Над морем восходит луна

Луна над Ли Юэ стояла высоко, заливая серебром черепичные крыши и тихие улочки. Море у причала дышало тяжело и сонно — волна лениво лизала сваи, отступала, чтобы через мгновение снова шумно удариться о мокрый камень. Где-то в порту крикнула ночная птица, и эхо заметалось между складами, пока не стихло, словно запутавшись в рыбацких сетях. В доме на склоне Фэйюнь горел мягкий свет. Там, где консультант ритуального бюро и путешественник из далёких миров коротали ночь. Ночь, каких в их жизнях были тысячи. Но эта — особенная. Чжун Ли было шесть тысяч лет. Он помнил времена, когда на месте цветущей гавани плескалось море, а архонты дрались за каждый клочок земли, как дикие звери. Он хоронил друзей, врагов, любимых. Он думал, что его каменное сердце, омытое раскалённой лавой войны, а затем и ярким золотом жизни гавани Ли Юэ, наконец остыло, смирившись с неизбежной эрозией. Пока он не встретил его. Путешественника по имени Эфир. Бывший архонт сразу почувствовал: с ним что-то не так. За юной внешностью, за мягкими невинно-нежными чертами, скрывалось нечто древнее, тяжёлое, знакомое. Та же усталость, что носил в себе сам Моракс. Та же бездна прожитых лет. Он догадывался. Видел таких как он, путешественников между мирами, существ, чья память уходила своими корнями так же глубоко, как и его собственная, цепляясь за всеми забытое, истлевшее и давно превратившееся в пыль. Таких как его сестра. Чжун Ли долго не решался спросить, показать, что знает, потому что сам не хотел отвечать на вопросы. Контракт — превыше всего. Но в тот день, когда последние реликвии Хеврии поглотил океан, когда волны сомкнулись над памятью ещё одного архонта, он понял: если не сейчас, то никогда. И он задал вопрос. Эфир ответил честно. С тех пор они сблизились. Вели долгие беседы, сидели ночами напролёт и пили вино, вспоминая миры, которых больше нет. Постепенно Эфир стал неотъемлемой частью его жизни. Осознание, что он однажды может легко перейти в следующий мир и оставить его, отзывалось болью в груди и рождало желание привязать Путешественника к себе всеми возможными способами. Убаюкать в своих объятиях, утешить. Дать ему то, чего он желает больше всего на свете. Дом, что простоит тысячи лет. Сегодня за ужином они сидели в кругу молодых — Син Цю, Сян Лин, Чун Юнь и маленькая фея Паймон. Дети, что годились им в далёкие правнуки, пусть и не знали этого, видя в них лишь юного путешественника и молодого консультанта похоронного бюро «Ваншэн». Они смеялись, спорили, подливали друг другу чай. И тогда Чжун Ли впервые за тысячелетия наконец прочувствовал тот смысл, что люди вкладывали в слово «семья». Он знал это чувство и раньше, но был слишком чёрств и слишком занят войной и проблемами, чтобы в полной мере его осознавать. Самым близким к понятию «семья» были его адепты. Моракс помнил, как они вместе пировали, празднуя победы. Поминали павших, запивая горечь поражений вином. Рядом были и самые младшие адепты — те, кого он когда-то взял под крыло, кто стал ему почти родными. Он не называл их детьми, но в глубине души всегда знал: для него они были ими. А потом Эфир поделился с ним воспоминаниями о детях, которых больше нет. О его детях. Эфиру было столько же, сколько и Чжун Ли… а может и больше. Он не считал. Почти каждое столетие он и его сестра рождались заново — в новом мире, в новом теле, с теми же золотыми волосами и глазами цвета дикого мёда. Фениксы не умирают по-настоящему. Они сгорают и возрождаются из пепла, чистыми, без единого шрама на гладкой коже. Но память — другое дело. Память не сгорала, пусть даже Эфир желал этого в глубине души. Он просто не мог. Ведь воспоминания — это единственное, что осталось от тех прожитых жизней, от брошенных им миров, от родных и любимых, что подарили ему дом на десятки лет, что были для него мгновениями, наполненными жизнью. Он выбрал помнить. Эфир помнил всех своих детей. Тех, что рождались у него в разных мирах, в разных жизнях. Тех, что старели и умирали у него на руках, пока он оставался молодым. Тех, чьи имена стёрлись из летописей миров, но боль в сердце Эфира осталась — глубже любого шрама на теле, которых больше не существовало. — Их было семеро. Каждый раз я думал: этот останется. Этот будет бессмертным, как я. Но они рождались людьми. И умирали людьми. Голос его звучал ровно, но Чжун Ли видел, как дрожат пальцы, сжимающие подоконник. — Самого первого звали Клавдий. Он прожил восемьдесят лет — огромный срок для того мира. Я был рядом, когда он делал первые шаги. И когда делал последний вздох. Держал его за руку и слушал, как перестаёт биться сердце. Он замолчал, отвернувшись к окну, где далеко внизу отражение луны качалось на тёмных волнах. Чжун Ли не торопил. — В следующей жизни мы с сестрой поклялись, что больше никогда не создадим семью. Что нас двоих уже достаточно. Но я встретил женщину, которая смотрела на меня так, словно я был чем-то большим, чем просто странником. Как будто она могла дать мне дом, где я мог бы остаться навсегда. И снова… в этот раз дочка. Маленькая, с моими глазами. Она умерла в пять лет от лихорадки, а я сидел у её кровати и молился всем богам, каких знал. Но ни один не ответил. Ни я, ни моя сестра — мы не можем передать свой дар бессмертия детям. Эфир повернулся. Глаза его были сухими, но Чжун Ли знал эту пустоту — скорбь, пронесённую сквозь тысячелетия. — После третьего раза я перестал надеяться. Просто жил — от мира к миру, от тела к телу. Как простой человек, как смертный. Фениксы сгорают и возрождаются, Чжун Ли. Но внутри… внутри всегда остаётся пепел. И тогда Моракс, бывший архонт камня, носящий кожу смертного Чжун Ли, почувствовал, как горячие капли катятся по его щекам. — Прости, — хрипло сказал Чжун Ли. — Я не должен был… я не имею права… — Не смей, — перебил Эфир. Он взял лицо Чжун Ли в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Ты имеешь право на слёзы. Мы оба имеем. Чжун Ли закрыл глаза, прижимаясь щекой к его тёплым пальцам. — Я думал… после Гуй Чжун… после всех этих лет… я думал, что моё каменное сердце остыло навсегда. — Даже каменное сердце способно чувствовать, Чжун Ли, — тихо сказал Эфир. Бывший архонт открыл глаза. В янтарной глубине плескалось что-то, чего Эфир никогда не видел — надежда, смешанная со страхом… и чем-то хищным на самом дне зрачков. — Ты никогда не думал остаться? Насовсем? Пальцы Эфира дрогнули, он хотел было отстраниться, но Чжун Ли перехватил его ладони, сплетая их пальцы вместе. — Я… — выдохнул Эфир, растерявшись. Он в который раз вспомнил о своей сестре, без которой не мог уйти, о неведомом боге, что препятствовал им. О тысячелетней усталости, что шептала ему: почему бы тебе не осесть здесь навсегда, зачем бороться? Но он лишь горько усмехнулся: — В каком мире? Где моё место? Даже здесь, в Тейвате, я просто путешественник, чужак, который вынужден был задержаться. Когда я найду Люмин… — А если… — Чжун Ли прервал его, будто специально сбивая с пути мрачных мыслей. — Если будет причина остаться? Разве ты не устал от скитаний? Эфир посмотрел на него долгим взглядом. В лунном свете золотые глаза казались почти прозрачными. — Я знаю, как прожить в одном единственном мире тысячи лет, я научу тебя… Научу жить как адепт, как бессмертный. Больше не придётся сгорать ради других людей. — Так ты предлагаешь себя в качестве причины, Чжун Ли? — Эфир улыбнулся, но улыбка вышла дрожащей от подступивших слёз. То, что он предлагал ему — мечта, о которой они с сестрой запрещали себе даже задумываться. Чжун Ли не ответил. Просто притянул его к себе и поцеловал. Поцелуй был солёным — то ли от его слёз, то ли от слёз Эфира. Чжун Ли не думал об этом. Он просто пил этот вкус, словно впервые за тысячу лет припал к живому источнику. Они целовались долго, жадно, словно пытаясь наверстать все те тысячелетия, что провели порознь, не зная друг друга. А когда они наконец отстранились, тяжело дыша, в глазах обоих горело одно и то же желание. Спрашивать разрешения было глупо — они оба были слишком стары для ложной скромности. Чжун Ли медленно освобождал его от одежды — одну за другой расстёгивал пряжки, распускал ремни, словно перелистывал древнюю книгу, какую боишься порвать неосторожным движением. Эфир развязал пояс его домашнего чжунъи — пальцы чуть дрожали, но не от неуверенности, а скорее, от нетерпения, присущего только смертным. Одежда падала на пол. Лунный свет скользил по обнажённой коже. — Ты так торопишься, — выдохнул Чжун Ли ему в губы, усмехнувшись. — Позволь себе насладиться этим, Эфир. — Этому сложно научиться, — Путешественник улыбнулся в ответ, но руки его на мгновение замерли. — Простые люди всегда спешат прожить свою жизнь. А я слишком долго притворялся одним из них. — Больше не придётся. — Он прижал его ладони к своей груди. — Чувствуешь? У нас впереди вечность. Мы никуда не торопимся. Сердце Чжун Ли билось ровно — он научился владеть собой задолго до того, как эту землю назвали Ли Юэ и на ней поселились первые люди. Но Эфир видел его взгляд — в нём горел тот же огонь, что и в нём самом. Голод, с трудом сдерживаемый тысячелетиями выдержки. Эфир выдохнул, прикрывая веки. Слова Чжунли оседали в нём медленно, как чайные листья на дно пиалы. В них было то, чего он никогда не знал — обещание, что этот мир, эта жизнь — не кончится быстро. Что не придётся снова умирать вместе с ним, чтобы возродиться в следующем, чистым и опустошенным. Когда он открыл глаза, в них больше не было привычной спешки — только спокойствие и робкая надежда. — Тогда научи меня, — прошептал он. — Жить как адепт. Чжун Ли шагнул к нему, сокращая последние сантиметры меж их телами. А потом с лёгкостью подхватил на руки, словно Эфир ничего не весил, и опустил на постель. Лёг сверху плавно, давая Эфиру время привыкнуть к тяжести чужого тела, к тому, как соприкасается их обнаженная кожа. Эфир замер. Но в золотистых глазах не было ни капли сомнений — только молчаливое, глубокое доверие. Чжун Ли задержался на мгновение, просто глядя на него. На то, как лунный свет скользит по ключицам, как ресницы отбрасывают тени, как губы, точно лепестки персика, приоткрываются в ожидании. Он склонился к ним медленно, смакуя каждое мгновение этого пути. Поцелуй вышел тягучим, почти ленивым. Он пробовал Эфира на вкус не спеша, словно у них в запасе не ночь, а целая вечность. Эфир выдохнул ему в рот и позволил себе растаять. Пальцы скользнули по плечам, гладя тёплую кожу и ощущая под ней древнюю силу, что не нуждалась в спешке. — Вот так, — выдохнул Чжун Ли, отрываясь от его губ. Ладонь Чжун Ли скользнула ниже — по рёбрам, по животу, останавливаясь на бедре. Не сжимая, не торопя. Просто лежала, тяжёлая и горячая, чтобы Эфир привык к самому факту: он здесь, он касается и никуда не уйдёт. Эфир смотрел на него снизу вверх и вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз не хотел управлять процессом. В других мирах, в других жизнях, он всегда знал, что делать: куда двигаться, как дышать, когда ускориться, чтобы доставить удовольствие себе и партнёру. — Я не помню, когда в последний раз… не знал, что делать, — выдохнул Эфир куда-то ему в подбородок. Чжун Ли хмыкнул, но в глазах мелькнула тёплая искра. Он наклонился, почти невесомо целуя его в ключицу. Потом ниже — в ложбинку между рёбер, в сгиб локтя, во впадину у тазовой кости. Эфир дышал ровно, но внутри уже поднималось знакомое нетерпение. Он знал это чувство спешки — сейчас, быстрее, ещё. Тело помнило ритмы смертных, торопливые, жадные, будто завтра уже не наступит. Он сжал пальцы в кулаки и заставил себя просто лежать. Чжун Ли поднял голову, встретился с ним взглядом и усмехнулся краем губ. — Так тяжело? — Угу. — Хорошо. Чжун Ли потянулся к флакону на прикроватном столике. Чайное масло — терпкое, чуть сладковатое. Сейчас ему нашлось иное применение. Щедро смочив пальцы, он опустил руку меж раздвинутых бёдер Эфира. Тот вздрогнул: масло обожгло прохладой разгорячённую кожу. Пальцы Чжун Ли скользнули внутрь — сперва один, аккуратно и нежно. Эфир закусил губу, чувствуя, как туго тело сжимается вокруг чужого прикосновения. Чжун Ли замер, давая привыкнуть. Потом добавил второй палец — и Эфир выдохнул сквозь зубы. Не больно. Просто тесно. В этом мире он еще ни разу не брал и не отдавался. — Дыши, — шепнул Чжун Ли. Эфир послушно выдохнул, и пальцы скользнули глубже. Медленно, растягивая, подготавливая. Влажный звук, с которым они входили и выходили, казался неприлично громким в тишине комнаты. Чжун Ли двигал ими неторопливо, но настойчиво — разминал изнутри, лишь кончиками пальцев задевая то место, от которого у Эфира искрило в глазах. И каждый раз, когда Эфир вздрагивал и выгибался, Чжун Ли замедлялся. — Не спеши. — Я не… — Спешишь. Эфир зажмурился, чувствуя, как внутри закипает раздражение пополам с возбуждением. Он умел это делать. Он мог бы сам растянуть себя за минуту, мог бы сесть сверху и взять то, что хочет. Мог бы кончить уже дважды, пока Чжун Ли растягивает его со скоростью черепахи. Но бывший архонт смотрел на него сверху — спокойно, чуть насмешливо, и в этом взгляде не было спешки. Только древнее, стоическое терпение того, кто привык ждать. Эфир сглотнул, разжал кулаки и выдохнул. — Ещё, — сказал он тихо. Чжун Ли послушно добавил третий палец. Эфир застонал громче, чем хотел, чувствуя, как мышцы растягиваются, как тело протестует и одновременно принимает. — Хорошо, — Чжун Ли коснулся губами его виска. — Ты такой молодец… Это прозвучало бы издевательски, если бы не его голос — низкий, с едва заметной хрипотцой, выдававшей, как трудно ему сдерживаться. Эфир открыл глаза. В янтарной глубине Чжун Ли отражалось то же, что и в нём самом. Жажда, спрятанная под слоями выдержки, как лава — под толщей застывшего камня. — Я хочу тебя, — выдохнул Эфир. — Сейчас. — Знаю. — Чжун Ли вытащил пальцы — медленно, словно нехотя. — Потерпи. Он приставил к растянутому влажному входу головку своего члена. Замер, глядя Эфиру в глаза. — Смотри на меня. Эфир смотрел, не мигая. Чжун Ли вошёл одним долгим, глубоким движением. Заполнил собой целиком, до самого предела, где тело уже не знает, где кончается один и начинается другой. Эфир закричал бы, если бы мог. Но из горла вырвался только хриплый выдох, а глаза защипало от слёз. Даже с такой подготовкой Моракс в своей «смертной» форме был крупным мужчиной. Чжун Ли замер внутри него. Ладонью огладил молочные бёдра, стирая мелкую дрожь. — Я здесь, — шепнул он, проводя рукой выше, лаская нежную кожу на животе и груди, дразня тёмно-розовые соски кончиками пальцев. — Я внутри тебя. Чувствуешь? Эфир кивнул, не в силах говорить. Дыхание словно застряло в горле. Он чувствовал каждый миллиметр обжигающе-горячей кожи. Чувствовал ритм его крови — глухой, частый, отдающийся в собственном теле. Это было… слишком. — Эфир, дыши, — напомнил Чжун Ли. Он двинулся плавно — почти вышел, оставляя внутри лишь головку и снова вошел до упора. Эфир застонал, запрокидывая голову. Внутри разгорался жар, тягучий, как расплавленная смола, не похожий на привычные быстрые вспышки удовольствия. Постепенно движения стали ритмичными, как прибой, что накатывал, отступал и снова накатывал, омывая его тело волнами удовольствия. Каждый толчок отдавался глубоко внутри, заставляя выгибаться навстречу. Эфир не знал сколько это длилось. Как будто бы целую вечность, достаточно, чтобы он перестал думать о том, как дышать, когда двигаться, когда сжиматься. Тело само знало, само отвечало, само просило больше и вскоре Эфир почувствовал, как приближается оргазм. Знакомое напряжение внизу живота, учащённое дыхание, желание сжаться вокруг члена и кончить, кончить, кончить прямо сейчас. Он потянулся рукой к своему члену, но Чжун Ли тут же перехватил его запястье, прижимая к постели. — Нет. — Чжун Ли… — Ты просил научить. Я учу. Эфир застонал сквозь зубы, чувствуя, как напряжение нарастает, но желанная разрядка не приходит. Чжун Ли двигался всё так же медленно, не давая ускориться, не давая сорваться. — Пожалуйста, — выдохнул Эфир. — Я… — Потерпи. Чжун Ли наклонился и поцеловал его глубоко и влажно, заглушая очередной стон. Язык скользнул в рот, встречаясь с его языком, и Эфир почувствовал, словно какой-то щелчок внутри. Будто выключился один из этих чудных механизмов Каэнри’ах. Он вдруг перестал пытаться ускорить процесс. Перестал бороться с ритмом. Просто плыл по течению, позволяя Чжун Ли вести, позволяя телу отвечать так, как оно хочет, а не так, как привыкло. — Вот так, — выдохнул Чжун Ли ему в губы. — Вот так, молодец. Движения участились, наполняя момент их единения короткими звонкими шлепками. Эфир застонал сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает что-то большое, почти неуправляемое. Оно поднималось не резко, а по нарастающей, заполняя его до краёв, пока не стало ясно: ещё немного — и оно выплеснется через край. — Сейчас. Можно. Он сжал член Эфира в ладони — и тот кончил с протяжным криком, выгнувшись в пояснице, чувствуя, как спазмы проходят по всему телу. Весь мир Путешественника словно сжался до одной единственной точки внизу живота, пока мышцы сжимались вокруг члена любовника. И это длилось. Длилось, не отпуская, так долго, что потемнело в глазах. Чжун Ли зарычал, делая ещё несколько глубоких толчков, и излился в него — горячо, обильно, заполняя до самых краёв. Несколько мгновений они лежали неподвижно. Только тяжёлое, прерывистое дыхание нарушало тишину. Когда Чжун Ли осторожно вышел и лёг рядом, притягивая Эфира к себе, тот уткнулся лицом ему в грудь, чувствуя, как по щекам всё ещё текут слёзы, смешиваясь с потом. — Тяжело быть бессмертным, — прошептал он хрипло. Чжун Ли усмехнулся, целуя его в макушку. — Ты прожил тысячи жизней. Теперь учись жить одну. Эфир слабо фыркнул. — Это была только первая ночь? В нашей вечности? — Первая, — подтвердил Чжун Ли, лукаво щуря глаза. — Соитие драконов может длиться дни и ночи. Без перерывов. Эфир поднял голову, округлив глаза. В их золотистой глубине ужас мешался с живым, искрящим любопытством. — Ты меня угробишь! — Не угроблю. — Чжун Ли провёл пальцем по его мокрой щеке. — Научу выдерживать. За окном всё так же висела луна. Где-то в порту снова крикнула ночная птица. Эфир вздохнул и снова уткнулся лицом ему в грудь. — Я никуда не уйду, — сказал он тихо, опаляя дыханием кожу. — Если привяжешь меня к своей земле. Чжун Ли провёл рукой по его волосам, помолчал, глядя в потолок. — Великая благая сила Неба и Земли — это жизнь. Тысячи лет ты сгорал и возрождался. Ты думал, что быть фениксом — значит вечно умирать. Но жизнь — не только пламя и пепел. Он повернул голову, встречаясь с золотистыми глазами. — Иногда жизнь — это просто быть. Здесь и сейчас. Эфир молчал, слушая, как под ухом ровно и спокойно бьётся чужое сердце. Сердце того, кто может стать его землёй, его домом на тысячи лет. Если он сам согласится расстаться со своей сутью. Научиться жить одну жизнь — не тысячи. Остаться. Здесь. — А если я не умею просто быть? — наконец спросил он. — Этому нельзя научиться за одну ночь, — в голосе Чжун Ли проскользнула усмешка. — Но драконы умеют ждать. Годами. Веками. Пока вода не источит камень. — Вода точит камень, да? — иронично выгнул бровь Путешественник, приподняв в улыбки уголки зацелованных губ. — Я про то, что камень остается на месте миллионы лет, — Чжун Ли коротко коснулся его игривой усмешки губами. — А вода уходит и возвращается. Ты — вода, что текла через тысячи миров. Теперь ты нашел место, где можешь впитаться в земную твердь. Эфир не ответил. Только прижался крепче и закрыл глаза. В доме на склоне Фэйюнь горел мягкий свет. Свет, каким встречают лишь тех, кого ждали тысячу лет.