Сладких снов, Чанни

На дворе поздняя ночь, которая, по сути, уже ближе к утру, чем к ночи. А в звукозаписывающей студии, несмотря на приглушённый свет, кипит работа. Джисон давно свалил домой. Чанбин уже успел несколько раз вздремнуть на неудобном, липком от жары кожаном диванчике. И только Чан всё никак не унимается — что-то чиркает на бумаге, тут же исправляет в ноутбуке, носится между пультом, наушниками и микрофоном, как угорелый. И всё равно недоволен собой. Что-то бубнит, матерится, рычит.  Но Бин знает — предел наступает тогда, когда друг начинает молча вздыхать. И он ждёт этого момента, потому что за все годы совместной работы уже убедился, что встревать раньше — бесполезно. Бана можно выволочь из студии только в полуобморочном состоянии — не секундой ранее.  — Тебе помочь? — спрашивает Со, после очередного потока нецензурщины и агрессивно откинутого на столешницу карандаша.  — Нет, всё в норме, — врёт Чан.  Не Бину врёт — себе.  — Окей, но, если что, я всё ещё здесь.  — Да, и мне непонятно, зачем, — усмехается лидер, крутя выброшенный ранее карандаш между пальцами, — Джисон вон давно уже смотался. И ты бы тоже езжал отдыхать. Я сам со всем справлюсь.  — Джисона дома Минхо ждал, весь телефон ему оборвал. А мой дом здесь, — в полушуточной форме отвечает Чанбин и мягко улыбается одними лишь уголками губ, потому что на большее просто не хватает сил.    — Я ценю то, что ты меня не бросаешь, правда, но уже поздно. Давай я вызову тебе такси? — предлагает Чан и уже тянется к телефону.  — Я уйду только тогда, когда ты уйдёшь, — не манипулирует, просто ставит перед фактом Со.  — Я точно ещё несколько часов здесь проторчу, так что не страдай ерундой.  — Сам не страдай ерундой! Ты устал и уже больше часа топчешься на одной и той же партии. Какой толк от такой работы?  Чан ничего не отвечает, только грузно выдыхает, и Бин понимает — вот оно! — нужный момент наконец настал.  — Ладно, иди сюда, — он хлопает ладонью по месту рядом с собой, подзывая, — Посиди со мной хоть минутку, а то у тебя уже задница квадратная, небось. А потом работай, сколько влезет.  И Бан сдаётся: за несколько шагов преодолевает расстояние между столом и диваном и плюхается рядом с другом. Тянется, расслабленно стонет и откидывается на спинку. От него пахнет остатками парфюма и солёной от пота кожей — так, что Чанбину хочется прижаться к нему покрепче и вдохнуть полной грудью.  Чанова голова как-то совсем незаметно падает ему на плечо — парень успел отрубиться за ту секунду отдыха, которую взял.  Бин замирает, даже дышать старается не слишком интенсивно, чтобы ни в коем случае не разбудить. А свободной рукой нащупывает телефон и вызывает такси, указывая на карте две остановки: сперва у дома лидера, а затем уже у своего.  Пока ждёт, мысленно ворчит на старшего товарища за то, что тот совсем себя не бережёт — так ведь и откинуться несложно.  Затем медленно встаёт, придерживая Чана, чтоб не упал, и укладывая его голову на диванный валик; подходит к столу, сохраняет все файлы, закрывает ноутбук, собирает бумажки в папку и гасит свет.  Телефон в кармане вибрирует уведомлением о прибытии машины. Тогда Бин осторожно касается чужого широкого плеча и тихонько треплет.  Сонный Бан подрывается с места и недоумённо оглядывает окружающее пространство, будто забыл, где он находится.  — Тихо-тихо, — глубоким, медово-тягучим полушёпотом успокаивает Чанбин, помогая подняться на ноги, — Поехали-ка домой.  Чан безропотно кивает и, словно заводной солдатик, следует за ним по пятам. Они покидают студию, запирают дверь на ключ и выходят на улицу. Снаружи уже светает: чернильную синеву всё сильнее разбавляет красно-оранжевым. Ночная прохлада липкая после дождя, так что тяжеловато дышать, кудри сами липнут ко лбу, а тонкая ткань футболки — к спине. Но атмосфера приятная — наконец-то наступает настоящее лето. Бин открывает дверцу — Бан заваливается внутрь салона, и дверца за ним захлопывается. Сам Со садится с другой стороны, здоровается с водителем, и они трогаются с места. Чан продолжает бубнить что-то в полудрёме: о работе, дедлайнах, и о чём-то уже совсем нечитаемом. К моменту, когда машина, поскрипывая шинами, тормозит у подъезда Чана — тот уже во всю дрыхнет, а Чанбину слишком жалко его будить.  Он первым покидает салон, просит водителя подождать его, пока он доставит бедового приятеля до квартиры. Огибает автомобиль, тянет ручку на себя и на долю секунды замирает, любуясь безмятежным спокойствием на лице Чана — его тихим сопением, неподвижными ресницами. Затем он собирается с силами и, умоляя тело не подвести его, подхватывает Бана под коленями и в районе поясницы. Таким образом, держа его на руках, вытаскивает из машины и несёт в сторону дома.  Отсутствие разминки даёт о себе знать скрипящими суставами и лёгкой тряской в руках, но Бин не отпускает Чана. Лидер и так постоянно всё тянет на себе, так что настало время, чтобы кто-то позаботился и о нём тоже.  Только когда на парней падает вырвиглазно-белый свет лифтовых ламп, Бан лениво разлепляет тяжёлые веки, а потом вздрагивает, не чувствуя привычной опоры. Щуря глаза, он суетливо оглядывается по сторонам, пытаясь вернуть себе способность ориентироваться в пространстве, и ловит отражение в зеркале: он — здоровый детина — на ручках у Чанбина, а тот напряжённо закусывает нижнюю губу и морщится, пытаясь справиться с чужим весом.  — Ты чего?! — хриплым, заспанным голосом возмущается лидер, начиная неуклюже брыкаться, — Я же нихрена не пушинка! Поставь меня на пол! — Для меня - пушинка, — выдавливает из себя Бин, отчаянно пытаясь подавить его сопротивление, — Не дрыгайся, мне так неудобно тебя держать. Мы уже почти дома.  Чан послушно замирает. Снова смотрит в зеркало и едва заметно приподнимает уголки губ, борясь со смущением и желанием расплыться в дурацкой блаженной улыбке. Его уже лет двадцать никто не вытаскивал спящим из машины и не тащил на себе до кровати. А ещё Бин такой тёплый и уютный, что в него хочется укутаться целиком.  — Ты останешься? — тихо спрашивает Бан, отчего-то тревожась за ответ.  — Да нет, уложу тебя и уеду, меня такси внизу ждёт, — также умиротворяюще тихо произносит Со.  — Понятно, — сам не понимая почему, Чан грузно вздыхает.  — А ты хочешь, чтобы я остался?  — А ты хочешь? — переспрашивает лидер, чувствуя себя маленьким ребёнком, который не хочет отпускать маму после сказки на ночь.  — А ты? — усмехается Бин, и Чан чувствует, как его накачанная грудь сокращается.  — Хочу.  — Ладно, малыш Чанни, я останусь, — в поддразнивающей манере сообщает Чанбин, ставя его на ноги и копошась в его поясной сумке в поиске ключей от квартиры.  Придерживая друга одной рукой, второй он отпирает дверь. Затем заводит Чана внутрь и, не включая свет, чтобы не слепить, помогает снять обувь и избавиться от грязной одежды.  — Пойдёшь в душ? — спрашивает он, когда Бан уже достаточно разгулялся, чтобы твёрдо стоять на своих двоих.  — Ага, — уже почти бодро отвечает он.  — Тогда мойся пока, а я спущусь, расплачусь с водителем и скажу, что он может уезжать, — Бин делает небольшую паузу, задумывается, — Или мне всё-таки лучше поехать домой?  — Нет, — как-то слишком резко выпаливает Чан.  Со улыбается и кивает.  — Хорошо, тогда я сейчас вернусь.  Он выходит, захлопнув за собой дверь, а лидер остаётся наедине с тишиной собственной квартиры и вдруг осознаёт, как эта тишина давит, когда рядом нету Чанбина.  Чан моется, выключает воду и несколько секунд молчаливо прислушивается, пытаясь понять, вернулся ли друг обратно. У него нет поводов не доверять, но есть непреодолимый страх остаться в одиночестве этим душным утром после ледяного душа. Он принял его, чтобы помочь мышцам расслабиться, но теперь нестерпимо жаждет вновь укутаться во всегда тёплого Бина.  Только услышав, как входная дверь хлопнула и в коридоре зашуршали шаги, парень запахивает свой махровый халат и выходит из ванной, шлёпая босыми пятками по кафелю.  — Ты вернулся, — констатирует он, больше для себя, чем для Чанбина.  — Ну естественно, я ж обещал.  Наконец расслабившись, Чан семенит в сторону спальни, нетерпеливо таща друга за собой. Шторы в комнате плотно задёрнуты, создавая идеально-тёмное пространство для сна. Он прыгает на кровать, попутно скидывая с себя халат и оставаясь в одних трусах.  — Ничего, если я так посплю? — уточняет он.  — Да спи как хочешь, — пожимает плечами Со, мысленно добавляя: «Главное, чтобы отдыхал».  Он дожидается, пока лидер уляжется на свою невъебически-пиздатую ортопедическую подушку, и укрывает его одеялом, почти до самой макушки.  — Сладких снов, малыш Чанни, — нежно шепчет он, притворяясь заботливой мамочкой, — В лобик целовать, наверное, уже совсем лишнее?  Чан отрицательно машет головой и требовательно вытягивает шею в сторону чанбинового лица.  Тот сперва недоумённо смотрит, но затем складывает губы в трубочку и быстро чмокает друга, мимолётом вдыхая аромат его шампуня.  — Всё, спи давай! — А ты?  — А мне сперва тоже нужно в душ.  Бан не произносит «я тебя дождусь» вслух, но серьёзно намерен это сделать — раз уж нежиться, то нежиться по полной. То ли усталость на него так влияет, то ли сама заботливая аура лучшего друга, но ему хочется просто побыть немного жалким и беспомощным — хотя бы на сегодня. И он искренне благодарен, что Бин позволяет ему это, без вопросов и без осуждения.  Со возвращается в спальню минут через десять — со своими забавными влажными кудрями и обнажённым торсом.  — Я там чистые трусы у тебя спиздил, ты же не против? Не хотелось на помытое тело грязные надевать, — отрапортовал он, плюхаясь рядом на кровать.  — Вообще без проблем, — уже едва ворочая языком, соглашается Чан и стремительно льнёт к его груди.  Она горячая, и под кожей отчётливо ощущаются перекатывающиеся массивы мышц. Бин работает как грелка — большая грелка, которая тут же обхватывает парня со всех сторон и жмёт к себе плотнее. Носом утыкается в шею и опаляет её выдыхаемым жаром.  — Вот теперь точно сладких снов, — желает Чанбин, — И только попробуй проснуться раньше полудня!  — Сладкий снов, Бинни, — шепчет Бан, обвивая его талию одной ногой, а затем тихо добавляет, — Спасибо.  И это больше, чем просто слово. Больше, чем благодарность за заботу. Больше, чем всё то, что лидер может выразить вслух. По сути, это иносказательное «я тебя люблю», под соусом из смущения и лёгкого, уже почти улетучивающегося стыда — за слабость, за навязчивость.  Бин просто целует его обнажённую ключицу и Чану не хочется в панике отстраниться или состроить недовольное лицо. Он лишь прикладывается своими пухлыми губами к его кучерявой голове и оставляет где-то между завитков почти невесомый ответный поцелуй. А после тело совсем отпускает контроль и отключается.  И впервые за долгое время ему спится действительно спокойно — без тревожных сновидений и гнетущего напряжения. Сладко. Будто единственное, чего ему не хватало раньше — это Чанбин, мирно похрюкивающий под боком.