Re: Интервью без допуска

⟡──────────────⟡──────────────⟡

                  Прошло три дня, и Петербург за это время не стал ни мягче, ни приветливее: с утра на стекле висела мелкая водяная пыль, к обеду её прибивало мокрым снегом, ветер вжимался в воротники, а в редакции «Невского Вестника» это ощущалось даже без окон — по мокрым следам на линолеуме у входа, по вечно открывающейся двери, по людям, которые входили с красными щеками и сразу начинали говорить громче, будто иначе их просто не услышат.       Елизавета сидела у своего стола ближе к окну и держалась на чистом упрямстве: в ноутбуке было открыто сразу несколько файлов, рядом лежала папка с распечатками, на полке над монитором кто-то оставил чужую флешку и листок с паролями, а вокруг постоянно двигались и спорили — без театра, без «сцены», просто обычная суета, в которой у каждого своя мелкая авария. Она научилась делать вид, что не слышит половину фраз, потому что иначе мозг бы вскипел, и всё равно то и дело ловила обрывки: кому-то срочно нужны фотографии, кому-то пропал комментарий, кто-то не успел согласовать заголовок, кто-то ругался из-за опозданий и того, что опять всё «на вчера».                   В это же время у Юрия был другой шум — не редакционный, а ровный и точный: в светлом зале с зеркальными стенами, с потёртым паркетом и металлическим станком вдоль одной стены он работал под метроном и голос Лилии Барановской. Там пахло деревом, пластырем и потом. Запах места, где тело заставляют снова и снова делать одно и то же до тех пор, пока оно не перестанет спорить. Юноша был в чёрных тренировочных штанах и белой футболке, которая после разогрева липла к спине, и двигался так, как двигается человек, привыкший к точности — руки ложились на линию, плечи держали высоту, шаги на паркете были лёгкими, но не расслабленными, будто он и здесь слышит поверхность. И всё равно что-то в нём не сходилось: он успевал телом, но взгляд запаздывал, задерживался не там, где должен, и Лилия это видела так же быстро, как тренер видит ошибку на заходе. — Плисецкий, — сказала Барановская не громко, но так, что у него автоматически собрались плечи, и он остановился почти сразу, не доигрывая движение до конца. — Ты здесь, а голова у тебя гуляет. Руки идут по траектории, как по разметке, а глаза… как будто читаешь что-то поверх зеркала. Что происходит? Юра нахмурился, будто хотел отмахнуться, но не смог, потому что отмахиваться здесь было бессмысленно: в этом зале любая фальшь видна. Он провёл ладонью по затылку — жест усталый, машинальный, — и буркнул: — Ничего. Нормально всё. Лилия подошла ближе, встала так, чтобы он видел её в зеркале, и скрестила руки на груди; взгляд у неё был не злой, а требовательный, как у человека, который не тратит время на намёки. — «Нормально» — это когда ты не распадаешься на две половины. Сейчас ты двигаешься так, будто танцуешь не в зале, а у себя в голове. Сначала. Юноша коротко кивнул, потому что спорить было бесполезно, и вернулся к станку. Он поставил ладонь на холодный металл, вытянул другую руку вверх, вывел носок по дуге, сделал plié и поднялся в relevé; на уровне тела всё было почти идеально, но в мягкости, которая просачивалась в переходы, было что-то лишнее, и Барановская резала это сразу. — Корпус держи. Ты прогибаешься, будто кому-то кланяешься, — сказала она сухо. Юрий стиснул зубы и исправился мгновенно: спина стала ровнее, плечи нашли линию, голова поднялась так, как надо. Дальше пошли tendu, переходы в центр, медленное adagio — выдержки, в которых мышцы дрожат не от слабости, а от точности удержания; потом прыжки, где он, наоборот, собирал себя в короткие, острые куски, будто пытался сцепить мысли обратно, чтобы они не расползались. — Когда ты научишься не мешать себе — ты будешь лучшей версией себя. Но пока ты сам себе мешаешь. Плисецкий не ответил; он только выпрямился и кивнул так, будто проглотил эту фразу вместе с воздухом и пошёл дальше, потому что здесь иначе нельзя.             После тренировки, около двух дня, Юра вышел в коридор, накинув капюшон на ещё влажные волосы, и мышцы дрожали от раздражения, которое некуда было деть. Обычно после такого он ехал домой и делал всё, что не требует головы: диван, приставка, заказ еды, тупое залипание, чтобы мозг отлип от тела. Сегодня он сначала сделал другое: достал телефон и почти сразу разозлился на пустоту, потому что там не было ничего — ни сообщения, ни реакции, ни даже этой привычной мелкой активности, которая хоть как-то обозначает чужое присутствие. Юрий ткнул на чат, уставился на строку: «была в сети: вчера в 20:52» и замер, как будто это было не время, а диагноз. — Чего? — пробормотал он вслух, резко, зло, сам не понимая, почему его так цепляет. — Вчера? Он постоял секунду, пока в голове нарастало что-то тупое и горячее — подростковое раздражение от того, что мир не отвечает ему сразу, и при этом где-то внутри было неприятное, липкое «а вдруг». Плисецкий набрал быстро, не выбирая слова, и даже не дал себе шанс остановиться. «Ты померла там что ли?» Он отправил, и только после этого, уже слишком поздно, сжал губы и почувствовал, как внутри поднимается другая волна — стыд за тон и злость на себя за то, что ему вообще понадобилось писать.                         У Лизы в эти дни действительно была запара — обычная редакционная: плотная, шумная, без пауз, когда люди не успевают закончить одну задачу, как на них падает следующая.             Готовили большой выпуск под городское событие — открытие нового парка в центре, и всё должно было быть согласовано до миллиметра: фотографии, подписи, короткие цитаты, видеовставка на сайт, шапка на главную. Съёмочная группа опоздала, момент с лентой пропустили, и это не выглядело как катастрофа на бумаге, но в реальности означало простую вещь: «первую полосу» теперь нужно вытаскивать из того, что есть, и виноватые будут, даже если виноватых нет. — Ты понимаешь, что ты мне сейчас приносишь? — голос Рогова резал кабинет, так, что всем стало ясно: лучше молчать и работать. Аркадий Михайлович стоял над столом Марины Бобковой, а у неё в руках была флешка, которую она сжимала так, будто это могло спасти. — У нас центральный материал. Центральный. А у вас там вместо момента — кусты, спины и чей-то локоть. Где лента? Где ножницы? Где нормальное лицо, чёрт бы вас побрал? Журналистка попыталась что-то объяснить, но он уже не слушал — он говорил не с ней, а с проблемой, которая нарастала и требовала, чтобы кто-то за неё заплатил. Лиза сидела в другом конце комнаты и параллельно вязла в своём: чужие тексты, мелкие правки, «срочно-срочно», бесконечное «переставь абзац», «найди нормальную фотографию», «убери повтор», «сделай заголовок короче». В какой-то момент она поймала себя на том, что даже не помнит, когда пила воду, а телефон всё это время лежал на беззвучном в сумки.                               Вечер.                   Юра валялся на диване в своей просторной, прохладной квартире, в одних спортивных штанах и расстёгнутой толстовке, геймпад тяжёлым, тёплым пластиком лежал в ладонях, на экране мигал очередной матч, и он, вроде бы, играл, но всё время делал одно и то же — неосознанно, злясь на себя за этот жест: в паузах между раундами тянулся взглядом к телефону, который лежал рядом на подушке, и каждый раз видел одно и то же пустое поле, ту же строчку под её именем, которая почему-то цепляла сильнее любого проигрыша.             «Была в сети вчера в 20:52.»       Плисецкий дёрнул плечом, будто стряхивал с себя раздражение, и попытался врезаться в противника на экране так, как обычно — резко, но азарт не пришёл; он победил, услышал привычный звук, увидел цифры, а внутри ничего не щёлкнуло, будто победа была не настоящая, а учебная. Он снова посмотрел на телефон, и на этот раз уже не как «просто проверил», а как на вещь, которая упрямо не даёт ему закрыть тему. — Ну и какого чёрта ты молчишь, Дунтен, — буркнул Юра себе под нос, и сразу же разозлился на то, что говорит это вслух. Он выждал ещё немного — по нервам, потому что терпение у него всегда было спортивное: короткое и злое, — а потом резко сел, наклонился вперёд, локтями упёрся в колени и ткнул на смартфоне «вызов» так, будто это было не звонок, а удар по кнопке аварийной остановки. Гудки пошли сразу. Один. Второй. Третий.                   Елизавета сидела за столом в своей крохотной комнате, где всё держалось на честном слове и привычке выживать: ноутбук светил тусклым прямоугольником, курсор мигал в середине абзаца, на столе стояла миска с остывшей лапшой, кружка с недопитым чаем, бумаги лежали так, как их бросили, и она в этот вечер уже не пыталась изображать аккуратность — она просто работала, потому что иначе развалится всё.       Телефон зазвонил резко, и Лиза дёрнулась, как от щелчка по нерву, даже не посмотрела толком, кто, — автоматом решила, что опять кто-то из редакции, и буркнула в трубку с глухим раздражением: — Что опять? В ответ сразу, без паузы, прилетело: — Это ты сейчас со мной так разговариваешь? Голос был знакомый до неприятного, и Елизавета на секунду застыла, будто мозг не успел перестроиться, потом быстро глянула на экран и выдохнула, уже другим тоном, виновато и резко, как человек, который промахнулся дверью: — Юра... это ты. Извини. Я думала, из редакции. Я на автопилоте. На том конце повисла короткая тишина, и Юрий, кажется, услышал не только слова, но и то, как она говорит: не бодро, не цепко, а сухо и устало, будто выжимает голос из горла. — Ты где вообще? — спросил Фигурист грубо, привычный способ проверять мир на прочность. — Ты «в сети вчера», ты «в сети позавчера», ты что, исчезла нахрен? Лиза провела ладонью по лицу, по лбу, по переносице, как будто пыталась стереть усталость физически, и выдохнула: — Я не исчезла. Я утонула. У нас завал, Рогов орёт, всё горит, я три дня живу в правках и дедлайнах. Я даже воду забываю пить, если тебе станет легче от этой информации. — Мне не «легче», — отрезал Плисецкий сразу, и это прозвучало резче, чем он, возможно, хотел. — И написать мне что-нибудь за три дня времени не нашлось? — Почти обвинительно. — Нашлось бы, — признала Лиза спокойно. — Я просто не подумала. — Вот именно. Юра провёл рукой по лицу, раздражённо сжал переносицу. — Ты же сама лезла. «Мне нужно больше», «мне нужен процесс». Я тебе его показал. А потом ты просто пропадаешь. Это что было? Елизавета на секунду замолчала, потом сказала ровно: — Я не пропала. Я пытаюсь написать текст, который ты потом не захочешь разорвать. — Ой, да ладно. — Нет, правда. Мне не нужны твои пять минут у бортика и три безопасные цитаты. Я же сразу сказала: если ты меня не подпустишь — я всё равно напишу. Просто по своим наблюдениям. И тогда ты опять будешь говорить, что журналисты ничего не понимают. В трубке стало тихо. Юрий чуть прищурился, глядя в тёмный экран телевизора. — То есть ты сейчас серьёзно думаешь, что понимаешь? — Пока — нет, — честно сказала Лиза. — Но я хотя бы пытаюсь увидеть. Как ты живёшь. Как работаешь. В каком темпе у тебя всё происходит. А не делать вид, что знаю. Он фыркнул тихо. — Громкие слова. — Это не слова. Это работа. — Пауза. — И статья не готова, потому что у меня всё ещё слишком мало, — добавила она. — А писать «Плисецкий — сложный характер, но большой талант» я не буду. Это мусор. Юра молчал пару секунд. Потом коротко сказал: — Завтра можешь? — В каком смысле? — У меня окно до двух. Тренировка, потом зал. Если тебе правда нужен «процесс» — приезжай и смотри. — Он сделал паузу и добавил почти с вызовом. — Только потом не ной, что устала. Лиза тихо усмехнулась. — Поверь, я постоянно в дедлайнах. Меня этим не напугаешь. — Посмотрим. — Посмотрим. — Напишешь утром? — Да. — И не пропадай больше, — добавил Юра после паузы. — Я не люблю, когда меня ставят на паузу. — Принято. Он отключился первым и положил телефон на стол, откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. Его бесило другое: что он три дня вообще помнил про чей-то чат и ловил себя на этом, как на глупости. А ожидание он ненавидел сильнее поражений. Он снова открыл её контакт, посмотрел на имя и закрыл экран. — Чёртова Дунтен, — пробормотал Плисецкий уже без вспышки, а скорее с признанием факта.

***

                              Юра пришёл ровно в 9:57. Не потому что спешил, а потому что привык приходить раньше — так проще контролировать раздражение, если кто-то задержится. Он стоял у входа в парк, не по центру, а сбоку, ближе к ограде, чтобы не быть на виду. Белая куртка застёгнута до подбородка, капюшон на голове, руки в карманах, плечи чуть подняты от холода.             Лиза увидела его ещё с перехода. Светофор мигал жёлтым, машины шли редкими потоками, выхлоп стелился низко. Она шла быстро; шарф закрывал половину лица, дыхание сбивалось от холодного воздуха, который резал лёгкие. Подойдя, она не улыбнулась сразу — остановилась, выровняла дыхание, только потом кивнула. — Привет. Плисецкий посмотрел на часы на смартфоне — не демонстративно, а автоматически, будто проверял темп собственной жизни. — Две минуты опоздания. — Засчитала, — коротко ответила Елизавета. — Пошли? Мне надо двадцать минут. Юрий хмыкнул. — Надо — это ты умеешь. Они прошли к лавке у аллеи. Деревья стояли чёрными графичными силуэтами, под ними — серый снег, местами посыпанный песком. Лиза достала телефон, включила диктофон и положила рядом, экраном вниз, чтобы он не чувствовал на себе пристального цифрового взгляда. — Я не буду задавать глупости. Просто уточню пару вещей. Про тренировочный режим. И про то, что ты говорил в прошлый раз. — Я много чего говорил, — буркнул Фигурист. — Именно. Он отвечал коротко, сухо, иногда обрывал фразы на полуслове. Не из скрытности — из нежелания разворачивать мысль шире, чем нужно. Его голос в морозном воздухе звучал резче. Дунтен не давила. Если он уходил в односложность, она не добивала — переходила к следующему вопросу, как будто знала, что настойчивость сейчас только закроет его сильнее. Двадцать минут пролетели быстро, как будто время в январе сжимается от холода. — Всё? — спросил он. Она убрала телефон в карман, застегнула пальто до конца и не двинулась. — По интервью — всё. Плисецкий ждал секунду, будто ожидая продолжения. Но продолжения не последовало. — И? Лиза приподняла бровь. — Что «и»? — Обычно после интервью люди ещё что-нибудь хотят. — Я своё получила. Он посмотрел на неё внимательнее. — И всё? — Ну да. — Она кивнула в сторону аллеи. — Спасибо за время. Можешь возвращаться к режиму. Фигурист чуть прищурился. — Ты специально так говоришь? — Как? — Типа «иди». — Он повёл рукой в сторону выхода из парка. Лиза пожала плечами. — А я тебя держу? — Нет. — Ну вот. — Она развернулась и пошла по аллее. Несколько секунд Юрий стоял на месте. Потом выдохнул сквозь зубы и пошёл следом. Догнал её быстро. — Слушай. Она посмотрела на него. — Ты сейчас что делаешь? — Иду. — Куда? — Гуляю. Юра усмехнулся. — С диктофоном? — Он выключен. — Угу. Пауза. — Я просто парк посмотреть хотела, — спокойно сказала Дунтен. — Я тут ни разу не была. — И поэтому ты интервью назначила именно здесь? — Нет. Интервью я назначила там, где тебе было удобно. Он посмотрел на дорожку впереди, потом снова на неё. — Ты хитрая. — Я журналист. Юра закатил глаза. — Ладно. Я всё равно в ту сторону. — Конечно. — Не начинай. — Я и не начинала. Они пошли рядом. Тишина тянулась чуть дольше, чем нужно. — Ты напряжён, — сказала Лиза. — Нет. — Окей. Он покосился на неё. — Просто странно. — Что? — Когда от меня ничего не хотят. Она посмотрела на него боковым взглядом. — Я своё получила. — И всё? — Ну да. — То есть тебе вообще не интересно? — Интересно. Но не настолько, чтобы кого-то уговаривать. Плисецкий тихо фыркнул. — Ты специально это делаешь? — Что? — Вот это. Вид, что тебе пофиг. — А тебе? Он ничего не ответил, отводя взгляд в сторону. Какой-то привычный шаблон стериотипов дал в трещину. Они прошли мимо сухого фонтана. Бетонная чаша пустая, по краям тонкая корка льда, в центре серый снег с песком. Юрий машинально заглянул внутрь. — Сюда бы тебя уронить. — Попробуй. Он оценил расстояние до края и усмехнулся. — Не боишься? — Ты же спортсмен. Спина наверное тебе дороже. — Самоуверенная. — Реалистичная. Они пошли дальше. Ветер усилился, мелкая снежная крошка царапала щёки. Лиза глубже спрятала руки в карманы пальто. Юра вдруг замедлил шаг. Остановился. Смотрел вверх. Тонкая ветка нависала над дорожкой. Снег на ней лежал неровной полосой, древесина чуть прогнулась под тяжестью. — Что? — спросила Лиза. — Ничего. — Он ещё секунду смотрел на ветку. — Просто держится. — Ветка? — Угу. Пауза. — Ползимы уже висит, — сказал он. — Снег, ветер. И не ломается. Лиза подняла глаза. — И? Он пожал плечами. — Ничего. — Сделал шаг вперёд. Потом вдруг добавил, будто сам не хотел это говорить. — Иногда кажется, что она выносливее. — Кто? — Да эта ветка, блин! Он уже собирался идти дальше, но Лиза не двинулась. — Серьёзно? Юра раздражённо выдохнул. — Забей. — Нет, подожди. Он повернулся. — Что? — Ты правда сравнил себя с веткой? — Господи... — Он провёл рукой по затылку. И тяжело вздохнул, словно понимал, что надо догвоорить мысль. — Когда ты с детства должен быть первым, — сказал он коротко, — у тебя нет варианта «прогнулся и потом выпрямился». Пауза. — Если я один сезон завалю — всё. — Он сказал это спокойно, почти буднично. Лиза смотрела на него внимательнее, чем раньше. — А ветка? Юра хмыкнул. — Весной отрастёт. Пауза. Она снова посмотрела на ветку, потом на него. — В статью это не пойдёт. — Что именно? — Про ветку. Он коротко кивнул. — И не надо делать из меня трагедию. — Не собираюсь. — И сильного тоже. — Тоже не собираюсь. Он покосился на неё. — Тогда кого? Лиза пожала плечами. — Тебя. Пауза. — Посмотрим, — сказал Юра. Они пошли дальше по аллее, уже без спешки. Под ногами скрипел утрамбованный снег, песок хрустел на льду, ветер поднимал с дорожки сухую белую крошку и швырял в щёки. Солнце на секунду показалось из-за туч — не тёплое, просто светлее стало, и от этого парк выглядел чуть менее серым. Юра замедлил шаг у детской площадки. Качели поскрипывали сами по себе, цепи натягивались и отпускали, сиденье чуть качалось от ветра. Плисецкий стоял сбоку, руки глубже в карманах, взгляд куда-то мимо — будто ему удобнее смотреть на дальние деревья, чем на эту «детскую» картинку прямо перед носом. Лиза уже подошла к качелям и, не спрашивая разрешения, опустилась на промёрзшее сиденье. Она сразу сутулилась, потому что холодно, пальцы в перчатках обхватили цепи, и на металле осталась тонкая полоска. Она покачнула ногами — качели почти не пошли, только скрипнули и встали. — Юр… — сказала она тише и посмотрела на него снизу вверх. — Толкни. Чуть-чуть. Сама не разгоню, оно тяжёлое. Юрий закатил глаза, но не ушёл. — Господи, Дунтен, тебе сколько? — пробурчал он, подходя ближе. — А тебе? — спокойно ответила она, не улыбаясь широко, просто с тем самым «ну давай», которое обычно и выводит из себя. Фигурист встал за спиной качелей, положил ладони на цепи, как будто проверял, не мокрые ли. — Только потому, что ты сейчас навернёшься и мне потом слушать, как ты страдала, — сказал он и толкнул. Качели пошли вперёд медленно, с ленивым скрипом. Лиза чуть откинулась назад, выдохнула, и у неё вырвался короткий смешок — не громкий, без демонстрации. Пар от дыхания тут же распался в воздухе. — О, пошло. Вот теперь хотя бы ощущается, что я живу, — сказала она. — Жизнь у тебя странная, — буркнул Юноша, но толкнул ещё раз, уже ровнее. Он делал это аккуратно, без размаха, будто боялся переборщить и потом же злиться. Через пару качков ритм стал ровным: вперёд — назад — вперёд. Скрип цепей звучал резко, как всё на морозе. Елизавета перестала просить и просто каталась, держась за цепи. Смотрела то на небо, то на редких людей на дорожке, то в сторону. Юрий стоял сзади, чуть наклонившись, и, кажется, сам не до конца понимал, почему он не остановился сразу и не ушёл «по делам». Через минуту Плисецкий вдруг придержал качели. Сиденье дёрнулось под Лизой и остановилось так резко, что цепи коротко звякнули на морозе. Металл сразу стих, и в этой паузе стало слышно, как ветер проходит через пустую детскую площадку — сухим, шуршащим звуком, будто кто-то провёл ладонью по насту. — Эй. Ты чего? — Елизавета повернула голову через плечо. От движения шарф чуть съехал, холод тут же коснулся кожи на шее. Юра смотрел на неё с тем самым раздражением, которое у него появлялось, когда он ловил себя на каком-то действии, не до конца понятном даже ему самому. Сначала на неё. Потом на сиденье. Потом снова на неё. Будто проверял, не будет ли она сейчас улыбаться, комментировать, ловить момент. — Сдвинься. — Что? — Сдвинься, говорю. Она подвинулась автоматически, не задавая вопросов. Качели скрипнули под смещённым весом, цепи слегка повернулись, сиденье стало узким на двоих. Юра сел рядом резко — так, будто хотел показать самому себе, что это решение ничего не значит. Качели просели под его весом. Металл жалобно скрипнул, снег под ногами чуть осыпался. Он сразу устроился так, чтобы между ними оставалось небольшое расстояние — плечи не касались, колени тоже. Но близость всё равно ощущалась: узкое сиденье, холод через одежду, чужое дыхание рядом. Лиза посмотрела на него сбоку. Но от ухмылки сдержаться не смогла. — Только не делай вид, что это мило, — буркнул он. — Я и не делаю. — Вот и отлично. Юра оттолкнулся носком ботинка от земли. Качели медленно пошли. Сначала едва заметно — движение больше ощущалось в теле, чем было видно. Потом чуть сильнее. Цепи натянулись, скрипнули, и сиденье плавно ушло вперёд. Они оба смотрели вверх, потому что так было проще, чем смотреть друг на друга. Над ними висело зимнее небо — светлое, почти пустое, с тонкими облаками, которые ветер медленно тянул над парком. Холодный воздух резал вдох. Пар от дыхания поднимался вверх и исчезал сразу, как будто его и не было. — Красиво, — сказала Лиза спустя паузу в небо, словно замечание для самой себя. — Небо нормальное, — отозвался он. — Хоть без этой серой каши. — Голос у него был ровный, почти ленивый, без привычной колкости. Он сам это заметил и сразу нахмурился, будто поймал себя на слишком спокойной интонации. Качели сделали ещё пару медленных дуг. Скрип. Туда. Назад. Юра чуть сильнее оттолкнулся носком ботинка — почти незаметно, будто просто поправил равновесие. Качели пошли выше, амплитуда стала шире, ветер сильнее ударил в лицо. На долю секунды движение стало лёгким — почти детским. И в ту же секунду он это заметил. Юрий тут же сбросил амплитуду, притормозил качели, будто поймал себя на лишнем движении. Лиза это заметила. Но ничего не сказала. Она только чуть глубже спрятала подбородок в шарф и продолжила смотреть в небо, делая вид, что не обратила внимания. — Ну как тебе? — спросила она спустя время. — Кататься с журналисткой на детской площадке. Юра фыркнул. Звук получился коротким, почти смешным — как у человека, который сам не понимает, почему вообще здесь сидит. — Странно. — Пауза. Качели тихо качнулись назад. — Но терпимо. — Он чуть поморщился, будто это признание было излишне честным. — Тебя вообще можно терпеть. Иногда. Лиза тихо рассмеялась. Смех вышел коротким, потому что холод сразу ударил в горло, и она инстинктивно втянула подбородок в шарф. — Это самый лучший комплимент за неделю. Юра посмотрел на неё боковым взглядом — быстрым, оценивающим, будто проверял, не смеётся ли она над ним. — Ну так радуйся, — буркнул Плисецкий. — Я щедрый. Она чуть наклонила голову, будто собиралась сказать что-то ещё, но передумала. Они прокачались ещё немного, потом качели сами замедлились. Юрий опустил ноги, остановил движение, посидел секунду, глядя на снег под ботинками, и сказал как будто между делом: — Мороженого хочу. Лиза повернулась к нему с недоверием. — Ты сейчас издеваешься? На улице минус. — Ну и что? — отозвался он. — Оно не от температуры зависит. — А от чего? — От того, хочется или нет, — сказал Юрий так, будто это очевидно, и пожал плечами. Елизавета хмыкнула. — Ладно. Если ты не заболеешь и не начнёшь орать, что я тебя заразила журналистским гриппом, то пошли. Плисецкий сразу встал, будто только этого и ждал, и пошёл впереди на пару шагов. Она догнала его, и они двинулись к небольшому киоску у выхода из парка, где из щели двери тянуло тёплым воздухом. — Только не предлагай платить пополам, — бросил Юра, не глядя на неё. — Ладно, ладно. Он хмыкнул, и в этом было довольство, хоть и спрятанное. Юра засунул руки поглубже в карманы, опустив голову. Взгляд спрятался под нахмуренными бровями, как обычно, когда он думал. Они шли рядом, и Лиза говорила — негромко, с обычной своей интонацией — что-то про пломбир, эскимо и то, что в такую погоду мороженое особенно вкусное, хоть это и звучит глупо. Он вроде слушал. Но внутри, в груди, что-то щекотало. Сначала еле-еле. Потом навязчиво. Как снежинка, попавшая за воротник и тающая на коже. В голове всё время крутилась одна простая, раздражающе липкая мысль: «Что я вообще тут делаю?» Не на катке. Не на тренировке. Не на интервью. А просто идёт с какой-то журналисткой покупать мороженое. Он сжал губы, нахмурился чуть сильнее. В груди всё щекотало — странно, непривычно. У киоска пахло вафлей и кофе. Перед ними никто не стоял, продавщица смотрела в телефон и подняла глаза только когда они подошли. — Ванильное или шоколадное? — спросила Дунтен, не поворачиваясь полностью, но так, чтобы он услышал. Юра посмотрел на неё резко, выбиваясь из мыслей. — Я похож на ванильного? — буркнул Фигурист. — Сегодня — да, — сказала она ровно. — У тебя редкий режим: не хамишь каждую минуту. Юрий посмотрел на неё искоса. — Щас испорчу, — сказал он. — Шоколадное. И без твоих выкидонов. Лиза чуть улыбнулась, уже отвернувшись к прилавку. — Тогда мне ванильное. Плисецкий шагнул вперёд раньше неё, поставил ладонь на стойку. — Два. В рожках, — сказал он продавщице и достал телефон. Он оплатил быстро, не устраивая из этого демонстрацию. Когда продавщица протянула рожки, Юра взял оба, один сразу сунул Лизе. — Держи. Только не урони. — Спасибо, — сказала Девушка и взяла. Пальцы сразу зябко сжались вокруг вафли. Юрий пошёл первым, как будто ему неудобно стоять на месте. Лиза сделала пару шагов следом, облизнула край мороженого и поморщилась от холода. — Это ужасная идея, — сказала она, но без злости. — Не ной, — отозвался Плисецкий. — Ты сама согласилась. — Я согласилась, потому что мне было любопытно, насколько ты упрямый. Юра хмыкнул, не оборачиваясь. — Ну вот и проверяй. Только в статье не пиши, что я зимой жру мороженое. — Не буду, — сказала Лиза. — Если ты не напишешь в ответ, что я катаюсь на качелях как первоклассник. Фигурист наконец глянул на неё и едва заметно улыбнулся. — Договорились. Юра вдруг поймал себя на мысли, что не спешит заканчивать этот день. Это было странно. Обычно у него всё было расписано — тренировка, восстановление, дом, сон. Что в этом зимнем воздухе, в этом скрипе шагов, в лёгком парадоксальном молчании рядом — что-то есть. И самое раздражающее — он не понимал, почему до сих пор не сел в такси и не свалил отсюда.                   Время было 11:56.             Они вышли из парка не спеша, доедая последние крошки вафельных рожков. Снег под ногами уже не скрипел — на дорожке его утоптали до серой корки, и ботинки лишь глухо шуршали. Воздух щипал лицо, но после мороженого холод ощущался иначе — не как удар, а как ровный фон. Дыхание всё ещё шло паром, пальцы немного оттаяли, и на щеках остался лёгкий румянец, который не сразу сходил.       Юра шёл чуть впереди, комкая в ладони бумажную салфетку. Он сначала хотел бросить её в урну у выхода, но почему-то засунул в карман — машинально, не задумываясь. Потом оглянулся, проверяя, идёт ли она рядом. Лиза шла спокойно, шарф поднят до подбородка, перчатки зажаты под мышками — так удобнее, когда руки заняты телефоном. Она что-то пролистывала, потом убрала экран и просто сунула аппарат в карман, будто решила, что на сегодня хватит. Плисецкий вдруг остановился и коротко выдохнул через нос. — Пошли внутрь куда-нибудь, — сказал он без подготовки. — Тут дубак. Елизавета подняла глаза. — Замёрз? — Нет, блин, загорел, — фыркнул Юрий. — Нормально, просто стоять не хочу. И есть охота. Она посмотрела на него внимательнее, будто проверяя, серьёзно ли. — Ты же только что мороженое съел. — Это не еда, — отрезал Фигурист. — Это так. Разогрев. У меня до двух время, если что. Давай сейчас зайдём, поедим по-человечески, а потом ты уже свои вопросы будешь задавать. Он говорил спокойно, но в этой спокойности чувствовалась привычка всё держать в графике. Он достал телефон, глянул на экран — 11:57 — и снова убрал в карман. Дунтен кивнула. — Ладно. Я тоже не против тепла. Они свернули к улице. Машины шли редким потоком, на перекрёстке мигал светофор, из-под решётки у тротуара тянуло тёплым паром. Юноша огляделся, будто выбирал маршрут не прогулки, а трассу для разминки. — Только без «авторской кухни» и досок вместо тарелок. — Приняла, — сухо ответила Девушка. — Значит, что-нибудь простое. Суп, горячее, чай. — Да, — кивнул Плисецкий. — И чтоб быстро. Они прошли мимо кофейни с витриной и неоновым «Brunch all day». Юра даже не притормозил. Через дом оказался небольшой грузинский ресторанчик — вывеска простая, на стекле отпечатки пальцев, внутри видно жёлтый свет и пару занятых столов. Фигурист замедлил шаг. — Пойдёт? Елизавета посмотрела внутрь, потом на него. — Пойдёт. Он первым толкнул дверь. Внутри пахло мясом, луком и чем-то печёным. Тепло ударило в лицо, и от этого сразу стало понятно, насколько на улице было холодно. Плисецкий снял капюшон, провёл рукой по волосам и коротко выдохнул — без слов, но с явным облегчением. Лиза стянула шарф, поправила волосы и огляделась. В зале было тихо: двое мужчин у окна, девушка за стойкой, негромкая музыка фоном. Они выбрали столик у стены. Юрий сел так, чтобы видеть вход. Это было почти незаметно, но привычно — он всегда садился так. Лиза заметила и ничего не сказала, только поставила сумку рядом с собой. — Нам по три хинкали с говядиной, — сказал Юра, открывая меню и почти не глядя в него. — И по супу. И графин компота какого-нибудь попить. — Ты как дед, — хмыкнула она. — Суп и компот обязательно. — Это база, — отозвался он. — После тренировки без нормальной еды я потом злой. — А сейчас ты добрый хочешь сказать? — ухмыльнувшись, спросила Дунтен.             Еду принесли быстро. Тарелки поставили с глухим стуком, от горячего супа пошёл пар, запах специй стал плотнее. За соседним столом кто-то тихо смеялся, ложки звякали о керамику. Плисецкий взял хлеб, отломил кусок, не глядя на неё.       Несколько минут они ели молча. Юра — быстро, но без суеты, как привык после тренировок: сначала суп, потом горячее, не отвлекаясь. Лиза дула на ложку, пробовала осторожно, будто возвращалась к телу после мороза. Когда первая спешка схлынула, Фигурист откинулся на спинку стула и на секунду посмотрел в окно. За стеклом шёл редкий мелкий снег. Взял в руки вилку и начал её крутить. Видимо, нервная привычка. — Ты так и не сказала… — произнёс Юрий, не глядя на неё. — Почему именно журналистика? Елизавета подняла глаза не сразу. Сначала вытерла губы салфеткой, сложила её аккуратно пополам. Потом выдохнула. — Потому что мне всегда было интересно, что у людей внутри. Почему человек продолжает делать своё, даже когда всё разваливается, — сказала Дунтен спокойно. — Мне казалось, если я буду задавать вопросы — нормальные, не для галочки, — то можно добраться до чего-то настоящего. Не «где вы учились», а «что вы чувствовали, когда всё развалилось». Или «почему вы всё ещё не сдались». Юноша перестал крутить вилку. Он не перебивал, только слушал, чуть сдвинув брови, как делает на тренировке, когда ловит замечание тренера. — Это почти как катание, — продолжила Лиза. — Только не телом, а словами. Там тоже баланс. Ритм. Если фальшиво — читатель это чувствует. Если честно — остаётся. Плисецкий хмыкнул. — Понял. Ты святая, — буркнул он, но без злости. — Души раскрывать, мир спасать. Она усмехнулась. — Нет. Просто интересно, что у людей внутри. Иногда больше, чем у меня самой. Юрий кивнул коротко и вернулся к еде. Несколько секунд слышно было только, как нож касается тарелки. — А как ты вообще к этому пришла? — спросил он уже ровнее. — Не бывает же, что проснулся и такой: «Хочу писать». — Не бывает, — согласилась Елизавета. — Это не один день. Я читала много. В деревне библиотека маленькая была, но я там всё перебрала. Потом начала записывать. Сначала — истории соседей. Бабушки на лавке, дед с забором, кто с кем поругался. Я даже «газету» делала для улицы. На тетрадном листе. Пять копий от руки. Плисецкий фыркнул. — Криминальная хроника? — Иногда, — кивнула Дунтен. — Однажды собака Петьки стащила мясо с балкона. Я целую колонку написала. Юноша покачал головой, но улыбка мелькнула и тут же исчезла. — Ты всё говоришь, что из деревни, — продолжил Юрий, подцепляя вилкой кусок мяса. — А как здесь оказалась? Просто собрала вещи и уехала? Лиза чуть пожала плечами. — Поступила. В шестнадцать. Взяли — и я уехала. — Одна? — Одна. Плисецкий на секунду замолчал, прожевал. — Смело. — Не знаю, — ответила Елизавета. — Я просто понимала, что если не уеду тогда, потом уже не смогу. А здесь хотя бы шанс. Он кивнул, уже без иронии. — Значит, не просто так ты тут. Она опустила взгляд в тарелку. Пальцы сжались вокруг стакана с компотом. — Была ещё причина, — сказала Дунтен тише. Юноша поднял глаза. Он ничего не спросил — просто ждал. Лиза провела большим пальцем по краю кружки. — Но не сейчас, — добавила она. — Это длинная история. Плисецкий кивнул, принял границу без комментариев. — Родители как отнеслись? — спросил он спустя паузу. Елизавета вздохнула. — Боялись. Сильно. Но понимали, что иначе я останусь там. А я не хотела… — она замолчала, подбирая слово. — Не хотела просто выживать. Хотела больше. Хотела мечтать. Юра смотрел на неё внимательно, без привычного прищура. — Мечтать, — произнёс Юрий медленно. — Похоже, это общее. Лиза чуть улыбнулась. — А ты о чём мечтаешь? Фигурист опустил взгляд к столу, постучал ногтем по стеклу стакана. — Затмить Никифорова полностью, — сказал он без улыбки. — Чтобы не говорили «молодой», «перспективный». Просто признавали. Без скидок. И… — он замялся, потом всё-таки договорил. — чтобы был кто-то, кто не сливается, когда я не идеальный. Дунтен не отвела взгляда. — А друзья? Юрий выдохнул. — Был один. Отабек. — Он кивнул сам себе. — Спокойный. С ним можно было молчать — и это не напрягало. Но он ушёл из спорта. И как-то всё само сошло на нет. — Он пожал плечами, будто это не больно, а просто факт. Потом посмотрел на неё. — А у тебя? Елизавета задержалась на секунду, потом честно ответила: — Никого. Как-то не сложилось. — Сказано было спокойно. Без драматизма. Но Плисецкий уловил это короткое «как-то» — слишком нейтральное для настоящей истории. Он кивнул, не давил дальше.       За столом стало тихо. Они доедали почти одновременно. За окном продолжал идти мелкий снег, и в тепле ресторана разговор уже не казался ни странным, ни лишним — просто продолжением прогулки, только без ветра. — А ты где сегодня тренируешься? — спросила Лиза, держа в руках стакан, чуть наклоняясь вперёд и опираясь локтем о край стола, чтобы говорить тише: вокруг было шумно, и их слова всё равно подхватывали чужие разговоры. Юрий отложил вилку, допил компот одним глотком и ответил так, будто перечислял пункты в расписании, а не куски дня, которые выжимают тело насухо: — На «Юбилейном». В четыре лёд, до этого — хорео с Барановской на Фонтанке. — Он на секунду прищурился. — А что, решила понаблюдать? Как журналист. Или фанатский интерес проснулся? Елизавета покрутила вилкой в пустой тарелке, будто решая, как это подать, чтобы не звучало просьбой «а можно я залезу в твою жизнь». — Я подумала… у тебя фоток нормальных почти нет. Не из пресс-службы и не из фанатских подборок. Может, ты бы разрешил меня пустить — просто поснимать в работе. Без вспышек, без «встань так», без «улыбнись». Мне для текста и для сайта это реально нужно. Плисецкий откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — М-м, — передразнил он её интонацию. — А потом ты сольёшь это куда-нибудь, и я опять стану мемом. Мне хватило уже. — Я не буду сливать. Я работаю в редакции, а не веду фан-аккаунт. И мне, честно, не нужны твои фото, где ты моргнул и похож на человека, которого разбудили в пять утра. Мне нужны нормальные кадры, которые не стыдно поставить. Если хочешь — я заранее покажу, что отберу. Юноша несколько секунд смотрел в окно, как будто там лежал ответ. Потом коротко кивнул. — Ладно. Один раз. Но если увижу телефон в сантиметре от лица — всё, до свидания. И никаких команд «повернись», «посмотри». Я работаю, а не позирую. Лиза улыбнулась, но не стала давить дальше. — Договорились. Только мне надо в редакцию за камерой. Телефон у меня… ну, не айс. — Насколько не айс? Камера как у кнопочной Нокии? — усмехнулся Плисецкий. Она пожала плечами. — Просто старый. — Она помедлила и добавила уже проще. — Ты можешь идти по своим делам, я быстро слетаю в редакцию и потом… Фигурист, будто уже решил, не спросив себя, перебил: — Пошли вместе. Подожду. Всё равно время есть. Только не залипай там на час, ладно? — Хорошо, как скажешь. Я быстро. Юрий оплатил счёт так же быстро, как делал всё, что не хотел обсуждать: приложил смартфон, забрал чек, даже не посмотрев на сумму. На улице встретил их сырой холод, и сразу стало заметно, что после тепла кафе пальцы опять деревянные. — Спасибо, — сказала она тихо. — Да норм, — отмахнулся Юра, будто это вообще не тема для разговора. Они дошли до входа в метро, и Лиза кивнула в сторону лестницы. — Поедем? Плисецкий даже не замедлил шаг. — В метро меня узнают чаще всего, — сказал он сухо, как факт из инструкции. — Там тесно, камеры в морду, кто-то обязательно полезет «на секундочку». Мне это надо? — Он вытащил телефон. — Поедем на такси. Я оплачу. И не начинай. Елизавета не стала спорить, только кивнула, принимая правила, которые он выставил ещё тогда, на первом разговоре. Они стояли у бордюра, пока приложение искало машину, и Юра машинально оглядывался привычно — как человек, который проверяет пространство. Такси подъехало быстро, и поездка до «Невского Вестника» заняла меньше, чем Лиза ожидала: пару раз их притормозили светофоры, водитель слушал радио на фоне, где ведущий бодро шутил, а за окном тянулся серый город с мокрыми тротуарами. Плисецкий сидел на заднем сиденье, капюшон накинут, ничего не говорил, листал что-то в телефоне и пару раз раздражённо выдохнул, увидев своё же лицо в ленте.       У редакции Юрий вышел первым и сразу выбрал место не по центру, а сбоку — у стены, так, чтобы не стоять в потоке. Дунтен уже тянулась к двери, когда за спиной раздалось: — Это же Плисецкий, да? Две девчонки, лет по семнадцать, замедлились, одна уже вытаскивала телефон. Юра закатил глаза. — Девочки, не надо, — сказал он жёстко, без улыбки. — Я сейчас не на встрече и не на шоу. И без фоток. — Мы быстро! — почти хором. — Я сказал — нет, — отрезал Плисецкий. — Уберите телефон. Пожалуйста. Елизавета встала рядом, не перекрывая его, просто сокращая дистанцию. — Он правда торопится, — добавила она ровно. Девчонки переглянулись, одна нехотя опустила телефон. — Ладно… извините. Когда они отошли, Юноша выдохнул. — Вот поэтому метро — мимо, — буркнул он. — Там это в десять раз чаще. — Поняла, — кивнула Лиза. — Я быстро. — Давай. И не пропадай, — бросил он, уже отворачиваясь к стене. — А то решу, что ты меня на улице оставила как реквизит. Она фыркнула и скрылась в двери. Плисецкий остался снаружи. Прислонился плечом к стене, засунул руки в карманы, достал телефон, пролистал пару новостей, потом фан-группу, где мелькнула его старая фотка с подписью «котик злится». Он тихо цыкнул и закрыл экран. — Достали, — пробормотал Юра себе под нос и уставился на дверь, ожидая, когда Дунтен выйдет с камерой и всё это наконец станет делом, а не уличным спектаклем.             Спустя примерно 11 минут дверь «Невского Вестника» распахнулась резче обычного, и Елизавета вышла, придерживая её плечом. На шее — камера, в руках — две сумки. Одна явно тяжёлая: ремень врезался в ладонь, и по тому, как она перехватила его на ходу, было видно — вес тянет вниз. Юрий, опершись на перила, поднял голову. — Ты что, переезжаешь? — Нет, — выдохнула Лиза, аккуратно спускаясь по ступенькам. — Объективы. И один свет. Маленький. Не пугайся. Он скривился. — Какой ещё свет? Я сказал — без цирка. — Это не цирк. Если в зале темно будет. Поставлю в угол, никому в глаза светить не буду. Плисецкий подошёл ближе, окинул взглядом сумки и протянул руку. — Дай одну. А то потом скажешь, что я стоял и смотрел, как ты надрываешься. Она на секунду задержалась — скорее от неожиданности, чем из упрямства, — и отдала тяжёлую. Юра закинул её на плечо легко, будто это обычный рюкзак. — Погнали. У меня до хорео двадцать минут. Такси до Фонтанки взяли снова.             Балетный зал встретил их старым теплом — высоким потолком, зеркалами вдоль стены, деревянными станками. Пол тёмный, лакированный, с потёртостями, как следы прежних репетиций. В воздухе — запах дерева и мела. Лилия Барановская стояла у станка, уже в форме, с папкой в руках. Взгляд — прямой, без лишних эмоций. — Это кто? — Елизавета. Из «Невского Вестника». Поснимает чуть-чуть. Без мешанины, — сказал Юра спокойно, как факт, а не просьбу. Женщина перевела взгляд на Дунтен. — Снимать можно. Без света в лицо и без беготни по залу. И если будет отвлекать — выйдет. — Поняла. Встану у стены. Юрий уже стягивал куртку. — Всё, начинаем? — бросил он, как будто спешил.       Переоделся быстро. В трико и тонкой светлой кофте он выглядел младше, чем на льду, но собраннее. Волосы растрепались, на шее тонкая цепочка чуть блеснула в свете окна. — Только не ржи, — коротко кинул он Лизе, проходя мимо. — Я не на утреннике, — так же коротко ответила она, проверяя выдержку. Разминка у станка началась медленно: plié, tendu, разворот корпуса. Плисецкий двигался резко, иногда слишком резко — мышцы включались мгновенно, без размягчения. — Мягче, — сухо сказала Барановская. — Ты не на льду. — Я знаю, — сквозь зубы ответил Юра, но плечи всё же опустил на полтона. Лиза следила за светом. Январское солнце пробивалось через стекло под углом, рисуя на полу длинные прямоугольники. В профиль свет подчёркивал линию шеи и ключицы, в анфас — делал лицо плоским. Она сместилась на полшага, чтобы ловить его сбоку, когда он разворачивается к зеркалу. Щелчок — один. Потом пауза. Снова движение. Через двадцать минут юноша уже дышал глубже, на висках выступил пот. Переходы, повороты, прыжковые связки — всё в зале выглядело иначе, чем на льду: без скольжения, с большей жёсткостью. Один раз Юра бросил на неё быстрый взгляд — проверяющий. — Норм? — коротко. — Норм, — кивнула Лиза. В середине занятия в коридоре хлопнула дверь. Две девчонки из соседней группы замерли на пороге. — Это же… — прошептала одна. Юрий даже не повернулся. — Закройте дверь, — бросил он резко. В голосе не было паники — только раздражение. Дверь закрылась. — Концентрация, — напомнила Лилия. — Я сконцентрирован, — отрезал Фигурист и ушёл в поворот. Дальше — центр. Связки стали длиннее, сложнее. Он работал на полу, поэтому каждое приземление было жёстче, каждая ошибка — заметнее. Плечи тянуло, спина выгибалась сильнее, чем нужно. В какой-то момент он остановился, коротко выдохнул, провёл рукой по волосам. Лиза поймала это движение, но не нажала. Слишком подготовлено. Она ждала. Под конец, когда дыхание стало громче, а на шее выступила тонкая полоска пота, Юноша подошёл к станку и опёрся на него ладонью. Пальцы слегка согнуты, плечи подняты. Он посмотрел в зеркало не оценивающе, а как будто проверяя, кто там стоит. В этом взгляде не было ни бравады, ни вызова. Просто усталость и мысль, которую он не формулирует вслух. Щелчок. Один. Юра услышал звук и сразу повернул голову. — Ты сняла? — Да. Он подошёл, не торопясь, но и не скрывая интереса. — Покажи. Лиза развернула экран. Кадр был плотный, без лишнего пространства: профиль, рука на станке, свет с окна мягко ложится на скулу, тень под глазом подчёркивает усталость. В зеркале — отражение, чуть смазанное, как будто он смотрит не совсем на себя. Юрий смотрел долго. Не секунду — дольше. — Я тут не как идиот? — спросил он сухо. — Нет. Он прищурился, приблизил изображение. — Ладно. Это можно. Только без пафосных подписей, ясно? Никаких «юный гений в поиске себя». Я тебя прибью. — Просто тренировка, — ответила Елизавета. Он кивнул. — Вот и пиши «тренировка». Без соплей. Лилия позвала его снова. — Плисецкий, в центр. — Иду, — бросил он и, уже отходя, добавил через плечо: — И не щёлкай каждую секунду. Бесит. — Я выбираю, — спокойно сказала Дунтен. Юноша фыркнул, но уголок губ дрогнул — едва заметно.       Дальше он работал ещё жёстче, как будто камера его подстегнула. Движения стали чище, переходы — точнее. В прыжке линия корпуса выстроилась в одну прямую, приземление — тихое, без лишнего шума. Свет снова изменился, и на секунду его силуэт оказался почти графичным на фоне окна. Лиза поймала ещё пару кадров — в движении, в развороте, в моменте, когда мышцы на предплечье напряглись, удерживая баланс. Тренировка закончилась без аплодисментов и каких-либо итогов. Лилия Барановская сделала шаг назад и сухо произнесла: — На сегодня всё. Голос ровный, без одобрения и без недовольства — просто точка. Она не посмотрела на Лизу, прошла к выходу быстрым шагом. Каблуки стукнули по паркету дважды — коротко, жёстко. Перед дверью остановилась рядом с Юрой, что-то сказала ему вполголоса. Он кивнул, не споря, не уточняя. Дверь закрылась. Только тогда он позволил себе выдохнуть — шумно, будто до этого держал воздух в груди дольше, чем нужно. Юрий сел на скамейку и сразу потянулся к бутылке. Пил жадно, не делая пауз, вода стекала по подбородку. Он вытер её тыльной стороной ладони, не глядя. Грудь всё ещё ходила часто, плечи слегка подрагивали от усталости. — Ну? — спросил он, глядя на Дунтен из-под влажной чёлки. — Сколько? Елизавета не спешила отвечать. Она листала кадры большим пальцем, экран подсвечивал лицо холодным светом. Щурилась, проверяя резкость, линию плеча, тень от зеркала. — Нормально, — сказала она наконец. — Пару десятков рабочих. И один — прям хороший. Плисецкий скривился. — «Рабочих» — это которые мне потом не покажешь? — Покажу, если не будешь истерить, — спокойно ответила Девушка и развернула экран к нему. Юноша придвинулся ближе, опёрся локтями о колени. Смотрел внимательно. В одном кадре — прыжок, в другом — поворот, в третьем — рука на станке, пальцы сжаты слишком сильно. — Этот норм, — кивнул он. — А этот удали. Я тут как первогодка. — Ты тут устал, — уточнила Лиза. — Значит, удали. Она не спорила. Просто поставила отметку «в архив». Юра заметил, но промолчал. Наклонился, развязывая чешки. Пальцы двигались быстро, уверенно, пока один узел не затянулся слишком туго. Он замер, прикусив губу. Щёлк. Юрий резко поднял голову. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Это лучшее из всего. — Я шнурки развязываю. — Именно. Он хмыкнул, но злости не было. Скорее смущение, которое он привычно прикрыл резкостью. — Только попробуй выложить «Плисецкий и чешка». Убью. — В рамках статьи. — Статья у тебя под контролем. Я читаю до публикации, — бросил Юноша, закидывая полотенце в рюкзак. — Ты мне не редактор, — ответила Лиза без резкости. — Зато я — объект, — отрезал он и ушёл в раздевалку.       Пока он переодевался, зал постепенно пустел. Скрипели двери, гас свет над зеркалами. В воздухе остался запах пота, древесины и разогретого лака. Когда Юра вернулся, волосы уже подсохли, лицо снова стало собранным. Куртка застёгнута, рюкзак на плече. — Время? — Без двадцати четыре. — Норм. Поехали. На улице январский воздух казался холоднее, чем утром. Солнце уже клонилось, свет стал жёстче. Он сразу достал телефон и вызвал такси. Движения быстрые, без пауз. Адрес «Юбилейный» — в недавних. Машина подъехала быстро. Он сам загрузил сумки в багажник, не дожидаясь помощи, потом открыл Лизе дверь и тут же добавил: — Просто на автомате. Короче залезай уже. — Конечно. В салоне пахло освежителем и сладковатым кофе. Радио играло тихо. Юра смотрел в окно, подбородок чуть выдвинут вперёд. Пальцы на колене то сжимались, то расслаблялись. — Ты в порядке? — спросила Дунтен, не поворачиваясь к нему. — Я всегда в порядке, — автоматически ответил Юрий. — Это значит «не лезь», да? Он повернул голову. — Это значит, что я не буду ныть перед прокатом. Даже если устал. — Я не прошу ныть. Просто спросила. Он фыркнул и снова уставился в окно. — Ты слишком много спрашиваешь. Профдеформация. — А ты слишком много огрызаешься. Возраст. На секунду он замолчал, потом уголок губ дрогнул. — Мне семнадцать, если что. Я имею право. — Пользуешься активно. Машина свернула к «Юбилейному». Перед входом уже собирались люди: подростки с коньками в чехлах, родители с термосами, несколько девчонок с телефонами наготове. Плисецкий заметил это первым. — Блин. — Что? — Узнают. Они вышли. Он сразу накинул капюшон, сумку перехватил так, чтобы закрыть часть лица. Но две девчонки у ступенек уже смотрели в их сторону. — Это он? — прошептала одна. Юноша ускорил шаг. — Не тормози. Одна из девушек всё же подошла. — Можно фото? Пожалуйста. Челюсть у него сжалась. — Быстро. Один кадр. Без улыбки, без позы. Вторая начала что-то говорить, но Плисецкий уже шагнул к дверям. — Всё. Внутри комплекса воздух был другим — холодным, влажным, с металлическим оттенком. Гул холодильных установок, эхо шагов по плитке. Юра стянул капюшон и выдохнул. — Ненавижу это, — сказал он тихо, больше себе. — Популярность? — Нет. Когда считают, что ты обязан. Плисецкий притормозил у стеклянной двери, толкнул её плечом и кивнул внутрь, как будто заводил не гостя, а курьера. Елизавета шагнула следом и сразу почувствовала разницу: здесь было тише, гул уходил куда-то вверх, оставались только шаги и редкие голоса. Он поставил одну сумку на скамейку и ткнул пальцем в дальний угол, где вдоль бортика стояли стойки, и было удобно не путаться под ногами. — Встанешь там. Оттуда видно нормально. И не лезь к борту, когда я на скорости, — бросил он без нежностей, будто это само собой. Юрий исчез в раздевалке быстро. Дунтен осталась с техникой: распаковала камеру, проверила батарею, пристроила штатив так, чтобы не перекрывать проход. Она делала всё аккуратно и без театра — понимала, как тут устроено: любой лишний шаг сразу мешает. Пока она возилась с ремнями и креплениями, рядом прошёл какой-то парень в термобелье, глянул на камеру, отвернулся и пошёл дальше, будто тут такое каждый день. Фигурист вернулся минут через пять — уже в тренировочном, застёгнутый по горло, коньки зашнурованы так, что пальцы на ногах наверняка немели. Девушка подняла на него взгляд, и он, как будто заметив объектив, дёрнул плечом. — Ты мне там… не щёлкай над ухом, ладно? — сказал он тихо, но жёстко. — А то я начну психовать, и всем будет весело. — Я стою и молчу, — ровно ответила она. — Мешать не буду. Юноша выкатился на лёд через боковой проход и сразу пошёл дугами, как будто проверял, держит ли его тело после хореографии. Лиза не снимала первые минуты — просто смотрела и запоминала, как он ускоряется, где у него привычка расправлять плечи, как он ставит лезвие перед прыжком. У бортика его ждал высокий мужчина в тёмной куртке — тренер по прыжкам, Данилов. Тот даже не улыбнулся: кивнул, глянул на часы, и взглядом отметил камеру у борта. Юра подъехал к нему, стукнул коньком по бортику — привычно, будто «я здесь». — Это кто? — спросил тренер, кивая в сторону камеры. — Тут не фотостудия. Плисецкий даже не повернул голову полностью. — Это Дунтен. Она со мной. — Со мной надо согласовывать, — сухо сказал тот. — Мне не надо лишних людей. Юрий прищурился. — Она будет стоять и молчать. Как и я, если вы сейчас начнёте мозг выносить. Давайте катать, а? Фигурист отъехал, не дожидаясь продолжения, и разогнался так, будто хотел выбросить раздражение в лёд. Девушка поймала себя на том, что в кадре он гораздо резче, чем в жизни: на земле он дёргается и цепляется словами, на льду он собран, как будто внутри всё построено по правилам. Данилов стоял неподвижно, иногда поднимал руку, показывая место входа, иногда коротко говорил что-то — без долгих лекций. Лиза не суетилась: подняла камеру, сделала несколько серий на разминке и замолчала, слушая ритм — не музыку, а скорость. Юноша подъехал к борту на секунду, когда тренер отвлёкся на блокнот. Он бросил взгляд на неё — быстрый, проверяющий. — Ну? Не облажалась? — спросил он так, будто заранее недоволен. Лиза не улыбнулась широко, только подняла бровь. — Пока ты сам не облажаешься — не облажаюсь. Юра фыркнул и тут же оттолкнулся обратно, словно ему стало спокойнее от того, что она отвечает так же колко, как он. Плисецкий прыгал чисто, но не «для камеры». Он работал так, как будто у него в голове тикал таймер, а кому-то надо обязательно доказать что-то важное — себе, тренеру, миру. Елизавета снимала в моменты, когда он не смотрел на неё: на выезде, на короткой паузе у борта, на том, как он сжимает перчатку пальцами между попытками. Один раз Данилов резко сказал «ещё», и Юра ответил не словами — просто кивнул, сжал губы и пошёл снова. Девушка поймала этот кусок — не прыжок, а именно «пошёл снова», и поняла, что это может быть полезнее любого красивого зависания в воздухе. К концу тренировки Фигурист стал тише — не мягче, а именно тише: меньше бросал слова, больше дышал носом, чаще вытирал лицо рукавом. Девушка перестала снимать сериями и стала ловить одиночные кадры: как он стоит у борта, как слушает Данилова, как коротко кивает и уезжает. Когда всё закончилось, он съехал к выходу и на ходу бросил: — Всё, я пошёл. Ты там… соберись нормально. — Я как раз нормально и собираюсь, — отозвалась Дунтен, убирая камеру в сумку.             На улице уже темнело, у входа толпились родители, дети в пуховиках, кто-то курил, кто-то спорил по телефону. Юра натянул капюшон и сразу ускорился, будто хотел проскочить мимо вывески, не задерживаясь. Елизавета вышла следом, перехватив ремень сумки повыше, и заметила, как две девчонки у турникетов узнали его — переглянулись, начали шептаться. Лиза догнала его уже за углом, где было тише и свет от фонаря падал жёлтым пятном на асфальт. — Всё норм? — спросила она негромко. Плисецкий бросил быстрый взгляд, словно проверяя, не из жалости ли это. — Нормально, — коротко ответил Юра. Помолчал секунду и, не глядя, добавил. — Есть охота. — Ты же ел днём. — Днём было днём, — отрезал Юрий. — Сейчас я катался. Это другое. Они прошли ещё пару шагов. Шум от комплекса остался за спиной, впереди тянулась обычная улица — остановка, киоск, редкие машины. Лиза остановилась первой. Поставила сумки на землю, поправила шарф. — Слушай, — сказала она, уже без шуток. — Спасибо тебе. За сегодня. За лёд, за то, что вообще пустил. Это правда важно для меня. Фигурист дёрнул плечом, будто хотел отмахнуться, но не сразу нашёл, что сказать. — Да ладно, — буркнул он. — Ты ж не мешала. Значит, всё норм. — Я серьёзно, — добавила Елизавета. — Это хороший материал. И… день хороший вышел. Юра посмотрел на неё внимательнее, чем обычно. На секунду замялся, словно собирался что-то предложить — уже набрал воздух. — Если ты… — начал он и осёкся. Перевёл взгляд в сторону. — Короче, если что по фоткам — скинь сначала мне. Поняла? Лиза заметила паузу, но не стала её вытаскивать. — Скину, — кивнула она. — Обещаю. Юноша перемялся с ноги на ногу, потом вдруг сказал быстрее, чем планировал: — Я, наверное, поеду. Домой надо. Завтра с утра опять лёд. — Конечно, — спокойно ответила Дунтен. Она забрала у него обе сумки, хотя он сначала машинально удержал одну. — Да я донесу. — Я на метро, — отмахнулась Девушка. — Там без тебя справлюсь. Плисецкий хмыкнул. — Смотри, не урони своё «творческое оборудование». — А ты не урони своё лицо в фан-чатах, — парировала она. Он всё-таки усмехнулся. — Пока, Дунтен. — Пока, Плисецкий. Они разошлись в разные стороны. Елизавета направилась к станции, шагая быстрее — от холода и от того, что день наконец начал отпускать. Юра остановился у края тротуара, достал телефон и вызвал такси. Машина приехала быстро. Он сел, захлопнул дверь и, прежде чем экран погас, ещё раз глянул в сторону, где она уже спускалась в переход.

⟡──────────────⟡──────────────⟡