емкостью пять единиц

      снится боль. старая, въевшаяся в кости, она пробуждается раньше, чем мозги, устало шевелящиеся в черепной коробке. тянет ледяными щупальцами, ковыряет каждую трещинку, каждую ранку, каждое сотрясение. её швыряли как тряпичную куклу, плотно толкали под ребра лезвия. это не прошло мимо неё, пусть она и Аддамс. Уэнсдей открывает глаза, и первое, что она чувствует – отсутствие. пустота, под кожей ветром гуляющая, требующая, чтобы ее заполнили.       она ненавидит эту часть. ту, где тело берет верх над разумом. её воля – жалкая рабыня физиологии, а вся её многослойная личность сводится к тянущейся к тумбе дрожащей руке. Уэнсдей сыпет на язык размолотую таблетку. они давно перестали помогать. и все же, какая-то часть её сознания не хочет тянуться к игле.       должно отпустить. сейчас отпустит. еще немного, погоди, блять, только если. . . . . .       жгут она затягивает зубами. по-другому никак. рука, в которой она держит шприц, бешено трясется. боль вползла сегодня злая. не та привычная, с которой можно существовать, договариваться, отвоевывать по сантиметру пространства в уставшем организме. эта пришла ударом по голове; рваная, мокрая. она течет по позвоночнику, заливается в тазобедренный сустав, простреливает в колено. в ушах пульсирует судорожно. Уэнсдей уже не помнит, когда могла просто лежать и не чувствовать, как её подкручивает на медленном огне. она сидит на холодном полу, прислонившись спиной к кровати, и ненавидит себя – и все вокруг – так остро и явно в этот момент, что ей хочется выть.       игла входит под кожу легко – это она умеет. а потом начинается цирк. вена уворачивается, болезненно дразнится, скользит в сторону, и Уэнсдей ловит воздух ртом, когда игла прошивает не туда. она выдергивает не сразу, прижимает пальцем выступившую кровь, и ждет, пока перестанет трясти.       еще раз.       во второй раз рука ходит ходуном так, что она вообще перестает осознавать, куда и зачем тыкает. из прокола сочится кровь, пачкает пол, и Уэнсдей наблюдает за этим с каким-то отстраненным ужасом. её швыряли, били, пыряли, предавали, ломала кости, сращивала их обратно, но это – сидеть на полу своей комнаты, не в силах банальное – попасть иглой в вену, потому что руки не слушаются, потому что боль выела всю координацию, потому что она просто бесполезная, трясущаяся развалюха – это почему-то хуже.       она ненавидит себя. ненавидит, ненавидит до скрежета зубов и желания разбить этот ебаный шприц о стену.       дверь открылась тихо. Энид. она оставалась на ночь у Йоко, и, видимо, вернулась только сейчас. Уэнсдей вообще забыла про её существование.       Энид входит и замирает на пороге. смотрит на Уэнсдей, сидящую в луже своего пота и крови, и в её взгляде – ни ужаса, ни жалости. осознание, наверное, которое зрело в них уже некоторое время с момента, как Уэнсдей начала употреблять опиоиды. месяц назад это было временной мерой. нет ничего более постоянного, чем временное. но Энид знает; это неправильно, это медленная смерть. но как смотреть, как та, кого ты любишь, корчится от боли, и не быть в силах сделать что-то. – твою мать. - тихо говорит Энид       Уэнсдей хочет гавкнуть, огрызнуться. хочет отправить её обратно к Йоко, попросить её уйти, остаться гнить в одиночестве. но язык во рту ворочается как при сомнамбуле, и из горла вырывается только сиплое и хрупкое подобие речи. – не смотри.       Энид, конечно, не слушается. она никогда не слушается. подходит, садится на корточки напротив, и от неё пахнет сладким шампанским. – давай сюда. - Энид тянет ладонь к уже кровавому шприцу. – сама. – я вижу, как ты сама.       Уэнсдей сжимает шприц так, что костяшки белеют. последний рубеж, последний шанс вообще хоть что-то контролировать. Энид смотрит на её руку – красные дорожки от неудачных попыток, вздувшиеся вены, дрожь, то, как мелко ходит игла в воздухе. – ты себе все вены проткнешь. - она говорит это буднично, будто ситуация перед ней совершенно нормальная. – давай сюда. я же помогу.       я же помогу. у Уэнсдей внутри все переворачивается. потому что Энид знает, что это уже не помощь, а соучастие. в конце концов, молчаливое согласие на то, что они обе будут делать вид, что это нормально, любить человека и помогать ему искать вену и колоться – еще хуже, чем просто отвергнуть.       и Уэнсдей разжимает пальцы.       Энид забирает шприц бережно. смотрит на дозу. поправляет жгут на тощей, исцарапанной руке. большим пальцем гладит сгиб локтя – там, где синеет хорошая вена, еще не забитая. – напряги кулак.       Уэнсдей послушно сжимает пальцы. унизительно быть такой покладистой, но рядом с Энид по-другому не получается. рядом с Энид она вообще забывает, как это – быть колючей и неприступной.       Энид наклоняется ближе, её волосы щекочут щеку Уэнсдей, она на секунду замирает, выискивая её блестящие глаза. – посмотри на меня.       Уэнсдей поднимает глаза, и Энид совсем близко. в её взгляде – ни капли той дурашливости, привычной и выученной. любовь ли? зависимость? различие давно стерлось. – моя хорошая. - хвалит Энид, и от этих слов у неё сжимается горло. – ш-ш-ш. умница. сейчас все будет.       игла ровно скользит в вену в момент, когда губы Энид касаются её. и Уэнсдей ощущает все сразу: прокол, тепло, растекающееся по крови, губы Энид, горячие, мягкие, чуть соленые. Уэнсдей не знает, куда деваться, не знает, отстраняться ей или прильнуть, не знает, плачет она или Энид. – молодец. - выдыхает Энид ей в рот между поцелуями. – я здесь. держись, ладно?       волна приходит мгновенно на этот раз. тяжелая и теплая, она разливается от живота и обволакивает тело колыбелью. Уэнсдей обмякает, приваливаясь к Энид, и это так правильно, так необходимо, что Уэнсдей ощущает сладкий порыв умереть тут, в руках Энид сейчас.       Энид находит силы оторваться от губ Уэнсдей только когда шприц пуст. она вынимает иглу, прижимает палец к ранке. Уэнсдей издает звук средний между хныканьем и вздохом, когда Энид её лицо начинает покрывать горячными поцелуями.        Уэнсдей молчит. не благодарит, разумеется – это в ней умерло ещё в утробе матери. но не рыпается, когда позволяет себя баюкать и утешать, как дитя малое. это даже приятно. похоже, наркотик уже начал действовать, раз она позволяет себе такую мысль. – это неправильно. - бормочет Энид ей куда-то в макушку. – я не должна была… ты не должна. . . – и ты сделала это. – как я могу иначе? - Энид дышит тяжело и рвано, в её глазах стынут слезы. – как я могу просто с м о т р е т ь ? как ты. . . это хуже. это просто хуже.       Уэнсдей поднимает руку – ту самую, в которую только что всадили иглу раз пять – и кладет Энид на затылок. гладит по волосам неуклюже. это тот максимум в утешении, который она может предложить. – заткнись.       наверное, и это тоже – любовь.