в лотерею с джекпотом. – Можно не идти, – сказала Люмин вслух, ни к кому особенно не обращаясь. – Можно, – согласилась Ху Тао немедленно, с такой готовностью, которая сразу же насторожила. – Но тогда желание компании. Итто, что у нас первый вариант? – Свидание с Дотторе! – объявил Итто с энтузиазмом человека, которому только что разрешили. Люмин посмотрела в угол. Дотторе поднял взгляд от баночки с орегано и улыбнулся – той самой улыбкой, после которой у нормального человека немедленно возникало желание оказаться в другом часовом поясе. Выбор между шкафом с мрачным пловцом и перспективой ужина с Дотторе был, в общем, очевиден. – Иду, – сказала Люмин и закрыла книгу. Ху Тао тут же возникла рядом, схватила ее за локоть и потянула к уху: – Люми, слушай, я просто хочу сказать, что ты умница и молодец, и я очень горжусь тобой, и вообще ты сегодня в ударе. – Она сделала паузу, явно не для красоты, а потому что ей было трудно говорить и сиять одновременно. – И он, знаешь, он сегодня плохой день провел. Ты не обязана его спасать или что-то такое. Просто побудь рядом, если получится. Люмин посмотрела на нее внимательно. – Что с ним? – Он проиграл заплыв. Важный, который долго готовил. – Ху Тао на секунду стала серьезной – по-настоящему, без маски. – Тома говорит, он с утра не разговаривает. Люмин кивнула и пошла к шкафу. Тарталья уже стоял у открытой дверцы – руки в карманах, взгляд в сторону, – с таким видом, будто шел в кабинет к врачу: неизбежно и не особенно добровольно. – Чем быстрее начнется, – сказал он. – Тем быстрее закончится, – закончила за него Люмин, подходя. – Я слышала. Он обернулся и посмотрел на нее – быстро, как смотрят, когда что-то тебя удивило, но ты не хочешь показывать, что удивился. Тома распахнул дверцу пошире. Внутри пахло деревом, немного нафталином и – неожиданно – лавандой: видимо, кто-то когда-то положил сюда саше, и оно прижилось. Люмин шагнула внутрь, Тарталья следом, и дверца закрылась. Внутри оказалось теснее, чем снаружи – так всегда бывает со шкафами, потому что снаружи пространство кажется нейтральным, а внутри оно сразу становится твоим. Люмин уперлась спиной в полку, задела плечом висящую куртку и поняла, что отодвинуться больше некуда: Тарталья стоял близко, вплотную, достаточно, чтобы она чувствовала тепло, исходившее от него – живое, человеческое тепло, от которого почему-то стало чуть легче дышать в замкнутом пространстве. Несколько секунд они просто стояли в темноте, привыкая к ней. Снаружи голос Итто что-то говорил – приглушенно, неразборчиво, – потом смех Ху Тао, потом что-то ровное и спокойное – наверное, Тома. – Ну и что теперь? – спросил Тарталья. Голос в темноте прозвучал иначе, чем на свету, – глуше, без привычной уверенности, которую Люмин успела заметить даже в нескольких словах. – Ждем, – ответила она. – Семь минут. – И молчим? – Или говорим. Как хочешь. Он помолчал – долго, так что Люмин уже решила, что выбор сделан в пользу молчания. Потом: – Ты всегда так спокойно реагируешь на всё? – На что – всё? – На это. – Краткий жест, который она скорее угадала, чем увидела, потому что темнота была почти абсолютной. – На шкаф. На то, что тебя сюда затащили. Люмин подумала секунду. – Я не в восторге от закрытых пространств, – сказала она честно. – Но не паникую. Есть разница между «не нравится» и «не справляюсь». – В чем разница? – «Не нравится» – это просто предпочтение. «Не справляюсь» – это уже проблема. Со мной – просто предпочтение. Тарталья снова помолчал. Потом хмыкнул – короткий звук, не насмешливый, скорее оценивающий. – Тебя как зовут? – спросил он. – Я знаю, что ты подруга Ху Тао, но имя не помню. – Люмин. Мы не пересекались особо. – Люмин, – повторил он, будто пробуя слово. – Я Тарталья. Хотя ты, наверное, знаешь. – Знаю, – подтвердила она без особых интонаций. – И? Никаких комментариев про сегодняшний день? – Нет. Пауза. – Все знают, – сказал он, и в голосе что-то сдвинулось – небольшой сдвиг, почти незаметный, но Люмин его услышала. – Весь университет к вечеру знал. Тарталья продул новичку на региональном. Тарталья, который полгода готовился. Тарталья, который – и дальше по списку. И все такие: ничего страшного, в следующий раз. Как будто от этих слов что-то меняется. Люмин не ответила сразу. Она дала паузе существовать столько, сколько ей было нужно, и только потом сказала: – Проигрывать – это отвратительно. Особенно когда долго готовился. – Вот именно. – Я не собираюсь тебя утешать. – Я заметил. – Злиться – имеешь право. Это нормально. В темноте снова было тихо – другой тишиной, не напряженной, а как-то удивленно-задумчивой, словно кто-то только что сказал что-то, к чему нужно немного привыкнуть. – Ты странная, – произнес Тарталья наконец. Без осуждения, скорее констатируя. – Все так говорят, – отозвалась Люмин спокойно. – Я не в плохом смысле. Просто – обычно все пытаются переключить. Рассмешить, отвлечь, поговорить о чем-нибудь другом. А ты просто говоришь: злись, я не против. – Я не говорила «я не против», – поправила Люмин. – Мне просто не кажется, что злость нужно немедленно починить. Иногда она сама рассасывается, если не мешать. Он тихо, почти беззвучно засмеялся – и этот смех был совсем не тем, который Люмин ожидала бы от человека с его репутацией. Не широкий, не заразительный – тихий и немного растерянный, как смеются люди, которых застали врасплох. – Ты много читаешь, – сказал он. – Много. – Это заметно. Ты говоришь, как книга. – Это плохо? – Это необычно, – поправил он. – Большинство людей говорят, как люди. – А я говорю, как книга. Делай выводы. Снова это тихое, почти удивленное. Темнота сделалась другой – не давящей больше, а какой-то обжитой, будто они заняли ее собственным дыханием и разговором и теперь она стала частью их пространства, а не чужого. – Сяо там, наверное, уже отошел от шока, – сказал Тарталья, и в голосе угадывалась попытка вернуться к чему-то нейтральному. – Вряд ли. Он выглядел так, как будто его внутренний мир пережил событие, на осмысление которого понадобится минимум неделя. – Ху Тао умеет производить впечатление. – Это мягко сказано. Пауза, мягкая. – Слушай, – сказал Тарталья, и в его голосе появилось что-то чуть более осторожное, – когда я сюда заходил, думал, что семь минут будут вечностью. А сейчас – не знаю. Сколько уже прошло? – Понятия не имею. Я не смотрела на часы. – Я тоже. Люмин почувствовала его движение в темноте – небольшое смещение, и теперь его рука оказалась в опасной близости от ее плеча, почти касаясь. – Ты плавала когда-нибудь? – спросил он. – В смысле, серьезно? – В детстве немного. Потом перестала. А что? – Просто. – Пауза. – Я люблю плавать, потому что там тихо. Под водой нет никакого шума – только ты и движение. Можно вообще не думать, просто плыть. Люмин помолчала. – Поэтому сегодня так тяжело, – сказала она тихо, не как вопрос. – Да. Потому что проиграл там, где обычно нахожу... – Он не договорил. – Покой, – подсказала она. Он не ответил словами. Но молчание было другим – не глухим, а таким, в котором кто-то слышит, что его правильно поняли, и не знает, что с этим делать. – Ты откуда знаешь, – спросил он наконец, – что я там нахожу? – Я читаю много, – повторила она. – Не только книги. В темноте он повернулся к ней – это она почувствовала по тому, как изменился воздух, по тому, как стало чуть теплее, – и несколько секунд просто смотрел, хотя видеть в почти абсолютной темноте было почти невозможно. – Люмин, – сказал он. Голос – тихий, низкий, с чем-то в нем, что она не умела называть. – Что? Он не ответил словами. В темноте его губы нашли ее – не уверенно сразу, а сначала как вопрос, медленный и осторожный, – и она не отступила. Ответила тоже не уверенно, тоже как вопрос, и несколько секунд они оба словно спрашивали друг у друга: это то, что я думаю? Потом – перестали спрашивать. Она вцепилась пальцами в ткань его футболки, потому что нужно было за что-то держаться. Его руки оказались у нее на талии – аккуратно, без требований, просто чтобы она была ближе. Тепло разлилось по всему телу – не жаркое, а именно теплое, как чай в холодный вечер, как свет торшера в темной комнате. Она потеряла счет времени. Стук в дверь был, как звонок будильника – неожиданный, грубоватый, возвращающий к реальности с неприятной эффективностью. – Время! – Голос Томы, приглушенный деревом, но отчетливый. – Всё, выходите. Они отпрянули одновременно – и одновременно замерли, пытаясь восстановить дыхание. Люмин чувствовала, что щеки горят, и была немного благодарна темноте за то, что этого не видно. Рядом с ней Тарталья дышал – тоже неровно, тоже пытаясь собраться. – Идем? – спросил он, и в голосе слышалось что-то новое – не прежняя напряженность и не равнодушие, с которым он входил в этот шкаф, а что-то растерянное, почти удивленное собой. – Идем, – выдохнула Люмин. Свет гостиной ударил в глаза – мягкий, желтый, торшерный, но после темноты казавшийся почти слепящим. Люмин зажмурилась на секунду, открыла глаза и обнаружила, что все взгляды в комнате направлены на них двоих с таким концентрированным вниманием, будто они только что вышли на сцену в финале важного спектакля. Она чувствовала, как горит кожа – от шеи до ушей, и это было совершенно некстати, потому что скрыть такое невозможно. Рядом стоял Тарталья – и когда она рискнула взглянуть на него, то увидела нечто, что не вязалось с привычным образом университетской звезды, покорителя бассейнов и источника уверенности. Уши у него были красные. И шея. И даже в выражении лица что-то сдвинулось – привычная самоуверенность куда-то делась, осталось что-то другое, более живое и менее отрепетированное. Итто взорвался первым. Это было неизбежно, как взрыв петарды, которую кто-то поджег. – Вот это да! – Он вскочил с такой силой, что чуть не опрокинул Куки. – Я так и знал! Я говорил, что будет! – Итто. – Куки вцепилась в его рукав. – Сядь. – Но посмотри на них! Они красные! Оба! Это ведь– – Итто. Он сел, но продолжал светиться всем лицом с такой яркостью, что Люмин даже слегка позавидовала его способности испытывать радость без всяких оговорок. Ху Тао подошла к Люмин и ничего не сказала – просто посмотрела. Долго. Потом сказала «Люми» – тихо, как говорят, когда хотят дать человеку возможность ответить что угодно. – Мы разговаривали, – сказала Люмин. – Разговаривали, – подтвердил Тарталья рядом с ней. В комнате на секунду возникло молчание, полное понимания. – О жизни, – добавила Люмин, и это прозвучало совсем уж неубедительно, что она сама почувствовала, и от этого щеки запылали сильнее. Скарамучча, который до этого успел вернуться к своему привычному виду человека, над миром стоящего, посмотрел на них обоих – коротко, оценивающе, – и уткнулся обратно в телефон с видом человека, который видит всё, делает выводы и никогда не скажет их вслух. Что, в общем, было с его стороны неожиданно деликатно. Мона смотрела – с легкой полуулыбкой, которая казалась понимающей. Дотторе, в углу, поднял голову от телефона. – Интересный эксперимент, – произнес он с таким видом, будто комментировал результаты лабораторной работы. – Надо бы зафиксировать наблюдения. – Заткнись, – одновременно сказали Куки и Розалина. Розалина тут же слегка удивленно посмотрела на Куки. Куки пожала плечами: – Что? Он достает. Розалина помолчала секунду и кивнула – коротко, будто признавая рабочую гипотезу. Тарталья тихо, почти незаметно взял Люмин за руку – на секунду, просто сжал пальцы и отпустил. – Вода есть на кухне? – спросил он у Томы будничным голосом. – Там, в холодильнике, – ответил Тома, и в его голосе была улыбка, которую он даже не пытался скрыть. – Идем? – сказал Тарталья, обращаясь к Люмин. Она пошла. На кухне было тихо и пахло чаем. За маленьким окном темнела ночь, и редкие огни чужих квартир светились в ней, как точки на карте чьих-то вечеров. Тарталья взял из холодильника бутылку воды, налил в стакан, протянул ей – Люмин взяла, сделала несколько глотков и поставила на деревянный стол. Они стояли по разные стороны стола – расстояние, которое казалось одновременно слишком большим и слишком маленьким, – и несколько секунд молчали, потому что вопросов было много, а с какого начинать – непонятно. – Ну и что это было? – спросила наконец Люмин. Голос вышел ровным, почти нейтральным, что было результатом определенных внутренних усилий. – Поцелуй, – ответил Тарталья. В его голосе снова появилась привычная интонация – не самоуверенная, нет, что-то чуть мягче, – но ответ был прямым. – Я знаю, что поцелуй. – Люмин посмотрела на него. – Я про другое. – Про что? – Про то, что мы теперь делаем с этим. Он опустил бутылку на стол и тоже посмотрел на нее – не быстро, как смотрят, когда торопятся к ответу, а долго, с тем же выражением, которое она поймала на его лице там, в темноте: почти удивленным, почти непривычным. – Ничего не должны, – сказал он наконец. – Если не хочешь – ничего. Просто так получилось. – А если хочу? Он помолчал секунду. – Тогда не сегодня. – Голос – ровный, без спешки. – Сегодня – слишком много всего. Давай просто закончим вечер. А потом посмотрим, что будет. Люмин подумала об этом. Правильный ответ – она чувствовала, что правильный, именно потому, что в нем не было ни требования, ни отречения. Просто – пространство. – Хорошо, – сказала она. – Идем обратно? – Идем. Только... – Она помедлила. – Если Итто снова начнет. – Скажу ему, что следующий раунд его ждет с Дотторе, – предложил Тарталья без улыбки, но в глазах мелькнуло что-то светлое. Люмин засмеялась – тихо, против воли. – Жестоко, – сказала она. – Эффективно, – поправил он. Они вернулись в гостиную. Время после шкафа текло иначе – не быстрее и не медленнее, просто с другим качеством. Итто еще дважды делал попытки прокомментировать произошедшее вслух, обе пресекала Куки – все более точными и экономными движениями, как человек, отработавший навык до автоматизма. К полуночи он задремал в углу дивана, положив голову ей на плечо, и Куки продолжала листать телефон, одной рукой машинально поглаживая его по голове с выражением человека, давно смирившегося с тем, что его жизнь так выглядит. Ху Тао и Сяо исчезли около одиннадцати – он без слов, она сообщила в общий чат, что они идут есть лапшу, потому что в шкафу был съеден весь эмоциональный запас и теперь требуется восполнение через углеводы. Сяо, судя по тому, что он не отправил отдельное сообщение с опровержением, с такой формулировкой согласился. Скарамучча ушел молча – просто встал, кивнул в никуда и вышел. Мона в этот момент тоже собиралась уходить и задержалась у двери, застегивая пальто, – так что они вышли вместе, и последнее, что услышала Люмин через закрывающуюся дверь, был голос Моны, что-то говоривший о положении Венеры в третьем доме, и голос Скарамуччи, отвечавшего – не «отстань», что было бы ожидаемо, а что-то про опасность упрощений в астрологических интерпретациях, и это само по себе было маленькой революцией. Розалина и Дотторе исчезли так же незаметно, как пришли, – Тома обнаружил их отсутствие, только когда начал собирать стаканы и нашел угловое кресло пустым. Люмин сидела на подоконнике и смотрела в окно. Тарталья устроился рядом – не вплотную, но близко, и это расстояние между ними стало самым честным расстоянием за весь вечер, потому что никто его специально не выстраивал. – Тебе есть куда идти сейчас? – спросил он. – Домой. Здесь недалеко. – Одна? – Да. – Я провожу. Люмин посмотрела на него. – Ты говорил, что живешь в общежитии. – Говорил. – Это другой конец города. – Да. Пауза. – Тарталья. – Чайльд, – сказал он. – Для тебя – Аякс. Или Чайльд, если хочешь. Тарталья – это для стендов и болельщиков. Люмин попробовала это имя мысленно. Аякс. Коротко, неожиданно по-человечески. – Хорошо, – сказала она. – Аякс. – Хочу проводить, – повторил он, и в голосе не было ни ложной небрежности, ни демонстрации. Просто – правда. Тома вышел из кухни с пакетом для мусора и ненавязчиво посмотрел на них обоих с видом человека, который всё понимает и не собирается ничего комментировать. – Оставайся, если хочешь, Люмин, – сказал он. – Диван освободится скоро. – Нет, я домой. – Она поднялась. – Спасибо за вечер, Тома. – Всегда пожалуйста. – Он улыбнулся. – Осторожно там. В прихожей Люмин натягивала кроссовки, а Чайльд ждал у двери – спокойно, без нетерпеливого переминания с ноги на ногу, которое она ожидала бы от человека с его обычным запасом энергии. Просто стоял. Они вышли в подъезд, где пахло старыми стенами и почему-то немного хвоей. Лифт не работал – привычная история для этого дома. Пошли пешком, и каждый шаг отдавался в пустом пространстве подъезда мягким эхом, которое делало тишину между ними звучащей. Ночной город встретил их прохладой, от которой было приятно – не холодно еще, но уже не тепло, тот осенний переход, когда воздух становится чище, чем днем. Фонари разбрасывали по асфальту желтые эллипсы, и в каждом из них кружились последние листья – медленно, без спешки, как будто им некуда было торопиться. Где-то вдалеке лаяла собака – один раз, потом тишина. Проехала машина, красные огни растворились за поворотом. – Это хорошо, – сказала Люмин. – Когда город тихий. – Ты любишь тишину. – Люблю. А ты? – В воде – да. – Он думал секунду. – На суше – привык к шуму. Но сейчас хорошо. Они шли медленно – без определенной цели, или с целью, которую никто не озвучивал, потому что путь был важнее пункта назначения. Люмин думала о том, что еще несколько часов назад хотела домой – к книге, к чаю, к тишине своей комнаты – и сейчас, в общем, ничего из этого не хотела. – Слушай, – сказала она, когда они завернули за угол и перед ними оказался дом с темными окнами верхних этажей, – Тома рассказывал про крышу. – Говорил что-то. Что там вид. – Хочешь посмотреть? Чайльд остановился. Посмотрел на нее, потом вверх – на темный прямоугольник дома против ночного неба, – потом снова на нее. – Сейчас? – Сейчас. В его глазах что-то зажглось – не то, что было там в шкафу, а другое: живое любопытство, желание, которое не нужно скрывать. – Идем, – сказал он. В этом доме лифт работал. Они поднялись на последний этаж, нашли металлическую дверь с незапертым засовом – Тома, видимо, и правда выходил сюда иногда – и вышли. Крыша встретила их пространством и ветром – не сильным, просто живым, как бывает высоко над городом, когда воздух не успевает остыть в переулках и сразу идет куда хочет. Люмин сделала несколько шагов и остановилась, просто чтобы почувствовать это пространство – открытое, настоящее. Город внизу был россыпью огней – плотной у центра, редеющей к окраинам. Где-то гудел поздний поезд, где-то мигала вывеска, где-то в чужом окне горел свет, за которым жила чья-то чужая история. Небо над головой было темным, насыщенным – не черным, а тем глубоким синим, которое бывает только в ясные ночи и только достаточно далеко от центра, и в нем пробивались звезды – не все, но достаточно, чтобы небо не казалось пустым. Люмин подошла к краю – не вплотную, на безопасное расстояние – и села, свесив ноги. Бетон был шершавым под ладонями, чуть прохладным, по-настоящему – не как отделка, а как настоящий старый дом, который помнит много зим. Чайльд сел рядом. Между ними было пространство – достаточно, чтобы никто никому не мешал, и достаточно мало, чтобы помнить о том, что было в шкафу. – Красиво, – сказала Люмин, глядя на горизонт. – Да. Она повернулась к нему и поймала его взгляд – он смотрел не на город. – Что? – спросила она. – Ничего, – ответил он, и в голосе была улыбка, которую она уже научилась узнавать – та новая, растерянная, не парадная. – Просто думаю, что утром был готов к тому, что этот день – самый плохой в году. Проиграл, злой, хотел только, чтобы все вокруг исчезли. – А теперь? – А теперь сижу тут и не хочу, чтобы это заканчивалось. Люмин отвела взгляд – на горизонт, на огни города, на ту черту, где дома встречаются с небом. – Я тоже, – сказала она тихо. Молчание, которое пришло после, было уютным, как хорошая книга – такое молчание, в котором ничего не нужно объяснять, потому что всё уже сказано и остальное может подождать. – Расскажи мне что-нибудь, – попросил Чайльд. – Не то, что все знают. Что-нибудь настоящее. Люмин подумала – честно подумала, не пытаясь сразу придумать правильный ответ. – Я люблю книги, – начала она, –прячусь в них, потому что в жизни очень много шума. Люди постоянно чего-то ждут, что-то требуют, куда-то зовут. А в книгах – тишина. Не мертвая, а живая. Там тоже всё происходит, но этот шум – не для тебя, ты просто наблюдаешь. И можно наконец выдохнуть. – Как под водой, – сказал он. Она посмотрела на него. – Именно как под водой. Ты первый человек, который это понял. – Ху Тао не понимает? – Ху Тао думает, что я просто боюсь людей и книги – это мой способ прятаться. Она любит меня, поэтому ошибается в правильном направлении. – Люмин чуть улыбнулась. – А ты? – Я плаваю, потому что там тихо, – повторил он то, что уже говорил в шкафу, но теперь это прозвучало как-то иначе – не как признание в темноте, а как факт при свете, который не меняется от освещения. – Там нет стендов, нет ожиданий, нет «Тарталья должен». Там просто вода и движение. Это единственное место, где я не думаю. – И сегодня ты проиграл там. – Да. – Коротко, без лишнего. – Именно поэтому. – Это будет не последний раз, когда ты поплывешь, – сказала Люмин. – И не последний заплыв. Ты это знаешь. – Знаю. – Но сегодня это не помогает. – Сегодня нет. Она кивнула. Чайльд протянул руку – просто так, не требуя, – и положил свою ладонь поверх ее руки, лежавшей на бетоне. Теплой. Тяжелой немного. Настоящей. Люмин не отдернула. Они сидели и смотрели в темноту, и где-то за домами, за горизонтом огней, небо начало меняться – совсем чуть-чуть, почти незаметно, первые оттенки рассвета просачивались в синеву еще до того, как приходил настоящий свет. – Смотри, – сказала Люмин. – Вижу. Рассвет поднимался медленно – так, как он всегда поднимается, не торопясь, не объявляя заранее, просто становясь всё более очевидным, пока в какой-то момент не оказывалось, что ночь уже позади. – Красивый, – сказал Чайльд. – Самый красивый, который я видела. Он посмотрел на нее – и она почувствовала этот взгляд, даже не поворачивая головы. – Люмин. – Да? – Придем сюда еще? Когда не будет темно. Хочу посмотреть, какой вид при дневном свете. Она подумала об этом – о дневной крыше, о нормальном свете, о нормальном разговоре, о том, как это будет выглядеть и что значить. О том, что будет дальше и что сейчас. – Придем, – сказала она. Он сжал ее пальцы – один раз, коротко. Они не говорили больше о том, что будет. Не строили планов, не обещали ничего, что завтра может оказаться слишком тяжелым. Они сидели рядом, встречая новый день – тот рассвет, который приходил медленно и неотвратимо, разгоняя ночь не силой, а просто тем, что наступал. Город внизу начинал просыпаться. Где-то хлопнула дверь, где-то зашумел первый трамвай, где-то в чужом окне зажегся свет – новый день начинался для кого-то другого, потом для кого-то еще, и в конце концов – для них. Небо стало золотым. Этот момент – крыша, рассвет, его рука поверх ее руки, и тишина, в которой помещалось всё, что они не сказали, – останется с ними надолго. Потому что в нем было что-то очень простое и очень редкое: двое людей, которые оказались в нужном месте в нужное время и решили остаться. Случайность? Может быть. Но случайности тоже иногда знают, что делают.