Это все о тебе...

Отца хоронили во вторник. День выдался серый, с мелким противным дождем, который моросил с самого утра и, казалось, не собирался заканчиваться. Василиса стояла у края могилы и смотрела, как гроб медленно опускают в землю. Дерево — самое простое, не дуб, не красное дерево, обычное, но смотреть на это было все равно невыносимо. Вокруг человек двадцать, не больше. Соседи, несколько коллег отца с работы, двоюродная тетка из области, мамина подруга. Все в черном, все с одинаковыми скорбными лицами. Мать рядом всхлипывает в платок, Виталик поддерживает ее под локоть, сам белый как мел. Лиса стоит чуть поодаль. Не потому что не хочет быть ближе — просто места мало, а она привыкла быть там, где не мешает. Гроб купили нормальный. Не шикарный, но и не дешевка. И место на кладбище приличное, и поминки потом в кафе заказали, а не в квартире, где тесно и душно. Лиса сначала удивилась — откуда деньги? У них никогда не было лишнего. Мать работает продавцом в магазине, Виталик айтишником работает, она сама еще учится и подрабатывает администратором.Отец в последнее время тоже не особо зарабатывал. Потом увидела Глеба. Он стоял чуть в стороне от всех, в простом черном пуховике, без шапки, под дождем. Волосы намокли и потемнели, руки в карманах, взгляд в землю. Не подходил к родственникам, не лез с объятиями. Просто был здесь. Лиса знала его сколько себя помнит. Глеб — лучший друг Виталика, они с самого детства вместе, со школы. Он вечно торчал у них дома, ел их суп, ночевал на раскладушке, когда оставался допоздна. Потом, когда Виталик женился и съехал, все равно приходил. К ним домой. К ней домой. Он всегда был свой. А потом Глеб стал известным. Появился в каком-то сериале, потом в другом, потом на него обратили внимание. И все вдруг стали говорить: «О, это же тот самый Калюжный!» Только для Лисы он все равно оставался просто Глебом, который когда-то учил ее кататься на велике и тайком давал деньги на мороженое, когда мать забывала оставить. После похорон, когда все поехали в кафе, Лиса вышла на улицу покурить. Она не курила почти, просто хотелось побыть одной. Присела на крыльцо, обхватила колени руками, уставилась в одну точку. Рядом заскрипели шаги. — Замерзнешь, — Глеб сел рядом, протянул ей свою куртку. — Надень. — Ты сам замерзнешь. — Я здоровый. Надевай. Она послушно натянула куртку поверх своей тонкой ветровки. Пахло его парфюмом, табаком и еще чем-то родным, знакомым с детства. Горьковатое, терпкое, с противной сладковатой ноткой, которую уже ни с чем не спутаешь. Так пахло от отца. Всегда. Сколько она себя помнила. — Пап, ну сколько можно? Она стоит в прихожей, руки в карманах домашних штанов, смотрит, как он стягивает ботинки. Двигается медленно, неуклюже, пальцы не слушаются — шнурок никак не поддается. — Лис, маленькая, не начинай, — бормочет он, даже не оборачиваясь. — Я не начинаю. Я заканчиваю. Ты который раз уже за эту неделю? Он наконец справляется с ботинком, выпрямляется. Лицо уставшее, глаза красные, но он улыбается ей своей привычной виноватой улыбкой. — Так вышло. Мужики сказали, по чуть-чуть, за жизнь поговорить. Я ж не каждый день. — Каждый, — говорит она тихо, но твердо. — Почти каждый. Ты сам не замечаешь? Он отмахивается, идет на кухню, наливает воды из чайника. Пьет большими глотками, а она стоит в дверях и смотрит. И внутри все кипит. — Ты хоть понимаешь, чем это кончится? — голос срывается, хотя она не хочет плакать, не сейчас. — Сердце не выдержит. Или печень. Ты себя убиваешь потихоньку, а мы с мамой смотрим на это и ничего сделать не можем. Он оборачивается. Смотрит на нее долго, тяжело. Хочет что-то сказать, но не говорит. — Я тебя очень прошу, — Лиса подходит ближе, берет его за руку. Ладонь у него сухая, теплая, родная. — Остановись. Пока не поздно. Он молчит. Потом кивает. — Все будет хорошо, Лис. Обещаю. Она знает, что это обещание ничего не стоит. Но кивает тоже. — Я тебе напомню завтра. Он усмехается, треплет ее по голове. — Иди спать, маленькая. Утро вечера мудренее. Она уходит. А утром он снова пахнет тем же самым. Лиса сжимает зубы так сильно, что скулы играл. Он меня, считай, воспитал. Потому что моему отцу всегда было плевать. Она молчит. — И ты, — добавляет Глеб совсем тихо. — Ты для меня... ну ты знаешь. Она не знает. Или делает вид, что не знает. Потому что думать об этом сейчас — слишком. Они возвращаются в кафе. Лиса переступает порог — и Глеб видит, как она мгновенно меняется. Плечи расправляются, лицо становится спокойным, почти каменным. Только глаза выдают — пустые, как будто их выключили. Мать подходит сразу, хватает за руку. — Лисонька, помоги мне. Там салаты надо донести, официантка одна не справляется. И скажи Виталику, чтобы водку ещё поставил, у мужиков кончается. — Хорошо, мам. Голос ровный, послушный. Лиса идет на кухню, берет подносы, расставляет на столах. Кому-то доливает воду, кому-то подаёт хлеб. Двигается как робот — чётко, быстро, без эмоций. Глеб садится в углу, откуда видно всё. Смотрит, как она мечется между столами, как ловит на себе взгляды — жалостливые, любопытные, пьяные уже местами. Как улыбается в ответ на соболезнования той самой дежурной улыбкой, за которой ничего нет. — Глеб! — Виталик подходит, хлопает по плечу. — Выпьешь? — Не хочу пока. — Да ладно, за отца. Помянуть надо. Глеб смотрит на друга. Виталик уже выпил — это видно по глазам, по тому, как слегка заплетается язык. — Ты бы поменьше, — тихо говорит Глеб. — Сестре вон помогать надо. — А что сестра? — Виталик машет рукой. — Лиса молодец, она справляется. Лис! Она оборачивается с другого конца зала. — Что? — Иди сюда, с нами выпей. Лиса смотрит на брата. Потом на Глеба. Подходит медленно, останавливается рядом. — Я не пью, Вит. — Ну хоть присядь. За столом места много. — Маме помочь надо. — Мама сама справится. В этот момент в зал входит женщина. Невысокая, в строгом темном пальто, с аккуратным седым пучком на затылке. Оглядывается, находит глазами Надежду — мать Лисы — и быстро направляется к ней. Глеб встает. — Мам? Галина Ивановна оборачивается, на секунду лицо становится мягче, но уже через мгновение она снова сосредоточена на Надежде. — Надя, родная, прости, что не на кладбище. Поезд задержали, я еле успела. Надежда смотрит на неё, и впервые за день на лице появляется что-то живое. Она всхлипывает, прижимается к Галине Ивановне, и та обнимает её крепко, по-матерински. — Тише, тише, девочка моя, — Галина Ивановна гладит её по спине. — Я здесь. Всё будет хорошо. Лиса стоит в стороне и смотрит на эту сцену. Глеб подходит к ней, встаёт рядом. — Она приехала, как узнала, — тихо говорит он. — Сразу билет взяла. — Зачем? — тихо спрашивает Лиса. — Помочь. Поддержать. Мы же свои. Свои. Это слово отзывается где-то глубоко. Галина Ивановна действительно всегда была своей. Они дружили семьями сколько Лиса себя помнит. Вместе отмечали праздники, вместе ездили на шашлыки, вместе горевали, когда у Глеба отец ушёл к другой. Галина Ивановна тогда неделями пропадала у них на кухне, пила чай с матерью и плакала. А мать её утешала. Теперь они поменялись местами. Галина Ивановна отпускает Надежду, оглядывает зал, находит взглядом Лису. Лицо у неё становится совсем другим — мягким, тёплым, почти таким же, как когда-то в детстве, когда она приносила им с Виталиком домашние пирожки. — Лисонька, — она подходит, берёт её за руки. — Девочка моя бедная. Иди сюда. И Лиса вдруг ломается. Совсем чуть-чуть, на секунду — губы дрожат, глаза наполняются слезами. Галина Ивановна прижимает её к себе, шепчет что-то успокаивающее, гладит по голове. — Ничего, ничего, милая. Я рядом. Мы все рядом. Лиса стоит в её объятиях, и Глеб видит, как дрожат её плечи. Но уже через минуту она отстраняется, вытирает глаза тыльной стороной ладони. — Простите, — бормочет. — Я пойду, там маме помочь надо. И уходит. Снова включается в эту бесконечную круговерть — тарелки, стаканы, соболезнования, дежурные улыбки. Глеб смотрит ей вслед. Галина Ивановна подходит к нему. — Тяжело ей, — тихо говорит она. — Знаю.