Министр теряет контроль

      Гарри специально летает так, чтобы у Тома перекосило лицо.       Ему нравится. Нравится видеть, как такой спокойный мужчина, как Реддл — теряет контроль.       Делает он это всё не для того, чтобы услышать от товарищей:       — Вау, Гарри! Это было невероятно! Ты бы видел лицо загонщиков Германии!!       — Мне казалось, ты готов был проститься с жизнью! Мерлина ради, летай осторожнее!       Да. Раньше он был готов летать, играть и побеждать так, что казалось, что эта игра будет для него последней. Что единственное, что будет перед смертью: древко метлы, ветер раздувающий волосы и золотой снитч перед глазами.       Так было раньше.       Теперь же он не мог так поступать.       Из-за него.       Глаза искали лишь одну фигуру из тысячи.       Один хорошо сидящий костюм из сотен таких же.       Одни холодные глаза, которые светятся теплом и тревогой за него.       Одну улыбку, которая будет лишь для него.       Тома Реддла.       Матч закончился со счётом 150 к 90 в пользу «Гарпий», но Гарри Поттер понятия не имел, сколько именно очков они накинули сопернику.       Он вообще с трудом помнил, как ловил снитч — рука будто сама сомкнулась на холодном золоте в тот самый момент, когда боковым зрением он уловил знакомый силуэт в правительственной ложе.       Министр Магии не аппарировал сразу после матча. Это было бы слишком предсказуемо, слишком подозрительно для толпы журналистов, которые оккупировали каждый дюйм стадиона.       Вместо этого Том Реддл делал вид, что увлечённо обсуждает игру с каким-то высокопоставленным чиновником из Отдела международного магического сотрудничества, пока камеры «Пророка» методично фиксировали его безупречный профиль.       Гарри знал этот ритуал наизусть.       Он отбился от поздравлений, сославшись на невероятную усталость, и скользнул в недра стадиона, туда, где раздевалки игроков граничили со служебными помещениями для VIP-персон.       Том любил театр. Он любил этот момент ожидания, когда Гарри, всё ещё мокрый после душа, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, стоял перед ним, зная, что каждая секунда этой тайной встречи — риск.       Дверь открылась без звука.       Том вошёл, и комната будто уменьшилась в размерах. Тридцать пять лет, безупречный костюм, идеально завязанный галстук — и этот взгляд. Холодный для всего мира, но сейчас, в полумраке тесной каморки, он скользнул по Гарри с такой собственнической жадностью, что у того перехватило дыхание.       — Ты сегодня был в ударе, — голос Тома звучал низко, с той бархатистой хрипотцой, от которой у Гарри слабели колени.       Министр сделал шаг вперёд, не сводя глаз с выреза тренировочной мантии Гарри.       — Старался для тебя, — Гарри ухмыльнулся, откидываясь спиной на холодную стену. — Видел, как ты сжимал подлокотник кресла, когда я сделал тот мёртвый вираж?       — Видел, — Том приблизился ещё на шаг. Теперь между ними было меньше метра. — Видел, как твоя мантия раздувается на ветру. Как ты наклоняешься, буквально ложась на метлу. Как твои бёдра сжимают древко.       Гарри сглотнул. Том умел говорить такие вещи абсолютно будничным тоном, словно обсуждал погоду на заседании Визенгамота.       — Знаешь, о чём я думал весь второй тайм? — Том протянул руку и кончиками пальцев провёл по скуле Гарри, едва касаясь.       — О состоянии бюджета Министерства? — выдохнул Гарри, хотя сердце уже колотилось где-то в горле.       Том усмехнулся. Эта усмешка была опасной — так улыбался удав, перед тем как задушить кролика.       — Я думал о том, как ты сжимаешь метлу своими бёдрами. И представлял, как ты сжимаешь меня. Как ты двигаешься на мне. Так же быстро? Так же резко?       — Том... — предупреждающе начал Гарри, но голос сорвался.       — Или, может быть, — Том приблизился вплотную, упёрся ладонью в стену прямо над плечом Гарри, — ты бы предпочёл другой темп? Медленный, глубокий. Такой, чтобы ты забыл, как дышать.       Гарри шумно выдохнул. Том смотрел на него сверху вниз, и в этих глазах действительно плескалось что-то очень далёкое от холода. Что-то голодное.       — Ты специально это делаешь, — Том смотрел на Гарри, который попытался усмехнуться, но вышло слишком сбито. — Летаешь так, чтобы я поседел раньше времени.       — Я делаю это, чтобы ты смотрел, — честно ответил Гарри, кладя ладони на грудь Тома, чувствуя через тонкую ткань рубашки жар его тела. — Чтобы ты не мог отвести взгляд. Чтобы все эти твои важные чиновники видели, как их непроницаемый министр впивается пальцами в подлокотник.       — Детский сад, — выдохнул Том, но в голосе не было осуждения. Только тёмное, вязкое удовлетворение.       — Зато работает, — Гарри провёл пальцами по галстуку Тома, дёрнул узел, ослабляя его. — Ты здесь. Не на банкете, не с ними. Со мной.       Том перехватил его руку, поднёс к губам и поцеловал костяшки — медленно, глядя Гарри прямо в глаза.       — Знаешь, что я хотел сделать, когда ты поймал этот чёртов снитч?       — Что? — выдохнул Гарри, заворожённо глядя на то, как губы Тома всё ещё касаются его кожи.       — Спуститься с трибуны, — Том говорил тихо, почти беззвучно, но каждое слово вбивалось в тишину коридора, как гвоздь. — Подойти к тебе, мокрому, запыхавшемуся, с этой дурацкой улыбкой до ушей. Взять за затылок. И поцеловать так, чтобы весь Визенгамот и вся чёртова Британия наконец-то поняли, что ты — мой.       Гарри судорожно сглотнул. Том наклонился ниже, почти касаясь губами его уха.       — Чтобы они видели, как ты таешь. Как ты позволяешь мне делать с собой всё, что я захочу. Прямо там, на глазах у всех.       — Ты бы этого не сделал, — выдохнул Гарри, но в голосе не было уверенности.       — Нет, — согласился Том, и в его усмешке мелькнуло что-то почти нежное. — Не сделал бы. Потому что то, как ты смотришь на меня, когда мы одни... это только моё. Я не делюсь твоими стонами даже с воздухом.       Рука Тома скользнула по талии Гарри, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры между их телами.       — Но сейчас мы одни, — прошептал Гарри, зарываясь пальцами в идеально уложенные волосы Тома, портя эту безупречную причёску. — И я не против, если ты покажешь мне, что ещё хотел сделать.       Том выдохнул — рвано, горячо — и впился в его губы поцелуем, в котором не осталось ничего от холодного министра.       Только голод. Только собственничество. Только обещание той самой медленной, глубокой ночи, от которой забываешь, как дышать.       Гарри задохнулся в поцелуе, когда Том прижал его к стене уже всем телом — жёстко, требовательно, без намёка на ту медленную опасность, которой пугал минуту назад. Ладонь скользнула под край формы, сжимая разгорячённую кожу поясницы.       — Ты даже не представляешь, — выдохнул Том в его губы, — как сложно было сидеть там и делать вид, что меня волнуют отчёты о финансировании больничных касс, когда ты носился по полю, как олицетворение всего, что я хочу уничтожить и присвоить одновременно.       — Присвоить? — Гарри усмехнулся, хотя усмешка вышла кривой и растерянной от близости Тома, от его запаха, от твёрдых пальцев, блуждающих по телу. — Я не вещь.       — О, ещё какая вещь, — мурлыкнул Том, проводясь носом по скуле Гарри, щекоча дыханием. — Моя самая дорогая. Моя самая опасная. Моя самая... — он прикусил мочку уха, и Гарри всхлипнул, вцепившись в его плечи. — Громкая.       — Это я-то громкий?! — возмутился Гарри, но тут же закусил губу, потому что колено Тома скользнуло между его бёдер, и все аргументы рассыпались в пепел.       — Ты, — подтвердил Том довольно. — Вчера Малфой спросил, не завел ли я дикого феникса в кабинете. Пришлось объяснять, что это ты пытался достать книгу с верхней полки.       — Том! — Гарри толкнул его в грудь, но без силы, скорее для проформы. — Я не кричал!       — Ты стонал. Это хуже.       Гарри спрятал лицо на его плече, чувствуя, как горит кожа. Том рассмеялся — тихо, довольно, собственнически — и провёл ладонью по затылку Гарри, прижимая ближе.       — Не прячься. Я люблю твои звуки. Я хочу их коллекционировать. Хочу знать, какой стон у тебя на «Том, быстрее», а какой — на «Том, не останавливайся».       — Фетишист, — буркнул Гарри в ткань его пиджака.       — Твой фетишист, — поправил Том. — И сейчас я хочу добавить в коллекцию звук, с которым ты кончишь, когда я сделаю это.       Его рука скользнула ниже, и Гарри дёрнулся, вцепившись в его руку.       — Здесь? Куда зайти может, каждый второй?       Реддл остановился. Его рука ещё прикасалась к его телу.       — Тебе страшно, что кто-то может зайти и узнать, какой на самом деле «лучший ловец»? — усмехнулся мужчина.       — Мне больше нравилось заниматься сексом у тебя дома, — признался Гарри и покраснел ещё сильнее.       На лице Реддла расцвела улыбка.       — Тогда давай плюнем на всех и аппарируем ко мне?       — А твои политики грустить не будут, что их Министр исчез с ловцом из Сборной?       — Мне плевать.