7 минут разрушения

Всё кончилось для него ровно в тот момент, когда кое-кто сказал одну притчу. «Не смотри в окно, когда стемнеет. За окном может быть дьявол, который наблюдает за тобой.» А он смотрел, упорно и долго, ждал, что его дьявол появится и избавит от этих удушающих мук земли. Только вот там каждый раз никого не было. И сейчас Джордж понял, что дьяволом был он, тот, кто обгладывал кости воспоминаниями, тот, о ком он невольно думал каждый раз, стоя у окна спальни, когда стоило бы лечь спать и окунуться в безмолвное ничто сна. Джордж ненавидел себя за беспомощность, за свою слабость перед тем, кто со скандалом покинул их общий дом. Тогда по квартире летала посуда, бились стекла, раны на ногах кровоточили, голос срывался от гнева. «Уебывай. И никогда больше не появляйся.» Что-то шептало мерзко ему прямо в мозг, Расселл не мог принять, лишь ограждался. Он строил баррикады вокруг себя, лишь бы снова не стало так больно. Теперь они друг другу чужие. Они видятся каждые выходные на тренировках и Гран-при. Интервьюеры каждый раз спрашивают, что случилось, но, конечно же, ничего не случилось, а затем — ослепительная улыбка от дивы паддока. Правда и тут не все идеально; он уходит в свою комнату пилота и сидит в ванне льда, успокаивая приступы истерик, скрывается от камер, взвывает от боли и проклинает. И кое-кто никогда не узнает, что случается за этими дверьми, так это Макс, тот, кто сделал это с Джорджем. Тот, кто загнал в жестокие рамки и заставляет перестать дышать, будучи в одном помещении с ним. Тот, кто уничтожает, даже не трогая. Вся эта ситуация практически вытравила Джорджа из спорта. «Ты мне омерзителен.» Каждая гонка Джорджа начинается с того, что он готов умереть в бою за первенство или из-за того, что Макс собьет его, и его тело превратится в прах от огня собственного болида. Казалось, этому ужасу нет конца, а ловить себя на острие ножа всё тяжелее, всё невозможнее остановиться. Мир будто бы схлопнулся вокруг того злополучного дня, и выхода не найти. Расселл бы хотел всё бросить, но у него всё так же есть цели и мечты, даже если перед ним стоит непроходимая стена из трагедии. Однажды попытка поговорить с Ферстаппеном закончилась жгучей пощечиной, после чего попытки говорить кончились; он лишь глотал обиду и так же ночью смотрел в окно в огромной надежде. *** "...Макс Ферстаппен — чемпион мира!!" Трубят отовсюду, парни из всех команд решились собраться отпраздновать всем вместе, соответственно, Джорджу вновь придется терпеть присутствие снова чемпиона со своим позором и страхом за руку, и он надеется, что им не придется разговаривать и как-либо контактировать, потому что поддержки тут не найти, нет ни единого твердого плеча, на которое можно опереться в момент слабости. — Хей, поедешь с нами? — весело спрашивает Кими, мягко пихая сокомандника в бок. — Я то да, а тебя кто вообще пустил? — с фирменной улыбкой задает встречный вопрос Джордж. — Мелких не приглашали, гуляют только взрослые дяденьки. — Ну, Джордж! — заскулил парнишка, зная, что это сарказм, но ради напарника он готов держать хорошее настроение и поддерживать его шуточные издевки. — Ладно, ладно. Я разрешаю. Так уж и быть. — Он отсмеивается и хлопает напарника по плечу. — Ты только не заигрывайся с Олли, а то это наша общая вечеринка. — Ой, отстань, ничего не будет. — Верю, тогда встретимся на месте. Все наслышанны о скандале между внегласными первыми номерами своих команд, но никто, абсолютно никто из них не решается спросить, что случилось, или даже выбрать сторону. Джорджа это угнетало; он не знал, можно ли говорить об этом даже друзьям. Потому что стыдно. Скорее даже позорно. «Почему ты меня опять не слышишь? Я со стеной разговариваю? В глаза мне посмотри! Ты ужасен.» Зимний перерыв встретил его похолоданием. Монако — чудесный город, но хотелось одеться эпотажно, как он любит. Надеть светлую рубашку из шелковой легкой ткани, чтобы не застегивать верхние пуговицы, брюки в цвет, но потемнее. Только пальто слегка рушит его летний образ, но нельзя сказать, что выглядит Джордж плохо. Он выглядит великолепно. Лучше всех, но с дырой в груди, которую не прикрыть никакими тряпками и самыми ослепительными улыбками. На входе в дом его встречает Алекс и помогает снять пальто, а затем провожает в гостиную, где собрались почти все участники торжества. Зачинщика тут еще не было, что удивительно, но Джордж может хотя бы вздохнуть, а не сидеть в напряжении с ходу. Ему срочно надо выпить и успокоить поднимающуюся к горлу тошноту. Ноги чуть тряслись от волнения, а мысли путались, словно в густом тумане. Потому он с двумя также недавно прибывшими испанцами, Алонсо и Сайнзом, ушли на кухню найти что-то покрепче немецкого пива, с которого начали другие. Кухня была маленькой, уютной, но такой искусственной, будто та тут вовсе не использовалась по назначению. Лишь пара бутылок виски стояла на столе, и Джордж, не задумываясь, налил себе его на два пальца в бокал. Как только капля виски коснулась его губ, он почувствовал, как тепло разлилось по телу. Осушив бокал до конца, градус в крови Джорджа начал творить чудеса. Страх и ужас от приближающегося сюда Макса улетучились, но беспокойство осталось, ведь тот не был так пьян; он не тот, кого развозит от одного бокальчика. Правда, настрой изменился, и это приятно. Участвовать в обсуждении сезона было весело. Джордж активно размахивал руками, подчеркивая свои слова, и в какой-то момент почувствовал себя почти счастливым. Однако веселье продолжалось ровно до момента, когда в комнату вошел виновник ужасного состояния Джорджа. Все взгляды были обращены на Ферстаппена. Благо, на этот раз алкоголя в нем было достаточно, чтобы выдавить поддельную улыбку и вместе со всеми выпить за победу. Как бы Расселл ни старался поддерживать общий настрой, мысли о Максе всё ещё не покидали его. Как бы он ни старался отвлечься, нервозность нарастала. Он облизал губы, пытаясь спрятать свою тревогу под бесконечными тостами и шутками. Но как бы, блять, он, ни старался, руки начали выдать его явным тремором, что янтарная жидкость в бокале начала подрагивать в такт. Откланявшись, Джордж вылетел из-за стола и, как можно более спокойно, ушел в уборную. Оперевшись на раковину, обреченно посмотрел себе в глаза, пытаясь оценить ситуацию. Только на него в ответ смотрел забитый юноша, готовый вот-вот сойти с ума. Первые минуты всегда самые тяжелые, а обостренные эмоции ему сейчас совсем не на руку. Он окунул лицо в холодную воду, попытался стереть с себя все эти ненужные чувства, но тошнота от самого себя лишь подступала к горлу. Выблевать всё из себя казалось лучшей затеей, но он лишь рвано и глубоко дышал, стараясь не начать рыдать. «То, что причиняет больше всего боли – это я. Больше всего – тебе.» Когда Расселл вернулся, единственным, кто прожигал его взглядом, был тот, чей взгляд он теперь не заслуживает. И Макс смотрел взволнованно. Джордж хотел надеяться, что тут тема разговора была трогательной или какой-то грустной, отчего и получил он подобное, потому что он не может верить в то, что Макс имеет к нему хоть какое-то сострадание. «Ты худшее, что есть во мне. Худшее для меня.» Под вечер все были пьяны; кто-то ушел, а кто-то был готов на кучу необдуманных поступков, совершенных на очередной идиотской игре, которую кто-то предложит. Уже были и карты, и обмазывание зубной пастой тех, кто отрубился где попало в доме, и вот пришло то, чего боялась половина компании — нашумевшая в узких кругах игра для сближения. — Да, правила просты: крутим бутылку, и двое, на кого она выпадет, идут на 7 минут в шкаф. — После задорного возгласа Норрис подкинул бутылку вина в руках и с грохотом опустил ее на пол. В комнате все сидели плечом к плечу, и сам мерзавец, который всё это устроил, рассадил всех по издевательски "правильно". Или, по мнению Джорджа, издевательски неправильно и вообще недопустимо для их компании. Кими и Олли были напротив, Карлос и Оскар, Макс... Последний тут вообще будто бы случайно. Ландо даже был не уверен, перед кем именно он бы хотел видеть его или с кем в паре, но алкоголя в парне было не меньше, чем у всех остальных, потому было плевать; он разрешил тому как чемпиону выбрать место себе самостоятельно. Ферстаппен с холодной расчетливостью смотрел на то, как переглядываются его коллеги, и больше всего его беспокоил Джордж, который был слишком потерян, слишком рад и достаточно пьян, чтобы не помнить ничего уже, начиная с двух часов до настоящего момента. Бутылка раскрутилась, и Джордж думал, да кто угодно, но не он. В самый ответственный момент горлышко бутылки зацепилось за чью-то ногу или руку, и курс остановки, конечно же, изменился на них с Максом. — Блять, — выругивался Джордж, на что получил легкие похлопывания по плечу от Кими. — Помни, ты можешь даже не говорить с ним, правила не запрещают. *** — Ребята, семь минут ваши, я засек!!! — крикнул Ландо и вылетел из комнаты с несчастным шкафом или с несчастными его внутренностями. Парни сидели друг перед другом в разных частях шкафа. За счет своего роста оба не помещались нормально, отчего им приходилось сидеть чуть ли не друг на друге. Алкоголь играл злую шутку, ведь в разгорячённом от дыхания маленьком помещении тот лишь развозил сильнее, затуманивая разум обоих. Только менее холодно Джорджу не было от их близости. — День не задался, принцесса? — шепчет Макс, с легким прищуром изучая Джорджа. — Не называй меня так, — нервно выпалил Расселл. — Ни в коем случае, — пожимает плечами Макс. — Мне нравится то, как ты реагируешь на меня, даже спустя год после нашего расставания. Всё никак не остынешь? Спокойно рассуждая, даже слишком спокойно, Джордж хотел ему врезать, вырвать его сердце и наглядно показать, как ему сейчас, да и всегда, плохо. И когда Ферстаппен видит, что Джордж собирается сказать или сделать что-то очередное необдуманное и чрезвычайно глупое, он вытягивает руку и прикладывает палец к его губам. — Чёрт возьми, Джордж. Заткнись. И расстояние между ними сокращается в мгновение ока: Макс врывается в и без того небольшое личное пространство Расселла с поцелуем, жадным, требующим, ставит для опоры руку на стенку возле головы Джорджа. Возможно, Макс скучал, но он никогда этого не скажет. С губ Джорджа слетает скулящий стон, умоляющий о большем или наоборот, просящий прекратить. Макс, увы, не разбирается в языке боли от расставания и глубокой печали своего оппонента, но очень даже понимает, что целуется он превосходно. А Джорджу больно — до слез и разрывающихся внутри нервных соединений. Ему отвратительно это. Он не хочет. Хочет оттолкнуть, ударить и выйти из шкафа вопреки установленным правилам. Увы, он всё так же слаб перед Максом; он позволяет ему обращаться с собой так, будто минутное помутнение рассудка поможет ему справиться. Слёзы начинают предательски скатываться по щекам, и он отвечает на поцелуй, прикусывая чужие губы, стараясь добиться хоть какого-то кровопролития между ними, чтобы Ферстаппену тоже было больно. Оторвавшись друг от друга, Расселл всё же отталкивает его от себя, меняет позицию, хватает его за ворот рубашки и, оттащив вперед, пихает обратно, заставляя того удариться головой о поверхность шкафа. А для повторения этого действия силы иссякают, и он просто сжимает руки в кулаки. Думается, что его кости от силы сами сломаются, но поверх его рук оказываются руки Ферстаппена, который мягко оглаживает костяшки. — Макс... — его голос дрожал, и в нём столько неподдельной скорби, отчаяния и страха. — Да, Джордж? — заботливо отзывается он, зная, по какой грани ходит Джордж, чувствуя влагу от слёз, которые скатываются на их руки. — Я не справляюсь. Не могу... я... — Джордж практически в секунде оттого, чтобы начать захлёбываться в собственных слёзах, как находит в себе силы сказать хоть что-то связанное и осмысленное. — Это место ведь предназначено для откровений. Так скажи, после нашей последней ссоры, ты думал о нас? И тишина. То, чего Джордж боялся больше всего на свете. Молчание сжигает его до тла, он расслабляет уже болящие от напряжения руки и оседает на колени к Максу. Лучше бы тот вновь наорал на него за наивность, за доверие, за то, что он такой, какой есть. — Да. От короткого ответа Расселл вздрагивает всем телом, совсем не ожидая подобного. Ему показалось, будто это голоса в его голове, которые пытаются спасти его от полного провала, спасти его от разрушения. Он распахивает глаза, пытаясь в темноте своими голубыми зрачками разглядеть лицо Ферстаппена, чтобы оценить, правда ли то, что он услышал. И ничего не может разобрать, а по этому шумному сбитому дыханию Джорджа, которое вот-вот должно остановиться и он начнёт задыхаться, Макс принимает меры, подать голос вновь. — Я часто думал, что, может, нам стоило попробовать ещё раз. Но не знаю, сможем ли мы. В голосе тоже отслеживается страх и отчаяние, словно что-то важное ускользает от них прямо сейчас. — Пробовать? — срывается с губ Джорджа, и горечь смешивается с усмешкой. — Как будто это возможно? Мы всё испортили, Макс. Я не знаю, как вернуть всё назад и что вообще сможет исправить положение. Между ними разрастается пропасть, и Джордж это чувствует — в воздухе тяжелый запах сожаления. Он опускает голову, словно летит на скорости 300 километров в час в бетонную стену, и ничего уже не поможет. — Тогда давай скажем прощай. Если это то, что тебе нужно... И в этом моменте, где любая надежда должна была бы покинуть их, они оба понимают, что их связывает нечто более горькое, чем любовь. — Ты уебок, Макс. Просто редкостный ублюдок. — Джордж срывается на нервный смех, не понимая сам, что с ним сейчас происходит, потому он судорожно вытирает слёзы и с силой хватает его за плечи. — Тогда скажи мне, блять, умоляю. Чего же я хочу? Ты же лучше меня знаешь, да? — Принцесса, я не знаю, — впервые за долгое время Макс вновь чувствует себя мышкой, загнанной в угол голодной кошкой. — Как бы ты ни был мне отвратителен, я не могу перестать думать о тебе. Искать твой взгляд в толпе. Читать или слушать каждое интервью в надежде увидеть хоть какой-то намёк от тебя. Найти хоть какой-то шанс. Слова звучат как приговор, и у Джорджа внутри всё обрывается. Он ощущает, как колотится сердце, и его пьяное волнение перерастает в отчаяние. Это игра, в которую они оба заигрались, а ставки перешли все возможные границы. — Макс, я целый год старался отпустить тебя, но всё равно цеплялся за всё то лучшее, что было у нас. И если ты думаешь, что моё непроницаемое лицо на публике было настоящим, то ты ошибаешься. Кто-кто, но я себя не щадил, — Джордж делает глубокий вздох и опускает голову на грудь Ферстаппена. — Я думал, что могу быть сильным... и справлюсь. — Мы просто... мы просто истощили то, что у нас было. Я тоже не знаю, как вернуться к нормальной жизни, зная, что мы могли бы быть счастливы, но... — Макс принимает Джорджа ближе и осторожно, будто боясь спугнуть, гладит его по волосам, как делал это раньше часами. — Я не хотел, чтобы всё дошло до этого. Я думал, мы разойдёмся и снова друг другу всё простим. И я хотел, чтобы ты знал, что... что я всё ещё верю в нас. Но если мы продолжим так, то мы убьём друг друга. — Веришь? — Расселл вновь усмехается над чудными словами. — Мы мучаем друг друга вместо того, чтобы быть счастливыми. Ты — мой кошмар, Макс, дьявол за моими окнами. И я не знаю, как из этого выбраться. И всё бы ничего, если бы время не тянулось как резина. И как в спину почувствовался холодок, а затем резкий и ужасающе яркий свет. — Ребята, простите, мы забыли о том, что вы тут, — с громким смехом распахивает дверцы Кими, но сразу же теряет дар речи. — Ну что там у них? — озвучил вопрос Оливер, как из-за плеч Антонелли выглянули сразу три головы в виде самого Бермана, а также Пиастри и Норриса. — Ой, — общее замечание увиденной картины, где заплаканный Расселл лежит на Ферстаппене, у которого почти буквально нет лица. А самое обидное — это то, что они не закончили. — Вы тут, кстати, почти двадцать минут сидели, — скромно говорит Кими, даже не зная, ему конец от Джорджа или они правильно забыли их наедине. По ощущениям, ему в любом случае конец. — Свалите, сейчас придём, — Джордж приподнялся, хотя ему жутко не хотелось этого делать, и утер влажные глаза. — Ну же, я не буду дважды повторять. Как только лишние для их разговора люди покинули помещение, а сами парни вылезли из тесного шкафа, сказать было будто бы и нечего. Будто всё стоит бросить и оставить, как раньше, и не париться насчет друг друга, но им пора поговорить честно и закрыть тему, потому что ждать и терпеть уже невыносимо. — Если мы будем так дальше молчать, то только усугубим трещину между нами. — Что ты имеешь в виду? — Макс отряхивает одежду и подходит ближе. — Я имею в виду, что наше притворство, будто всё нормально — это наглая ложь. Мы оба знаем, что это не так. — Их минутная слабость вылилась в решения проблем будто всей вселенной. Джордж вновь вдыхает полной грудью и на выдохе, открыв глаза, нежно берёт Ферстаппена за руку. — Давай попробуем всё по-новому. Давай сделаем шаг навстречу друг другу. Мы сможем? Макс улыбается, если это возможно, без капли отторжения или сожаления. И они, два раненых сердца, которые, возможно, нашли в себе надежду, обняли друг друга.