Там, где цветёт жасмин

      Когда мир был молод, а боги ещё свободно ходили по земле не в снах, а наяву, жила в Сумеру та, чьё имя теперь не помнит каждый. Её называли Повелительницей цветов, и дыхание её заставляло распускаться бутоны даже в самых зыбучих и горячих песках, где тысячу лет не было дождя. Но больше всего она любила жасмин за его стойкость, за то, что он цветёт в темноте, за запах, который не спутаешь ни с чем.       Говорят, однажды она танцевала для своей подруги. Танец длился всего одну ночь, но цветы, видевшие его, запомнили каждое движение и после распускались в один и тот же час на протяжении многих тысяч лет, словно само время зациклилось в том мгновении. Подруга смеялась, сидя на камне, увитом лианами, и просила повторить. А она лишь качала головой и обещала:       — Я ещё вернусь. Не тогда, когда позовут. Не тогда, когда обо мне вспомнят. А когда праздник, который мы назвали Сабзерус, случится в двух тысячный раз. Когда танец отпляшут столько раз, сколько лепестков в самом пышном венке. Я буду считать, — она коснулась жасмина, растущего у ног. — И цветы будут считать вместе со мной.       Подруга улыбнулась, не понимая тогда, что этот счёт прервётся из-за войны. Она пришла не с пустыни и не с моря, она упала с неба вместе с осколками чего-то сапфирового, что люди позже назовут Небесными шипами. Сумеру горело, и в этом пожаре сгорали оставшиеся боги. Повелительница цветов упала там, где граница пустыни встречается с кромешной бездной, став путеводной звездой для своего любимого друга. Она знала, что погибнет, но не просто так, а ради людского царства. Небесный шип прорвал землю на этой границе, как копьё протыкает толстую шкуру зверя, и в образовавшуюся дыру ушло всё.       Была ли у богинь кровь? Если да, то она впиталась в зыбучий песок, смешалась с ним и образовала зеленеющие оазисы. А остатки тела Повелительницы цветов развеялись в буре, превратившись в семена жасмина, и унеслись в сторону владений её подруги. Там на следующий день после битвы на земле, пропитанной влагой и кровью, проклюнулся маленький росток. А потом один куст.       Потом ещё один, через год — ещё. Корни тянулись вглубь, укрепляясь в данной местности, к тому, что осталось от неё, спрятанной так глубоко, что ни один сапфировый шип, ни одна война Архонтов не могли её достать. Через тысячу лет там уже разрослась роща, но никто из приходящих не мог сказать, чья тень бродит меж её стволов в каждый Сабзерус.

-ˋˏ ༻❁༺ ˎˊ-

      Праздник Сабзерус зажигал огни раз за разом. Сто раз люди танцевали, не зная, что повторяют движения, которым пять тысяч лет. Пятьсот раз дети рождались и умирали стариками, вдыхая запах прекрасного жасмина, не зная, кому этот запах принадлежал изначально. Тысяча — и мудрецы в Академии переписывали историю Сумеру, выдирая из неё страницы, которые считали ненужными, переписывая прошлое так, чтобы оно было удобным.       Две тысячи. Почти.       А в роще на границе пустыни корни жасмина росли всё глубже, опутывая древние камни, врастая в то, что осталось от той поляны, где когда-то танцевали трое. Искра на дне, та, что ждала, не помнила имени. Они вообще мало значат, когда тебя вообще не существует, но она помнила счёт. Каждый раз праздник отзывался в ней толчком. Каждый танец где-то наверху заставлял корни вибрировать. Каждый раз, когда кто-то срывал жасмин и дарил другому, искра становилась чуть ярче.       Две тысячи ударов сердца в земле. Две тысячи вдохов леса она ждала.       А город Сумеру готовился к торжеству за неделю. Улицы утопали в многочисленных цветах. Падисары, сумерские розы, жасмин — их было столько, что воздух казался густым, тягучим, сладким, пропитанным. Торговцы выкладывали самый лучший товар, дети бегали с бумажными фонариками, девушки вплетали в волосы цветы. В этом году праздник был особенным — первый Сабзерус после того, как старая Академия пала, а настоящий Дендро Архонт наконец заняла своё законное место. Люди выдыхали с облегчением и хотели праздновать так, как не праздновали никогда.       — Слышал? Говорят, Нилу будет танцевать, — шептались в очереди за лепёшками.       — Так она каждый год танцует. В чём же новость?       — В том, что в этот раз особый танец. Древний. Тот, что передаётся из поколения в поколение в семье танцовщицы.       — Да ну?       — Точно тебе говорю. Моя кузина работает на Большом базаре, она своими глазами видела, как сама Нилу репетировала неизвестный танец.       На Большом базаре уже собирались первые зрители. Нилу, одетая в костюм, расшитый лепестками, вышла на сцену. Сотни людей замерли, заворожённые предстоящим. Музыка заиграла, и она начала танцевать. Движения её были плавными, как вода, лёгкими, как ветер, живыми, как сам лес. Она кружилась, взлетала, касалась земли, и там, где ступала её нога, зрителям чудилось, что распускаются цветы. Город замер, глядя на неё.       А у Храма Сурастаны стояла маленькая девочка с белыми волосами и зелёными глазами смотрела на этот праздник с высоты.       — Красиво, — прошептала Нахида. — Она танцует так, словно сам лес ожил.       Никто не ответил ей, ведь она была одна, но улыбка на её лице была настоящей.       — Спасибо вам, — сказала она тихо, обращаясь к тем, кто верил в неё, кто помог ей освободиться, кто сделал этот праздник возможным. — Спасибо за этот чудесный день.       Внизу, на площади, Нилу закончила танец, и толпа взорвалась аплодисментами и цветами. Нахида улыбнулась и закрыла глаза, наслаждаясь моментом. Она не знала, что где-то далеко, в тишине, происходит другое чудо. Архонт вдруг вздрогнула и повернулась к лесному горизонту.       — Странно, — прошептала она, прислушиваясь к ощущениям. — Мне показалось… или лес действительно вздохнул?       Она прислушалась, но тот молчал или просто не хотел говорить.       Никто не видел, как в тот день самый старый бутон на самом старом кусте начал светиться изнутри. Свечение было слабым сначала, как светлячок, запутавшийся в лепестках, но с каждой минутой становилось всё ярче, пока роща не озарилась мягким золотом, словно кто-то зажёг внутри цветка маленькое солнце.       Никто не слышал, как лопнула первая тычинка, за ней вторая, как лепестки начали расходиться, выпуская наружу то, что тысячелетиями спало внутри, ожидая последнего обещанного цикла Сабзеруса.       Спинокрок поднял голову и тихо, едва слышно, вздохнул, ощутив древнюю силу. Лисы прижались друг к другу, испугавшись энергетической волны. Птицы замерли на ветках. И когда последний лепесток раскрылся, обнажив сердцевину, внутри оказалась Она. Девушка с длинными волосами цвета слоновой кости, с прозрачными крыльями за спиной, с изящными тёмными рожками. Она спала, свернувшись калачиком на мягких тычинках, и кожа её светилась тем же золотым светом, что и лепестки. А потом она открыла глаза, но сквозь повязку ей ничего не было видно. Она села, не понимая, где она, кто она, зачем она здесь. Но одно она знала точно.       Её имя — Джатиудита, и она родилась из жасмина.       Далеко в лесу, там, где деревья стоят особенно густо, а тропы знает только тот, кто родился в этих джунглях, лесной дозорный вдруг остановился посреди рощи и поднял свои длинные уши. Они дрогнули, поворачиваясь на запад, откуда ветер принёс незнакомый сладкий запах.       Он стоял так долгую минуту, вслушиваясь в то, что другие не услышали бы никогда. Земля под его ногами едва заметно вибрировала, будто где-то далеко-далеко билось огромное сердце какого-то зверя. Ушастый дозорный хмыкнул, поправил лук за спиной и пошёл на восток, чтобы закончить своё патрулирование.       А бутон тем временем питал девушку цветочным нектаром, чтобы наполнить её силой. И, дрогнув, коснулся лепестком влажной от росы земли, опуская её. Руки и ноги были тонкими, бледными, с золотыми узорами, вьющейся лозой. Она шагнула, изучая свой новый дом. А жасминовая роща благоговейно выдохнула.

-ˋˏ ༻❁༺ ˎˊ-

      Гандхарва засыпала с последними лучами солнца, пробивающимися сквозь густой полог листвы. Деревянные мостки, перекинутые меж огромных ветвей, тихо поскрипывали под ногами дозорных, где-то сверху уже перекликались птицы, а воздух пах прелостью, влажной корой и едва уловимым ароматом ночных цветов, которые сворачивали бутоны с наступлением рассвета.       Тигнари стоял на краю платформы своего домика, вглядываясь в темнеющее море, уходящее к горизонту. Его чуткие уши то поднимались, прислушиваясь к далёким звукам, то чуть прижимались, когда ветер приносил слишком трупный запах цветущего где-то аморфофаллуса. Он любил это время суток за тишину, нарушаемую только голосами леса, и возможность хотя бы несколько минут побыть в покое, прежде чем начнётся последняя часть обычной дозорной суеты.       Но это слово «обычной» сегодня не подходило ни к чему. Он сам это чувствовал с того самого часа, когда земля под ногами вздохнула так, что его уши заложило. Тогда он отмахнулся, списал на усталость, но за день странное ощущение не прошло, а, наоборот, оно лишь усилилось, разливаясь по корням деревьев, просачиваясь в воздух, делая его каким-то другим. Ушастый страж не мог подобрать слова, но нюх, обострённый годами жизни в джунглях, кричал, что что-то изменилось.       Шаги за спиной заставили его обернуться. По мосткам торопливо шёл Амир, один из молодых дозорных, закреплённых за восточным сектором. Лицо у него было встревоженное, дыхание сбитое — явно бежал без остановки от самого поста.       — Господин Тигнари, — выдохнул он, остановившись в двух шагах и уперев руки в колени, чтобы отдышаться. — Там на западной границе такое творится…       Он ждал, не торопя. Когда человек отдышится сам, он расскажет больше и точнее, чем если его дёргать вопросами. Дозорный выпрямился, вытер пот со лба.       — Растения, — продолжил он, и голос её дрогнул. — Они все там посходили с ума. Лианы, которые обычно сворачиваются на ночь, до сих пор распущены и лезут во все стороны, как будто за ними кто-то гонится. Цветы, которые цветут только днём, раскрылись все разом и не сворачиваются. А некоторые… некоторые даже светятся.       Тигнари нахмурился.       — Светятся?       — Да. Жасмины, — Амир мотнула головой, показывая направление. — Там, ближе к пустыне, где старая роща. Мы туда редко ходим, потому что ничего интересного там не происходит, а сейчас он светится. Так ярко, что видно с соседнего холма. И пахнет так, что голова кружится от насыщенности за полкилометра.       Страж молчал несколько секунд, перебирая в голове возможные объяснения. Магический всплеск? Остатки древней энергии, вырвавшиеся наружу из-за подвижек почвы? Или что-то более серьёзное — например, очередной эксперимент Фатуи, которые не знают меры, когда дело касается вмешательства в природу?       — Кто ещё знает? — спросил он наконец.       — Я сразу к тебе направился, — Амир наконец перевел дух, успокоив дыхание. — Но патрульные с западного поста тоже заметили. Говорят, звери просто приходят. Даже хищники. Как будто чуют что-то и хотят находиться там.       — А грибы? — коротко спросил, уже мысленно собирая снаряжение. — Плесенники? Признаки гнили?       — Нет, — Амир покачал головой. — Растения здоровые. Даже слишком. Такие яркие, такие сочные. Их кто-то накачал жизнью, и та роща вдруг помолодела на тысячу лет.       Тигнари провёл рукой по лицу, устало потирая переносицу. Он был в напряжении весь день, всё прислушивался, всё ждал повторения того вздоха, который почудился ему. И теперь, кажется, получил ответ.       — Ладно, — сказал он, поправляя лук за спиной и проверяя, на месте ли сумка. — Я схожу сам.       — Но… — Амир запнулся. — Там же опасно. Мы не знаем, что это может быть.       — Именно поэтому я иду сам, — он уже двинулся к краю платформы, где снизу начиналась тропа, уходящая вдаль. — Если это какая-то магическая аномалия, я хочу увидеть её своими глазами, а не слушать пересказы. К тому же, если растения в порядке, а звери скапливаются, возможно, там появилось что-то, что их приманивает.       Он остановился на мгновение, обернувшись к Амир.       — Предупреди остальных. Если я не вернусь к утру, пусть высылают группу. Но не раньше. Я не хочу, чтобы туда попала группа без Глаз Бога, пока я не пойму, что там происходит.       Дозорный кивнул, хотя в глазах его читалось беспокойство. Тигнари спрыгнул с платформы, ловко отскочив на упругом грибе, и через мгновение уже скрылся в зелёной мгле, ведущей на запад.       Тропа, которую он знал как свои пять пальцев, сегодня казалась устрашающей в сумерках. Не то чтобы деревья поменяли расположение — нет, они стояли на тех же местах, где и тысячу лет, но воздух был другим. Парень шёл уже около часа, и с каждым шагом запах того самого жасмина становился всё отчётливее. Он заползал в ноздри, оседал на языке сладковатым привкусом и путал мысли.       Растения вдоль тропы действительно изменились. Вот куст с ягодами, который обычно плодоносит только к концу этого сезона, сейчас был увешан спелыми гроздьями, хотя оставалось ещё два месяца. Вот лианы, которые Амир назвал «сумасшедшими». Они тянулись вверх с такой скоростью, что было заметно невооружённым глазом: молодые побеги удлинялись прямо на глазах, обвивая древесные стволы, перекидываясь с ветки на ветку, создавая живой, движущийся узор.       Тигнари остановился, присел на корточки возле одного из таких побегов, осторожно коснулся пальцами. Лист был подозрительно тёплым от какого-то внутреннего жара. Само растение горело изнутри, при этом не сгорая дотла. Он достал записную книжку, быстро набросал пару строк, зарисовал форму листа. Потом срезал один побег, завернул во влажную ткань и убрал в сумку. Позже можно будет изучить под микроскопом, если, конечно, образец не рассыплется в труху до возвращения.       Дальше он пошёл медленнее. Чем ближе к старой жасминовой роще, тем гуще становился запах. Он уже не просто чувствовался. Он обволакивал, проникал под кожу. Лесной страж чихнул пару раз, на такие резкие запахи организм сильно реагировал. Зверей и правда стало больше, чем обычно. Последнюю сумеречную птицу, которая должна спать, он видел полчаса назад, и та торопливо летела в нужную ему сторону, не оглядываясь. Следы кабанов также тянулись вперёд. Но тишина стояла такая, что слышно было, как с листьев падают капли росы.       Спустя еще некоторое время Тигнари нашёл предполагаемый источник всех этих аномалий. Он лился из-за стволов мягким золотистым сиянием, но таким тёплым, что на мгновение показалось, что там впереди встаёт новое солнце. Страж пригнулся, двигаясь осторожнее, прячась за стволами, и через минуту вышел на опушку с жасминовой рощей.       Этот цветок рос здесь сотнями кустов. Они были старыми с корнями, вросшими в камни так глубоко, что, наверное, доставали до самого сердца Тейвата. Но в центре рощи, там, где камни образовывали не то круг, не то остатки древнего алтаря, рос один куст, отличающийся от всех. Он светился.       Парень никогда не видел таких цветов. Диаметром не меньше метра, он раскрылся полностью, и каждый лепесток его был подобен раскатанному в блин жемчугу. Каждый цветок на нём был как маленькая звезда в ночном небе с золотой сердцевиной, пульсирующей в ритме биения его сердца. В воздухе висело такое густое благоухание, что у Тигнари на миг закружилась голова. Он сделал шаг вперёд, не в силах отвести взгляда от этой красоты.       И тогда он увидел Её.       Среди цветов, на том самом кусте, который сиял ярче всех, среди раскрытых бутонов, сидела девушка. Крылья за её спиной с золотыми прожилками были опущены и чуть подрагивали. Светлые волосы струились по плечам, спускаясь до самой сердцевины цветка, и в них раскрывались и закрывались ещё одни маленькие бутоны жасмина. Из-под волос виднелись изящные изогнутые тёмные рожки с золотым узором, вьющимся по ним, как виноградная лоза. Белое платье без рукавов с такими же узорами доходило до земли, скрывая полностью её ноги.       Но самое удивительное было не это. Глаза её были закрыты белой повязкой. Она плотно облегала верхнюю часть лица, скрывая взгляд.       — «Она слепая?»       Но движения её рук были абсолютно уверенными.       — «Или нет?»       Она гладила зверей. Тигнари только сейчас заметил, что вся поляна у подножия главного жасминового куста заполнена ими. Сумеречные птицы с синим оперением сидели на нижних ветвях и на камнях, негромко пересвистываясь. Лохматый вьючный як, обычно пугливый, лежал на земле, положив морду на передние лапы, и довольно жмурился. Грибосвины устроились в тени, и самые маленькие из них возились у корней, то и дело поднимая пятачки кверху, принюхиваясь к сладкому цветочному запаху. Пустынные лисицы свернулись клубками у ее ног, и даже спинокрок, обычно опасный хищник, выполз из ближайшего ручья и замер на берегу, не сводя глаз с девушки на цветке.       А она всё гладила их, не боясь укуса. Одной рукой птицу, которая доверчиво подставляла голову под её пальцы. Другой — морду яка, который находился ближе всех. Она не видела их, ведь повязка не позволяла, но знала, где кто находится. Каждое её движение было точным. Она не искала на ощупь — она просто касалась, и звери тянулись к ней, как тянется всё живое к свету.       Тигнари замер, боясь дышать и спугнуть эту идиллию. Лук сам собой оказался в руке, но стрелу он не достал. Не мог, потому что это существо, кто бы оно ни было, не выглядело опасным. Оно выглядело частью этой местности.       Но она вдруг остановилась. Птица под её пальцами встрепенулась и улетела. Як поднял голову, настороженно поводя ушами. Все звери разом обернулись в ту сторону, где стоял парень. Девушка медленно повернула голову также в его сторону. Повязка скрывала глаза, но Тигнари всем своим нутром ощутил — она смотрит именно на него.       Она приподнялась на бутоне, чуть склонив голову набок в знаке любопытства, и её длинные эльфийские ушки дрогнули, ловя его присутствие, страх и любопытство, смешавшиеся в одно. Звери стояли на местах, не собираясь нападать, но выжидали. Дозорный сделал шаг вперёд, выходя из тени деревьев на свет, заливающий поляну.       — Ты… — голос его прозвучал хрипло, и он откашлялся. — Кто ты?       Девушка молчала долгую минуту и улыбнулась. Улыбка была тёплой, чуть растерянной, но искренней, так улыбаются старому другу, которого не ждали, но рады видеть. Она открыла рот, чтобы ответить:       — Ты пахнешь лесом.       Голос у неё оказался тихим, мелодичным, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который только что проснулся и ещё не до конца расправился с остатками сна. Или как у той, кто не говорил тысячу лет. Тигнари моргнул, ожидая явно не этого в ответ на его вопрос.       — Что?       — Лесом, — повторила она. — Корой, мхом, дождём, который прошёл вчера. И ещё немного грибами. Ты собирал грибы недавно?       Он невольно посмотрел на свои руки. Действительно, утром он проверял мицелий на лесной ферме, где он выращивал вместе с Коллеи диковинку из другого региона — гриб филанемо. Отмыл ли он руки после? Кажется, нет.       — Ты чувствуешь запах грибов? — уточнил он, пытаясь вернуть разговор в хоть сколько-нибудь понятное русло.       — Я чувствую всё, — с той же улыбкой ответила. — Ты пахнешь жизнью и усталостью. Ты мало спал последние дни.       Она чуть наклонилась вперёд, и страж заметил, как дрогнули её крылья. Они переливались в свете, исходящем от цветов.       — У тебя смешные уши, — добавила она, и в голосе проскользнуло неподдельное детское восхищение. — Они двигаются. А хвост? У тебя есть хвост?       При упоминании он машинально дёрнул хвостом, и она тут же проследила за движением, точнее, не проследила, а скорее почувствовала. Повязка на глазах не мешала ей видеть мир каким-то другим незримым чувством.       — Есть, — буркнул он, смущённо кинув взгляд на своего пушистого друга. — Слушай, давай по порядку. Кто ты? Откуда ты здесь?       Девушка замерла, обдумывая его вопрос. Пальцы, всё это время машинально перебиравшие бутон жасмина в волосах, остановились.       — Я… — начала она и сразу же запнулась. — Я не знаю.       — Не знаешь?       — То есть знаю, но… — она коснулась рукой виска, там, где из-под волос виднелся изящный изогнутый рог. — Я знаю своё имя. Оно пришло ко мне сразу, как только я открыла глаза. Как будто всегда было здесь.       Она помолчала, прислушиваясь к чему-то внутри себя.       — Джа-ти-у-ди-та, — произнесла она медленно, смакуя каждый слог. — Меня зовут Джатиудита. Это значит «рождённая цветением».       — Красивое имя, — признал Тигнари. — Но это не отвечает на вопрос, откуда ты взялась. Этот куст… — он кивнул на огромный жасмин, на котором она недавно сидела. — Его проверяли недавно. На нём был только бутон. Обычный бутон обычного размера.       — Обычный? — она удивилась так искренне, что даже звери внизу зашевелились, почувствовав её эмоции. — Он ждал две тысячи циклов. Это довольно необычно.       Парень вдруг поперхнулся воздухом.       — Сколько?       — Две тысячи, — повторила она, и в голосе проскользнула нотка констатации факта, как если бы она говорила о погоде. — Цветы считали. Каждый Сабзерус, каждый танец, исполненный с доброй душой, каждое дыхание тех, кто приходил на этот свет. Я ждала.       — Ждала? Чего?       Девушка склонила голову набок, и её ушки чуть дрогнули — жест, который возникал при каждом удобном моменте.       — Я не знаю, — сказала она наконец. — Того, что случится сейчас. Тебя? — она улыбнулась. — Может быть, тебя.       От этой улыбки у него почему-то зачесалось за ухом. Он тряхнул головой, отгоняя странное наваждение.       — Ладно. Допустим, ты… э… родилась из цветка, из жасмина. Ты понимаешь, что это ненормально? Особенно твоя аура. Она… — он запнулся, подбирая слова. — Она древняя. Очень древняя. Я чувствую в тебе силу, которой не место в обычном лесу.       Джатиудита кивнула, спокойно принимая его претензию.       — Да, во мне есть кто-то ещё. Я её не помню, но она есть. Она любила цветы, как и я. Она танцевала. У неё была подруга, которую… — вдруг замолкла, и на лице её мелькнуло выражение пронзительной боли. — Которую я не могу вспомнить. Там пустота. Почему там пустота?       Она подняла руку к повязке, коснулась её кончиками пальцев, пытаясь сорвать с лица, но всё-таки удержалась.       — Я — фея. Я вижу мир не глазами, — тихо сказала она. — Я вижу его кожей, ушами, корнями волос. Я вижу, как течёт жизнь в деревьях, как дышат звери, как свет пульсирует в лепестках. Но туда, внутрь себя, я заглянуть не могу. Там кромешная тьма.       Парень молчал. Он не был психологом, не был лекарем душ, он был лесным дозорным, учёным, прагматиком. Но сейчас, глядя на это странное существо с крыльями и рогами — фею, сидящее на цветке в окружении притихших зверей.       — Ты опасна? — спросил он прямо.       Джатиудита подумала.       — Я не знаю, — честно ответила она. — Я никому здесь не хочу зла. Я хочу, чтобы всё это было. Чтобы росло, цвело, дышало. Это всё, что я понимаю точно: я должна заботиться о природе, о жизни, о смертных.       На слове «смертные» её голос чуть дрогнул, стал мягче, почти нежнее.       — Вы такие хрупкие, — добавила она, глядя прямо на него. — Живёте так мало, а столько успеваете. Любите, ссоритесь, строите, ломаете. Я не понимаю половины того, что вы делаете, но я знаю одно: вас надо беречь.       Тигнари почему-то смутился. Он привык, что его бережет разве что Коллеи, да и то скорее наоборот. А тут существо, которое только что родилось из цветка, смотрит на него с такой… нежностью? Заботой? Как на маленького пушистого лисёнка?       — Я не нуждаюсь в защите, — отрезал он, а его хвост недовольно стукнулся о его ноги.       — Конечно, — легко согласилась Джатиудита, и на лице проскользнула очередная улыбка. — Ты сильный. Я чувствую. Но беречь — это не про слабость. Это про любовь.       Она сказала это так просто, так естественно, что у стража закончились аргументы. Некоторое время они молчали, глядя друг на друга. Звери внизу, устав от напряжения, начали потихоньку расходиться: спинокрок уполз в ручей, лисицы свернулись клубками и задремали, птицы вспорхнули и расселись по веткам, оглашая рощу негромким пересвистом. Только самый большой як остался лежать у корней жасмина, положив голову на передние лапы и поглядывая на девушку преданными глазами.       — Мне пора, — сказал наконец Тигнари, принимая в голове решение. — Я должен доложить… То есть я должен подумать, что с тобой делать.       — Делать? — фея склонила голову, дёргая ушами. — Со мной не надо ничего делать. Я всегда буду здесь.       — В лесу? Одна?       — Я не одна, — она обвела рукой поляну. — Здесь всё живое. Я буду заботиться о них. Оно того стоило — ждать две тысячи лет, чтобы проснуться в таком прекрасном месте.       Тигнари помялся. Оставлять её здесь, одну, без присмотра, без понимания — это было неправильно. Но и тащить в Гандхарву её, которая пахнет древней магией и разговаривает как полубогиня, тоже было опасно — для неё же самой. Безумные учёные, Фатуи, искатели приключений. Мало ли кому взбредёт в голову, что «древняя фея» — это ценный трофей.       — Я вернусь, — сказал он, сам не ожидая от себя этих слов. — Через пару дней. Принесу еды… Хотя ты, наверное, не ешь?       — Не знаю. Я ещё не пробовала. Но если принесёшь — попробую.       Он фыркнул её словам.       — С ума сойти. Ладно, сиди здесь и не высовывайся. Если кто-то с плохими намерениями придёт — прячься. Ты же умеешь прятаться?       — Я умею становиться тихой, — сказала она. — Как цветок в тени.       — И такое сойдёт.       Парень развернулся и пошёл обратно в лес. Через несколько метров он остановился, оглянулся. Она сидела всё там же, на своём огромном бутоне, и гладила яка по его мохнатой морде. Рожки её чуть светились в сумраке, крылья мерцали, осыпая землю золотой пыльцой. Она поймала его взгляд, посмотрев в ответ. Хотя как она могла его поймать сквозь повязку? И помахала рукой, как будто они были знакомы вечность. Тигнари мотнул головой и нырнул в листву.

-ˋˏ ༻❁༺ ˎˊ-

      Три дня он не ходил в ту сторону.       Три дня он убеждал себя, что занят: проверял посты, разбирал жалобы, лечил подвернувшего ногу дозорного, выращивал разные диковинки из других регионов, спорил с торговцами, которые хотели рубить лес там, где рубить нельзя. Работа привычная, знакомая, отвлекающая. Но каждую ночь, засыпая, он чувствовал тот самый запах жасмина. И каждое утро, просыпаясь, ловил себя на мысли: а она там? Не ушла? Не случилось ли чего?       На четвёртый день он сдался. Взял сумку, накидал туда всего, что могло пригодиться: сушёные фрукты, лепёшки, флягу с водой, пару целебных мазей на всякий случай — и отправился на запад.       Тропа, ведущая к старой роще, изменилась. Раньше здесь было тихо, сумрачно, обычный лес. Теперь растения будто тянулись к чему-то величественному, может даже божественному. Лианы вились не хаотично, а ровно в направлении рощи. Цветы, которых, на удивление, он раньше не замечал, распустились вдоль тропы яркими пятнами.       Когда Тигнари вышел на опушку, он замер. Роща изменилась до неузнаваемости. Жасмин цвёл так буйно, что белые шапки цветов закрывали небо, как в лесу Мотийимы. Воздух был густым, сладким, пьянящим разум. Земля под ногами мягко пружинила. Её устилал ковёр из опавших лепестков, ещё не успевших завянуть. А в центре, на том самом огромном бутоне, который уже начал увядать, отдавая жизнь новым побегам, сидела Джатиудита.       Она была не одна. Вокруг неё собралась снова целая делегация лесных обитателей. На коленях у неё дремал детёныш грибосвина, пригревшись и посапывая. На плече сидела синяя птица и чистила пёрышки, то и дело тыкаясь клювом в её ухо. У ног разлеглись сразу три пустынные лисицы, переплетясь хвостами. А самый нахальный спинокрок сейчас лежал у неё за спиной, положив тяжёлую голову рядом с её крыльями, и довольно жмурился, подставляя чешую под её пальцы. Она чесала ему брюхо. И, увидев стража, она просияла той самой тёплой и искренней улыбкой.       — Ты вернулся! — воскликнула она, заставляя зверей приподнять головы. — Я знала. Я чувствовала, что ты вернёшься.       Водный хищник недовольно заворчал, когда её рука замерла, но та машинально продолжила почёсывание, даже не глядя. Другой рукой она потянулась куда-то в сторонку, и он только сейчас заметил, что рядом с ней, на лепестках увядающего бутона, лежит аккуратная горка лесных припасов: ягоды, орехи, коренья. Даже несколько крупных грибов, явно собранных кем-то из зверей.       — Это тебе, — сказала фея, указывая на эту горку. — Я не знала, что ты любишь, поэтому собрала всего понемногу. Лесные жители помогали. Они такие хорошие.       Тигнари открыл рот и тут же закрыл. Он пришёл сюда с сумкой еды для неё, а она собрала еду для него. Неожиданно.       — Ты… — начал он и почему-то запнулся. — Ты как? Не замёрзла? Не голодна?       — Я в порядке, — она улыбнулась. — Здесь хорошо. Лес меня кормит. Звери со мной разговаривают. Я уже знаю, где течёт самый вкусный ручей, и какие ягоды можно есть, а какие — нет. И ещё я помогала растениям.       Она протянула руку в сторону увядающего куста, и парень увидел, как золотые узоры на её запястье вспыхнули ярче, когда её сила применилась. Куст дрогнул, и на самой его макушке, прямо из старого ствола, проклюнулся новый зелёный росток.       — Видишь? — она повернулась к нему, и даже сквозь повязку он почувствовал её горящие глаза. — Я делаю их живыми и счастливыми. И они делают счастливой меня.       Тигнари смотрел на неё и окончательно убедился, что она никакая не опасность. Она — чудо. Самое настоящее, живое, дышащее чудо, которое этот лес хранил, как она говорила, две тысячи циклов, чтобы однажды подарить миру.       — Я принёс тебе лепёшки, — сказал он хрипло и поставил сумку на землю.       Джатиудита переложила поросёнка рядом и ловко спрыгнула с бутона. Легко, как пушинка, она приземлилась прямо перед ним. Так близко, что он почувствовал запах жасмина, исходящий от её кожи, от волос, от крыльев, что аж его нюх обострился при таких слащавых феромонах. Она была чуть ниже его ростом, и, чтобы посмотреть на него, ей пришлось чуть приподнять подбородок. И из-за этого расстояние между их лицами сократилось на минимум. Парень тут отстранился на приличное расстояние и принялся раскладывать, что принёс.       — Принёс также сыр, если ты любишь. Также лекарства…       И стал выкладывать припасы на плоский камень, а та слушала, чуть склонив голову, и рожки её подрагивали, явно наслаждаясь звуком его голоса.       — Ты хочешь меня изучать, — сказала она вдруг, застав его врасплох.       — Что? — откашлялся и посмотрел на неё подозрительным взглядом.       — Ты смотрел на меня так, — она повела рукой, показывая неопределённый жест. — Как смотрят на что-то непонятное. Как на цветок, которого нет в твоём справочнике. Ты хочешь понять, что я такое, кто я.       Он молчал, потому что отрицать было глупо.       — Да, — сказал он, наконец закончив с прошлым делом. — Верно, я хочу изучить тебя. Я же всё-таки учёный, и моя работа — понимать непонятное.       Девушка спокойно кивнула, принимая его слова. Внутри неё даже не было толики обиды, ведь это никак не мешало ей, а, наоборот, ей хотелось провести время с этим ушастым смертным.       — Хорошо. Тогда спрашивай, — ловко запрыгнула на ближайшую ветку дерева, который ранее вырос тут по её воле, и стала качать ногами, ожидая его вопросов.       — Прямо сейчас?       — А почему нет? — она пожала плечами, и птица, сидевшая всё это время на ее плече, перекочевала на её рожки. — Мне некуда спешить.       Тигнари достал подготовленные для такого случая записную книжку и перо. Потом подумал и убрал обратно. Почему-то писать при ней казалось неправильным. Как записывать пение птицы нотами, вместо того чтобы просто слушать. Позже, уже в Гандхарве, зафиксирует, что расскажет эта фея.       — Ладно. Первый вопрос: ты помнишь что-нибудь из той жизни? До цветка?       Джатиудита слегка задумалась. Птичка на её голове затихла, словно тоже прислушивалась.       — Не помню, — сказала она. — Но знаю. Это трудно объяснить. Я не могу рассказать, какой была та, другая я. Но когда я вижу цветок — я знаю, как его лечить. Когда слышу грозу — знаю, где спрятаться. Когда ты говоришь… Я знаю, что ты добрый и хороший человек, хотя ты пытаешься казаться строгим.       — Я не пытаюсь, — тут же буркнул страж.       — Нет, — улыбнулась та. — Ты просто боишься, что тебя сочтут мягким, но я чувствую. У тебя внутри тепло.       Он открыл рот, чтобы возразить, и не нашёл слов.       — Ладно, проехали, — сдался он, приступая к следующему. — Другой вопрос. Ты ешь? Пьёшь? Спишь?       — Ем, — кивнула фея, протягивая руку к тканевой обёртке и наощупь находя лепёшку. — Вкусное. Пью — да, ручей там, — она махнула куда-то в сторону. — Сплю — не знаю. Иногда закрываю глаза и вижу сны. Это считается, что я сплю?       — Сны видишь? Какие?       Джатиудита замерла, и птицы вокруг неё вдруг разом замолчали.       — Самые разные и странные, — сказала она тихо, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. — Там есть кто-то. Я не вижу лица, но знаю, что люблю её. Очень сильно. А потом… потом лишь пустота и боль. Я просыпаюсь, и плакать очень хочется. Но не знаю, по кому хочется.       Тигнари помолчал, мысленно фиксируя сказанное.       — Может, это память, — предположил он. — О ком-то, кого ты знала в прошлой жизни.       — Может, — согласилась Джати. — Но кто она? Почему я не могу вспомнить лицо?       Он не знал ответа.