Правила игры

В комнате пахло кожей, воском и «Шато Марго» двухтысячного года. Чуя сидел в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Алый свет торшера выхватывал из темноты линию его скул, блеск губ и стальной блеск колец на пальцах, сжимающих ножку бокала. Вино он не пил. Вино было для антуража. Для атмосферы, которую он создавал уже два часа, ожидая. Щелчок дверного замка прозвучал как выстрел. — Чуя? — В прихожей раздался этот проклятый, вкрадчивый, насмешливый голос, от которого у него всегда сводило скулы. — Ты назначил мне встречу в отеле? Как романтич... Дазай вошёл в комнату и замер. Он был в своем обычном пальто, мокром от вечернего дождя, с бинтами на шее и этой своей ленивой улыбкой. Но улыбка сползла с его лица, как только он увидел интерьер. Посреди комнаты стояла кровать. Вернее, даже не кровать, а широкое ложе, застеленное чёрным шелком. На прикроватной тумбе, словно хирургические инструменты на подносе, лежали: флоггер из тонких полосок кожи, стэк с закругленным кончиком и пара тяжелых стальных наручников, выстланных изнутри мягким мехом. — Закрой дверь, — тихо, но отчётливо произнес Чуя, ставя бокал на столик. — И раздевайся. Дазай склонил голову набок. Его тёмные глаза, обычно пустые, как у дохлой рыбы, на мгновение вспыхнули интересом. — Ого. Маленький Чуя решил поиграть во взрослые игры? — он театрально вздохнул. — Как мило, но я, пожалуй, откажусь. У меня самоубийство запланировано на девять. — Я сказал, — Чуя поднялся. Он был ниже ростом, но сейчас, казалось, заполнил собой всю комнату, давя на пространство своей гравитацией, — раздевайся. В воздухе повеяло алыми искрами «Печати Арахабаки». Рука Дазая, потянувшаяся к двери, застыла, прижатая невидимой силой к деревянной панели. — Серьёзно? — в голосе Дазая скользнули первые нотки стали. — Решил применить силу, Чуя? Как неоригиналь... — Заткнись, — оборвал его Чуя, подходя вплотную. Он схватил Дазая за лацканы пальто и рванул на себя, заставляя того наклониться. — Сегодня ты не будешь говорить. Сегодня ты не будешь язвить. Сегодня ты будешь делать только то, что я скажу. Ты задолжал мне за прошлую неделю. За тот случай в Иокогаме. За тот раз, когда бросил меня с полицией. За все твои «случайные» подставы. Глаза Дазая потемнели. Улыбка исчезла окончательно. Он смотрел на Чую сверху вниз, и в этом взгляде больше не было насмешки, была холодная, расчетливая оценка. — Интересно, — выдохнул он одними губами. — И что же ты сделаешь, маленький... Пощёчина прозвучала хлёстко. Голова Дазая мотнулась в сторону, на губе выступила кровь. Чуя слизнул её большим пальцем, с наслаждением глядя, как расширяются зрачки партнёра. — Сними. Пальто. — Каждое слово падало, как камень в воду. Дазай медленно, не сводя с него взгляда, скинул мокрое пальто на пол. За ним последовал пиджак, расстегнутая рубашка, обнажившая бинты. Когда его пальцы потянулись к ремню, Чуя перехватил его руку. — Нет. Это потом. Он толкнул Дазая в грудь, заставляя того пятиться, пока его ноги не уперлись в край кровати. Дазай рухнул на спину, раскинув руки, и впервые за вечер на его лице мелькнуло что-то похожее на растерянность. Чуя навис над ним, уперев колено в матрас между его бёдер. — Руки вверх. Дазай медленно поднял руки, занося их за голову. Его длинные пальцы дрогнули, когда Чуя, достав наручники, защёлкнул их на тонких запястьях, пристёгивая партнёра цепочкой к изголовью кровати. — Туго? — деловито уточнил Чуя, проверяя зазор. — В самый раз, чтобы не сбежать, — усмехнулся Дазай, дёрнув рукой. Металл звякнул. — Знаешь, Чуя, я всегда думал, что ты предпочтёшь быть снизу. Твой рост, твой комплекс Наполеона... Чуя ничего не ответил. Он просто размахнулся и со всей силы ударил Дазая по щеке тыльной стороной ладони, а потом, не давая опомниться, впился в его губы поцелуем. Это не был нежный поцелуй. Это была битва. Чуя кусал его губу, раздирая свежую ранку, врывался языком в рот, заставляя Дазая мычать и пытаться вырваться, но оковы держали крепко. Чуя пил его дыхание, его сопротивление, его злость. — Я предупреждал, — прошептал он, оторвавшись на секунду. — Ты будешь молчать. Он резко выпрямился, оседлал бёдра Дазая и, наклонившись, взял в руку стэк — короткую плеть с широким кожаным язычком на конце. — Ты любишь боль, Дазай? — спросил Чуя, поглаживая кожаным кончиком его щеку, шею, спускаясь ниже к ключицам. — Любишь, когда тебя мучают? Или только когда ты сам себя мучаешь? Ответом ему был тяжёлый взгляд исподлобья. Первый удар пришёлся по груди. Не слишком сильный, скорее щелчок, от которого кожа на мгновение побелела, а потом налилась алым. Дазай вздрогнул и скрипнул зубами. Второй — по животу, заставивший мышцы пресса судорожно сократиться. Третий — по внутренней стороне бедра, по чувствительной коже, что была выше края брюк. — Чёрт... — выдохнул Дазай, дёрнув бёдрами. — Что? — Чуя наклонился к самому его уху, горячо дыша. — Что-то хочешь сказать? Я не слышу. — Ты... — голос Дазая сел. — Ты ублюдок... Чуя усмехнулся и ударил снова, целясь в сосок. На этот раз сильнее. Дазай выгнулся дугой, с губ сорвался сдавленный стон, который он тут же попытался проглотить. Но Чуя услышал. И это было лучшей музыкой. — Ещё, — приказал Чуя, поглаживая ладонью горячий след от плети на его груди. — Хочу услышать, как ты кричишь. Следующие удары посыпались градом. Чуя знал, куда бить — он знал тело Дазая лучше, чем своё собственное, за годы их драк и случайных перепихонов. Он знал, где кожа тоньше, где нервы ближе, где боль переходит в сладкую муку. Он хлестал его по рёбрам, по бокам, по напряжённым рукам. Он не жалел сил, оставляя на бледной коже ярко-розовые, почти багровые полосы. Дазай извивался под ним, пытаясь уйти от ударов, но матрас не давал опоры, а наручники — свободы. Его дыхание сбилось, превратившись в хриплое, рваное. На лбу выступила испарина, смешиваясь с дождём, ещё не высохшим в волосах. Он кусал губы, сжимал веки, но когда очередной удар пришёлся прямо по напрягшемуся члену, сквозь тонкую ткань брюк, он не выдержал. Короткий, полный боли и неожиданного удовольствия крик вырвался из его горла. Чуя замер. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Дазая и бешеным стуком собственного сердца Чуи. — Вот так, — прошептал Чуя, отбрасывая плеть в сторону. — Вот теперь я тебя слышу. Он рывком расстегнул ремень на брюках Дазая, стянул их вместе с бельём вниз, до самых щиколоток. Дазай был возбуждён. Сильно. До дрожи. Член, красный, напряжённый, с выступившей капелькой смазки, упирался в живот. — Посмотри на себя, — Чуя сжал его подбородок пальцами, заставляя повернуть голову и посмотреть вниз, на своё тело, распятое на кровати, исхлёстанное, беззащитное. — Весь мокрый, дрожишь, и при этом такой твёрдый. Нравится, да? Дазай промолчал, но его кадык судорожно дёрнулся. Чуя слез с него и встал на колени между его раздвинутых ног. Он провёл пальцами по бедру, тронул багровые рубцы, заставляя Дазая шипеть и вздрагивать. Потом его пальцы сомкнулись вокруг основания члена. — Какой чувствительный, — пропел Чуя, проводя большим пальцем по головке. — Весь в смазке. Дрочил сегодня, думая обо мне? Он не ждал ответа. Он просто сжал руку чуть сильнее и начал двигать, медленно, мучительно медленно, дразня, доводя до грани и тут же отпуская. Дазай застонал сквозь зубы, запрокидывая голову, вжимаясь затылком в подушку. — Пожалуйста... — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Что «пожалуйста»? — Чуя тут же убрал руку, оставляя член пульсировать в воздухе. — Не слышу. Дазай открыл глаза. В них плескалась такая смесь ненависти, злости и болезненной страсти, что у Чуи перехватило дыхание. — Продолжай, — выдохнул Дазай. — Не так, — Чуя покачал головой и, наклонившись, провёл языком по влажной головке, заставляя Дазая выгнуться и зашипеть от неожиданности. — Скажи это правильно. Пауза затянулась. Чуя ждал, поигрывая языком, обводя венчик, слегка касаясь уздечки. — Пожалуйста, — голос Дазая был хриплым и низким. — Господин. Этого было достаточно. Чуя с силой сжал его бёдра, впиваясь пальцами в кожу, оставляя синяки, и резко, без предупреждения, взял член в рот. Глубоко. До самого основания, насколько позволял его небольшой рот. Горло сжалось, принимая головку, но Чуя не останавливался, двигаясь в ритме, который задавал сам. Он сосал жадно, глубоко, с влажными хлюпающими звуками, которые в тишине номера казались оглушительно громкими. Слюна текла по подбородку, смешиваясь со смазкой, стекая на яйца и ниже, на простыни. Чуя работал ртом как поршнем, беря член то глубоко в глотку, то выпуская, чтобы облизать головку и снова заглотнуть. Дазай метался на кровати, натягивая цепи, выгибаясь навстречу его рту. Его стоны стали громче, переходя в хриплые вскрики. — Чуя... Чуя, стой... я сейчас... — прохрипел он, пытаясь отстраниться. Но Чуя не отпустил. Наоборот, он ускорился, сжимая губы плотнее, подключая руку, чтобы стимулировать основание, пока его язык и нёбо массировали головку. Он хотел этого. Хотел чувствовать его вкус в горле. Дазай вскрикнул, выгибаясь дугой, и кончил. Густо, горячо, прямо в глотку Чуе. Чуя не поперхнулся, не отшатнулся. Он продолжал сосать, медленно, чувствуя, как пульсирует член, как затихают судороги, и только когда Дазай обмяк, обессиленный, он аккуратно выпустил его, слизнув последнюю каплю с головки. Он поднялся на ноги, вытирая рот тыльной стороной ладони, и посмотрел на дело своих рук. Дазай лежал весь мокрый, в красных полосах, с разъехавшимися ногами, с прикушенной губой и абсолютно пустым, потерянным взглядом, устремлённым в потолок. Чуя расстегнул свою рубашку, скинул брюки. Наручники всё ещё держали руки Дазая. — Это была только прелюдия, — сказал Чуя, нанося на пальцы обильное количество лубриканта из тюбика, стоявшего на тумбе. — Основное блюдо ещё впереди. Он развёл бёдра Дазая шире, устроился поудобнее, и его смазанный палец скользнул внутрь, в горячее, сжавшееся от неожиданности тело. Дазай дёрнулся и застонал, всё ещё чувствительный после оргазма. — Расслабься, — приказал Чуя, вводя второй палец. — Сегодня я буду трахать тебя долго. Очень долго. Пока не забудешь, как меня зовут. Пока не начнёшь молить меня о пощаде. А потом — начну сначала. И он начал двигать пальцами, растягивая, подготавливая, находя ту самую точку внутри, от которой ноги Дазая начинали дрожать, а из горла вырывались сдавленные всхлипы, в то время как за окном шумел дождь, смывая остатки приличий с этого проклятого города.