Теория познания

Исследовательский центр встретил их холодным металлическим блеском и ровным гулом механизмов. Люмин едва успела перевести дыхание, как Дотторе уже отошёл на несколько шагов, будто ничего не произошло. Его плащ развевался за спиной, полумесяц на спине мерцал призрачным светом — напоминание о его новообретённой силе. — Ты выглядишь растерянной, — заметил он, не оборачиваясь. — Хотя, должен признать, мне нравится этот румянец на твоих щеках. Очень... человечно. Люмин сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в руках. Её сердце всё ещё билось слишком быстро, а губы горели от его поцелуев. Она чувствовала себя так, словно её разум был разобран по винтикам и собран заново — неправильно, с лишними деталями. — Я не растеряна, — огрызнулась она, делая шаг вперёд. — Я в ярости! Ты не имел права... — Права? — Дотторе обернулся, и его глаза полыхнули красными сквозь маску. — Дорогая моя, понятие "права" — социальный конструкт, придуманный слабыми для защиты от сильных. Мы с тобой давно вышли за рамки этих условностей. Ты — Сошедшая, я — тот, кто покорил силу трёх лун. Какие "права" могут иметь к нам отношение? Он сделал несколько шагов к ней, и Люмин инстинктивно отступила назад, пока её спина не уперлась в холодную стену лаборатории. Холодный камень обжигал кожу через тонкую ткань платья, но она не позволила себе вздрогнуть. — Ты боишься меня, — констатировал он, склоняя голову набок. — Хорошо. Страх — это признак того, что ты понимаешь масштаб происходящего. — Я не боюсь тебя! — выпалила Люмин, задирая подбородок. — Я просто... Ты безумец! Ты... — Безумец? — Дотторе рассмеялся — низко, с искренним весельем. — Знаешь, эту фразу мне говорили так часто, что она потеряла всякий смысл. Даже некоторые Предвестники решились на такое... Все называли меня безумцем. И знаешь, что самое забавное? Каждый раз, когда они это делали, я доказывал свою правоту. Изгнанный из Академии еретик стал Вторым Предвестником. Предвестник стал богом. Так кто же на самом деле был безумцем? Он протянул руку и легко коснулся её щеки — тот же жест, что и раньше, но теперь в нём была пугающая интимность. Люмин дёрнулась, пытаясь увернуться, но его пальцы скользнули к её подбородку, удерживая её на месте. — Не трогай меня, — прошипела она сквозь зубы. — Но ты ведь не сопротивлялась несколько минут назад, — его голос стал мягче, почти нежным, и это было страшнее любой угрозы. — Помнишь, как твои руки цеплялись за мои плечи? Как ты запрокидывала голову, когда я целовал твою шею? Твоё тело запомнило это ощущение, Люмин. И сколько бы ты ни пыталась отрицать... — Замолчи! — Люмин оттолкнула его руку и попыталась отступить вбок, но Дотторе был быстрее. Его ладонь легла на стену рядом с её головой, отрезая путь к отступлению. — Ты так резко реагируешь, — пробормотал он, наклоняясь ближе. — Интересно, это из-за гнева или из-за того, что ты боишься признать правду? — Какую ещё правду?! — её голос дрожал, но она заставила себя смотреть ему прямо в маску. Дотторе помолчал мгновение, затем его свободная рука скользнула по стене с другой стороны от её головы, полностью блокируя её между своими руками. Люмин почувствовала, как воздух сгустился, превращаясь в нечто осязаемое и давящее. — Что тебе понравилось, — прошептал он, его голос стал низким, почти гипнотическим. — Что впервые за всё твоё бесконечное путешествие кто-то взял контроль. Что тебе не нужно было принимать решения, нести ответственность за весь мир. Я просто... взял. И ты отдалась этому чувству. — Ты... Ты извращенец! — Люмин попыталась протиснуться мимо него, но он схватил её за запястье, прижимая руку к стене над её головой. Хватка была твёрдой, но не причиняющей боли — просто абсолютно неумолимой. — Извращенец, — повторил он задумчиво. — Тоже ещё одно слово, которым люди называют тех, кто смеет исследовать запретное. Но скажи мне, Люмин... Когда ты путешествовала по этому миру, сколько раз тебе приходилось подавлять свои истинные желания ради какого-то абстрактного "правильного"? Сколько раз ты хотела просто... отпустить? Его свободная рука скользнула к её талии, пальцы легко сжали тонкую ткань платья. Люмин почувствовала тепло его ладони сквозь одежду — жгучее, требовательное. — Отпусти меня, — её голос был тише, чем она хотела. — Нет, — ответил он просто. — Не сейчас. Сначала я хочу провести ещё один эксперимент. — Какой ещё эксперимент?! — Люмин попыталась вырвать запястье, но это было всё равно что пытаться сдвинуть гору. Дотторе наклонился так близко, что она почувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, размеренное, в отличие от её собственного прерывистого. — Я хочу узнать, — прошептал он, каждое слово было как прикосновение к обнажённому нерву, — где проходит грань между твоим благородством и твоим желанием. Сколько нужно... стимула, чтобы ты перестала притворяться героиней и позволила себе просто чувствовать. — Я не притворяюсь! — выдохнула она, но её протест прозвучал слабо даже для неё самой. — Не притворяешься? — его губы изогнулись в усмешке. — Тогда почему твоё сердце бьётся так быстро? Почему твои зрачки расширены? Почему твоё дыхание сбивается каждый раз, когда я приближаюсь? Его рука на её талии скользнула выше, большой палец легко провёл по рёбрам, заставляя её вздрогнуть. Люмин закусила губу, пытаясь подавить реакцию своего тела, но это было бесполезно — каждое её движение, каждый вздох выдавали её. — Знаешь, что мне всегда нравилось в науке? — продолжал Дотторе, его голос обрёл мечтательные нотки, словно он рассуждал о чём-то отвлечённом, а не держал её прижатой к стене. — Это честность. Химические реакции не лгут. Физические законы не знают морали. Тело не умеет притворяться — оно либо реагирует, либо нет. И твоё тело, дорогая моя... Он наклонился к её шее, и Люмин почувствовала, как его губы едва касаются одного из засосов, оставленных им ранее. Она судорожно вдохнула, пытаясь отвернуться, но его рука на её запястье крепче сжалась, удерживая её на месте — ...говорит мне правду, которую ты так отчаянно пытаешься скрыть. — Ты... — Люмин попыталась собрать мысли в кучу, но его близость разрушала любую попытку связного мышления. — Ты не можешь просто... Это не эксперимент! Это... — Что? — прошептал он против её кожи, и она почувствовала вибрацию его голоса. — Насилие? Манипуляция? — Он оторвался от её шеи и посмотрел ей прямо в глаза. — Скажи мне честно, Люмин. Скажи мне остановиться. Не из-за морали, не из-за того, что "так правильно". Скажи, что ты этого не хочешь. И я остановлюсь. Люмин открыла рот, готовясь выпалить решительное "нет", но слова застряли в горле. Потому что, архонты ей в свидетели, она не была уверена, что это была бы правда. Её тело всё ещё помнило жар его поцелуев, властность его прикосновений. Часть её — тёмная, затаившаяся часть, которую она никогда не признавала, — хотела, чтобы он продолжил. — Я... — её голос был едва слышным шёпотом. — Да? — Дотторе наклонил голову, ожидая. В его позе была странная терпеливость — хищника, уверенного в своей добыче. — Я ненавижу тебя, — выдавила она наконец, и это была правда. Но не вся правда. — Знаю, — его улыбка стала шире. — Но ненависть — это тоже страсть, не так ли? Она разжигает кровь, заставляет сердце биться быстрее. Грань между ненавистью и желанием гораздо тоньше, чем людям хотелось бы думать. Он отпустил её запястье, и Люмин почувствовала мгновенное облегчение, смешанное с неожиданным разочарованием. Но прежде чем она успела отстраниться, его рука скользнула к её затылку, пальцы запутались в золотых волосах, мягко, но настойчиво притягивая её ближе. — Позволь мне задать тебе вопрос, — его голос стал почти философским. — Ты знаешь, что такое свобода воли? Настоящая свобода воли? — Что?.. — Люмин моргнула, сбитая с толку резкой сменой темы. — Большинство людей думают, что свобода воли — это способность выбирать между добром и злом. Но это заблуждение. Истинная свобода воли — это способность выбирать вопреки своей природе. Хищник, который отказывается от добычи. Святой, который грешит. Героиня... — его пальцы легко потянули её волосы, заставляя запрокинуть голову, — ...которая позволяет себе быть желанной. — Я не... — начала она, но он прервал её, прижав палец к её губам. — Тише. Я ещё не закончил свою мысль, — его тон стал мягче, почти ласковым. — Видишь ли, проблема с героями в том, что они заключают себя в клетку собственных принципов. Они говорят "я не могу", когда на самом деле имеют в виду "я не позволю себе". Но что произойдёт, если убрать эту клетку? Если дать герою пространство, где правила не действуют? Его рука на её затылке сместилась, большой палец медленно провёл по линии её челюсти. Люмин почувствовала, как её дыхание сбивается снова, предательски выдавая её реакцию. — Ты создаёшь оправдания, — прошептала она. — Философские рассуждения, чтобы оправдать то, что ты... — Что я? — он наклонился ближе, их губы почти соприкасались. — Хочу тебя? Это не требует оправданий, дорогая. Желание — честное. Оно не знает морали, не понимает долга. Оно просто... существует. Его губы коснулись уголка её рта — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно отозвалось волной тепла по всему её телу. Люмин зажмурилась, пытаясь сопротивляться, но её руки предательски потянулись к его груди — то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ближе, она сама не знала. — Вот видишь? — прошептал он, его губы скользнули к её уху. — Твоё тело уже знает ответ. Осталось только убедить твой разум. — Мой разум... — её голос дрожал, — ...говорит, что ты опасен. Что я должна бежать. — Да, — согласился он легко. — Я очень опасен. Но скажи мне... — его зубы легко прикусили мочку её уха, заставляя её вздрогнуть, — ...когда ты в последний раз чувствовала себя настолько живой? Люмин не ответила. Не могла ответить. Потому что он был прав — архонты, как же он был прав. За всё её долгое путешествие, за все битвы и приключения, она никогда не чувствовала себя такой... пробуждённой. Каждое прикосновение Дотторе было как разряд электричества, пробегающий по её нервам, заставляющий её ощущать каждый квадратный сантиметр своей кожи. — Ты молчишь, — заметил он с довольной усмешкой. — Это уже прогресс. — Я просто... — она попыталась найти слова, но его губы снова нашли её шею, целуя то же место, где уже красовался тёмный след. — Просто что? — пробормотал он между поцелуями. — Пытаешься найти рациональное объяснение тому, что чувствуешь? Не утруждай себя. Иногда единственный честный ответ — это отсутствие ответа. Его рука скользнула вниз по её спине, останавливаясь на изгибе поясницы. Люмин почувствовала, как её тело непроизвольно прогнулось навстречу его прикосновению, и это движение было настолько инстинктивным, что она даже не успела его остановить. — Вот так, — одобрительно прошептал Дотторе. — Перестань думать. Перестань анализировать. Просто... чувствуй. Его губы снова накрыли её губы, на этот раз медленнее, более требовательно. Это не был грубый, завоёвывающий поцелуй, каким был первый. Это было исследование — методичное, тщательное, словно он изучал каждую реакцию её тела, каждый тихий звук, который она издавала. Люмин почувствовала, как её сопротивление тает. Её руки, всё ещё лежавшие на его груди, медленно скользнули выше, обхватывая его шею. Она отвечала на его поцелуй с растущей дикостью — часть её разума кричала, что это неправильно, что она должна остановиться, но тело больше не слушалось. Дотторе издал низкий, довольный звук — нечто среднее между смехом и стоном. Его рука на её пояснице притянула её ближе, устраняя любое расстояние между ними. Люмин ощутила твёрдость его тела, жар, исходящий от него, и это только подстегнуло жар внутри неё. — Знаешь, что ещё интересно? — прошептал он, отрываясь от её губ ровно настолько, чтобы говорить. — Когда ты перестаёшь сопротивляться, ты становишься такой... отзывчивой. Интересно, насколько далеко ты готова зайти, если я продолжу... стимулировать тебя? — Зандик... — её голос был хриплым, едва узнаваемым. — Хватит... говорить... Его пальцы на её пояснице на мгновение замерли. Уголок рта дёрнулся — не от злости, а от острого, болезненного интереса. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть в её затуманенные глаза, словно проверяя, понимает ли она вес того, что только что произнесла.​ — Зандик? — прошептал он, голос понизился до опасно интимного рыка, вибрирующего прямо в её коже. — Давно никто не смел называть меня так... Интересный выбор, Люмин. Ты либо очень смелая, либо очень глупая. Ты рыскала в Сумеру и нашла какие-нибудь упоминания обо мне? Держу пари, эти дилетанты потеряли отчёты в песках. И хватит говорить? — он усмехнулся, явно наслаждаясь тем, как она пытается выбить его из колеи, и проваливается. — Но мне нравится говорить. Нравится наблюдать, как ты краснеешь от моих слов. Как твоё дыхание учащается. Как твои глаза темнеют... Его рука скользнула с её поясницы ниже, к бедру, пальцы легко сжали мягкую плоть через ткань. Люмин судорожно вздохнула, её ногти впились в его плечи сквозь плащ. — Видишь? — его голос стал ниже, интимнее. — Каждое моё слово, каждое прикосновение — это данные. Я изучаю тебя, Люмин. Узнаю, что заставляет тебя дрожать, что заставляет твоё сердце биться быстрее. И знаешь, что я обнаружил? Он наклонился к её уху, его губы едва касались кожи. — Тебе нравится, когда тебя берут. Когда кто-то достаточно сильный, чтобы ты могла... отпустить контроль. Ты так долго была сильной, Люмин. Так долго несла груз этого мира на своих хрупких плечах. Разве не заманчиво хотя бы на мгновение... сдаться? — Нет... — прошептала она, но даже сама не верила своим словам. — Нет? — его зубы легко прикусили мочку её уха. — Твоё тело говорит обратное. Твои руки цепляются за меня. Твоё дыхание сбивается. И если я сейчас проведу рукой... — его ладонь скользнула с её бедра к внутренней стороне, останавливаясь опасно высоко, — ...здесь, интересно, что я обнаружу? Люмин издала задушенный звук — нечто среднее между протестом и стоном. Её тело горело, каждое прикосновение Дотторе оставляло след жгучего желания. Она ненавидела себя за эту слабость, но не могла остановиться. — Пожалуйста... — прошептала она, сама не зная, о чём просит. Остановиться? Продолжить? — Пожалуйста что? — его голос был издевательски мягким. — Используй слова, дорогая. Я хочу услышать, как ты просишь. — Я... не буду... — она попыталась собраться с мыслями, но его рука двинулась выше, большой палец легко провёл по чувствительной коже, и все её мысли рассыпались. — Не будешь? — он усмехнулся. — Но ты уже просишь. Твоё тело умоляет меня продолжить. И рано или поздно, Люмин... — его губы нашли то место на её шее, где пульс бился особенно быстро, — ...твой разум согласится с твоим телом. Он присосался к этому месту, оставляя новую метку рядом со старой. Люмин запрокинула голову, её спина выгнулась, прижимаясь ближе к нему. Она была потеряна — в ощущениях, в его прикосновениях, в темноте его обещаний. И где-то в глубине души, в той части, которую она никогда не признавала вслух, она знала, что он прав. Что она уже сдалась. Осталось только признать это. Люмин замерла, её разум лихорадочно пытался найти ответ. Она должна была оттолкнуть его. Должна была убежать. Должна была…​ Но вместо этого она прошептала: — Я… я ненавижу тебя. — Я знаю, — его улыбка расширилась, и он накрыл её губы своими в жадном, властном поцелуе.​