Солнце заходит на Западе

Июнь в Хогвартсе выдался удушливым. Воздух в спальне Гриффиндора был густым, пропитанный ароматом нагретого камня и скошенной травы, долетавшим из открытых окон. Сириус сидел на полу, откинувшись спиной к резной ножке. На его бедре лежала рука с закатанным рукавом рубашки. В правой руке он сжимал зачарованную иглу. Это было его собственное изобретение, которым он очень гордился. Оно оставляло под кожей вечные, слегка мерцающие чернила. — Ты когда-нибудь остановишься, Бродяга? — Джеймс сидел напротив, между ног Сириуса. — Скоро на тебе живого места не останется. Госпожа Вальбурга упадет замертво, если увидит это. — В этом и смысл, Сохатый, — усмехнулся Сириус, не отрываясь от работы. Кончик игры вонзался в кожу на предплечье, рисуя ломаные линии, напоминающие очертания созвездия. — Каждый сантиметр — это еще один шаг прочь. Мой способ послать их всех к черту. Джеймс фыркнул, продолжая с теплом наблюдать за другом, то с каким старанием Блэк выводил каждую новую картинку. Сириус всегда думал, что Джеймс — пороховая бочка. Один неверный жест, одна искра, и он вспыхнет, освещая все вокруг и сжигая дотла. И Сириусу больше всего на свете хотелось быть той самой спичкой. — Помочь? — Джеймс протянул руку, перехватывая запястье Сириуса. Его пальцы всегда были горячими. Для Джеймса это всегда были просто жесты. Они всегда были тактильными. Оба. Они спали вповалку в гостиной, толкались в коридорах, обнимались после побед в Квиддич и просто так. Но для Сириуса всегда каждый такой контакт был сродни удару тока. И вот сейчас он замер, глядя на то, как смуглые пальцы Джеймса осторожно сжимают его бледную, исцарапанный руку. — Давай, — хрипло выдавил Сириус. — Вот тут. Прямую линию. Джеймс сосредоточенно выводил линии, чуть высунув язык от старания и усердия. Он был так близко, что Сириус мог почувствовать запах его шампуня и чего-то такого, его личного «запаха Джеймса» который он узнал бы из тысячи. — Лунатик вон там уже десятый сон видит, пока мы тут историю на твоей коже пишем, — прошептал Джеймс, не поднимая глаз. Ремус действительно спал, зарывшись носом в подушку, измотанный приближающимся полнолунием. Питер тоже тихо похрапывал в своей кровати. Хвост всегда боялся их вылазок, боялся исключения, боялся всего на свете, но все равно шел за ними. Потому что нельзя было не идти за Джеймсом Поттером. — Иногда мне кажется, что ты как огонь, Сохатый, — сказал Сириус, глядя на макушку друга. — И я, кажется, просто хочу сгореть. Джеймс поднял голову и рассмеялся, тихо, искренне, закинув голову назад. — Я не позволю. Мы закончим школу, вступим в Орден, и переловим всех тварей. Мы будем жить вечно, слышишь? Ты, я, Лунатик и Хвост. Вечно. Сириус неотрывно смотрел в его карие глаза за стеклами очков и на мгновение, всего на одно короткое, предательское мгновение — поверил. Он позволил себе представить их в тридцать, в сорок лет. Он представил, как они все так же сидят вдвоем, и он все так же может прикоснуться к нему. Джеймс вдруг придвинулся ближе и просто ткнулся лбом ему в плечо, прикрыв глаза. — Ты мой лучший друг, Сири. Мой брат. Чтобы не случилось. Сириус чувствовал, как сердце болезненно сжимается и падает куда-то в желудок. «Брат». Это было его спасением и приговором. Он медленно опустил руку на затылок Джеймса, запуская пальцы в вечно всклокоченные волосы. Поттер не отстранялся. Никогда. Только уютные устраивался почти мурча. — До самого конца, Джейми, — прошептал Сириус. — До самого конца.

***

Гостиная Гриффиндора гудела как никогда раньше. Воздух был настолько плотным от дыма магловских сигарет, которые притащил Сириус вместе с ящиком огневиски, что казалось, можно нарезать ножом. Кто-то врубил на старом проигрывателе пластинку Ведуний, и дикий ритм барабанов вибрировал в самых костях и сотрясал каменные стены башни. Это была самая незабываемая ночь. Ночь триумфа. Шестой курс был официально окончен. Впереди — лето в мэноре Поттеров, где Сириуса ждала комната, которую он смело называл своей, и бесконечные вечера с лучшим другом. А потом — седьмой курс. Финишная прямая. — Эй, Бродяга! Лови! — Джеймс стоял прямо на журнальном столике в центре гостиной, кинул бутылку Сириусу. Его галстук был развязан и висел на шее как удавка, очки съехали на кончик носа, в в глазах плясали самые настоящие черти. Сириус поймал бутылку одной рукой, сидя на спинке дивана, закинув ногу на ногу, и выглядя как падший принц: узкие черные джинсы, рубашка, расстегнутая до середины груди, открывая свежие, ещё чуть воспаленные татуировки рун. — Поттер, если ты сейчас свалишься и сломаешь шею, я не буду тебя откачивать! — крикнул Ремус из угла. Он все пытался делать вид, что читает, но на губах играла несвойственная ему пьяная и расслабленная улыбка. — Не дождешься, Лунатик! Я бессмертен! — Джеймс ловко спрыгнул со стола, приземлившись точно перед Сириусом. Он схватил его за плечи, встряхивая. От Джеймса пахло азартом, терпким алкоголем и тем самым «солнечным» теплом, которое всегда тянуло Сириуса к нему, как мотылек. — Ты слышишь? — Джеймс перекрикивал музыку, его лицо было в дюйме от лица Сириуса. — Мир наш, Сири! И мы его чертовы короли! Никто нам не указ! Мы через все прорвемся! Сириус смотрел в его расширенные зрачки и чувствовал, как в груди разрастается что-то болезненно-острое. Он верил ему. В этой душной, шумной гостиной, среди танцующих однокурсников, невозможно было не верить Джеймсу Поттеру. Тот был всегда настолько полон жизни, что казалось, смерти просто не существует в его системе координат. — Вместе? — спросил Сириус, его голос сорвался на полу шепот, который потонул в шуму, но Джеймс прочитал по губам. — Всегда, — он вдруг притянул Блэка к себе, вжимаясь лбом в лоб. Это было так близко, что у Сириуса перехватило дыхание. — Ты, я… Мы оставим след в истории, Бродяга. О нас будут слагать легенды. Питер, крутящийся рядом, и пытавшийся отхлебнуть из кем-то брошенного стакана, восторженно воскликнул: — Лучшие годы, парни! Сириус закрыл глаза, на секунду позволяя себе уткнуться носом в шею Джеймса. Ощущал, как бешено колотиться сердце друга под тонкой рубашкой. «Тук-тук, тук-тук». Этот ритм был для Сириуса важнее всего на свете. Он позволил себе наглость — обхватить друга за талию, притягивая ещё ближе, чувствуя тепло его тела. Джеймс только мягко рассмеялся, хлопая его по спине, не видя, как Сириус судорожно сглотнул, пытаясь подавить желание просто никогда не отпускать. — Пс-с, Бродяга! Давай, сваливаем, — шепот Джеймса обжег ухо. Сириус оторвался от его груди. Джеймс в одной руке умудрился удержать свою мантию-невидимку и бутылку огневиски. Его глаза лихорадочно блестели. Сириус не спрашивал «куда». Никогда. Ему было плевать. Даже если Джеймс скажет сейчас: «Прыгаем с башни», Сириус только уточнит, нужно ли делать сальто. — Веди, Сохатый, — ухмыльнулся Сириус, чувствуя, как алкоголь приятно туманит мозг, делая все вокруг ярче и проще. У выхода из гостиной они нырнули под мантию. В тесном пространстве под тканью стало невыносимо жарко. Пьяный Джеймс всегда значило слишком тактильный Джеймс. Вот и сейчас, он обнял его сзади за талию, уютно вместив подбородок на его плечо, и просто вел, пока Сириус медленно умирал внутри, каждый раз ощущая горячее дыхание на своей шее. Они пробирались по коридорам, замирая каждый раз, когда вдалеке слышались шаги Филча. Джеймс хихикал, тихо, почти беззвучно, глубже утыкаясь в шею Сириуса, чтобы не выдать их. Каждый такой смешок отзывался в животе Блэка маленьким взрывом. Когда они наконец выбрались на обдуваемую всеми ветрами Астрономическую башню, Сириус жадно глотнул холодного ночного воздуха. — Свобода! — Джеймс раскинул руки, сбрасывая мантию на каменный пол. Он подошел к самому краю, опасно перегибаясь через парапет. — Слышишь, Хогвартс?! Мы тебя поимели! — Отойди от края, придурок, — Сириус потянул его за воротник обратно. — Ты мне нужен живым, хотя бы до завтра. Они уселись на холодное камни, привалившись спинами к стене. Сириус достал помятую пачку сигарет, поджигая кончик палочкой. Огонек высветил его лицо: острые скулы, темные круги под глазами, и новую татуировку на ключице, которая узорами уходила под воротник. Джеймс смотрел на него, не отрываясь, тяжело, расфокусированно, и непривычно мягко. — Ты такой красивый, Бродяга, — вдруг выдал Джеймс. Его голос был вязким. — Серьезно, будь я девчонкой, то ухлестывал бы за тобой сутками. Самый крутой парень, которого я когда-либо встречал. Сириус поперхнулся дымом, закашлялся, повернув голову. Джеймс сидел совсем рядом, коленом касаясь его бедра. «Будь я девчонкой»… Ну как же… — Пьяный ты, Поттер, — выдавил Сириус, пытаясь скрыть, как бешено забилось сердце. — Совсем берега попутал. — Не-а, — Джеймс упрямо мотнул головой и, неожиданно подавшись вперед, уткнулся лбом в шею Сириуса. Прямо там, где билась жилка. — Я просто так рад, что ты сбежал от своих. Что ты здесь. Со мной. Джеймс был в том стоянии, когда становился очень податливым, огромным и теплым щенком. Он нуждался в тактильности, в подтверждении того, что мир все еще стоит на месте. Сириус замер. Он знал, что завтра Джеймс, скорее всего, спишет все на огневиски и вообще ничего не вспомнит. Но сейчас… он мог себе позволить чуть больше. Сириус медленно опустил руку на затылок Джеймса, пальцами зарылся в непослушных волосах, как делала это всегда без повода. — Я никуда не уйду, Джейми. Никогда. Джеймс издал какой-то неопределенный звук, похожий на мурлыканье, и придвинулся еще ближе, буквально забираясь к Сириусу в объятия. Он обхватил его руками за талию, пряча лицо у него на груди. — Сири… — пробормотал Джеймс в рубашку. — Ты пахнешь домом. Хорошо пахнешь. Сириус закрыл глаза, прислонившись затылком к холодной стене башни. Это была его личная пытка и его величайшая награда. Он чувствовал жар тела Джеймса, чувствовал, как тот доверчиво расслабляется в его руках. В этом жесте не было ничего от того «братства», о котором они говорили. Это было что-то интимное, хрупкое и их личное. Сириус осмелел. Он коснулся губами макушки Джеймса. Совсем легко. Почти невесомо. — Я люблю тебя, Сохатый, — прошептал он в ночную пустоту. — Так сильно, что это меня когда-нибудь прикончит. Джеймс резко отстранился, и Сириусу на мгновение показалось, что он все испортил. Что сейчас наступит та самая ледяная тишина, которая разрушит все. Но Джеймс Поттер не умел молчать. Он вскинул голову и заливисто, почти до икоты, рассмеялся. Этот смех эхом отразился от каменных стен башни, взлетая к самым звездам. — О-о-о, Бродяга! — Джеймс схватил лицо Сириуса своими широкими, горячими ладонями. Его очки окончательно сползли, но он, кажется, этого не замечал. — Ты лучший! Слышишь? Самый лучший человек в этом мире! И прежде чем Сириус успел моргнуть, Джеймс с шумом, по-детски громко чмокнул его в щеку, прямо возле уха. От него пахло перебродившим сахаром и ночным ветром. — Я тебя тоже люблю, Сири! Слышишь? Больше всех на свете! — Джеймс встряхнул его, глядя прямо в глаза с той обезоруживающей честностью, которая была только у него. Для него это было «просто». Любить друга — просто. Любить весь мир — просто. Он не видел бездны, в которую в этот момент падал Сириус. Для Сириуса этот поцелуй в щеку ощущался как клеймо. Как будто кожа там вспыхнула и начала плавиться. Он выдавил из себя улыбку, которая наверняка выглядела как судорога. — Поттер, ты невыносим, когда напьешься, — прохрипел Сириус. — Я никогда не пьянею! — Джеймс вскочил на ноги, едва не запутавшись в мантии-невидимке. — Все, решено. Идем! — Куда? Сейчас три часа ночи, Сохатый. — В ванну старост! — Джеймс уже тянул его за руку, заставляя подняться. — Лунатик говорит, там новые краны с пеной, которая пахнет как тропический лес. Мне жизненно необходимо туда, Бродяга. Прямо сейчас. Сириус покорно поплелся за ним. Он бы пошел за ним в ад, если бы Джеймс сказал, что там отличные шезлонги. Они прокрались на четвертый этаж. В ванной старост было тихо и пахло дорогим мылом. Джеймс, не дожидаясь, пока наполнится огромный бассейн, начал сбрасывать с себя одежду. Он делал это с той естественной легкостью человека, который никогда не стыдился своего тела. — Прыгай, Сири! — Джеймс уже стоял на краю, голый и лохматый, подсвеченный светильниками. Сириус гулко сглотнул. Хотелось просто зажмуриться и провалиться сквозь землю. Потому что он никогда не забудет этой картины перед собой. Не забудет смуглую кожу, которая сверкает бронзой в приглушенном свете. Не забудет это подкачанное и натренированное тело ловца. Не забудет глаза цвета дубовой коры и эти черные вихры. Сириус раздевался медленно. Тело было самой настоящей картой: шрамы перемежались с собственными татуировками. Черные линии, рисунки, руны на его бледной коже выглядели слишком ярко и почти неестественно. Джеймс обернулся и на секунду замер, глядя на друга. — Красиво, — тихо сказал он рассматривая татуировки, кивнул на свежий рисунок. — Бродяга, прям целое произведение искусства. Ты точно художник! Сириус ничего не ответил. Он вошел в воду, которая была обжигающе горячей. Джеймс тут же нырнул, поднимая тучу разноцветных пузырей. Они плавали в этом огромном бассейне, окутанные паром. Джеймс дурачился, пускал струи воды из кранов-русалок и смеялся, когда пена налипала ему на голову, создавая нелепую белую корону. Сириус просто наблюдал. Он откинулся на бортик, позволяя горячей воде расслабить мышцы. — Эй, — Джеймс подплыл ближе, опираясь ладонями о бортик по обе стороны от Сириуса. — Мы ведь всегда будем такими, да? Вода стекала по его лицу, капли дрожали на ресницах. В этом полумраке, среди пара, Джеймс казался каким-то неземным существом. Божеством, которое по ошибке забрело в школу чародейства. — Какими? — шепотом спросил Сириус. — Свободными, — Джеймс шлепнул ладонью по воде. — Непобедимыми. Я не хочу взрослеть, если это значит, что мы перестанем так делать. Сбегать по ночам. Курить на крышах. Плавать в ванне старост. Сириус посмотрел на свои руки под водой. Татуировки казались там живыми. — Мы повзрослеем, Джеймс. Это неизбежно. — Но мы не изменимся, — упрямо отрезал Джеймс. Он вдруг протянул руку и накрыл ладонь Сириуса своей под водой. — Обещай мне. Что бы ни случилось там, снаружи… здесь ничего не изменится. Сириус почувствовал, как горло перехватило. Он знал, что Джеймс лжет сам себе. Он знал, что мир уже трещит по швам. Но глядя в эти карие глаза, он не мог сказать «нет». — Обещаю, Сохатый. Только мы. До самого конца. Джеймс улыбнулся — своей самой яркой, самой солнечной улыбкой, от которой у Сириуса внутри все выгорало дотла. Пар в ванной старост стал таким густым, что очертания комнаты расплылись, оставляя их в маленьком, жарком мареве. Вода, переливающаяся всеми цветами радуги, глушила звуки. Джеймс перестал смеяться. Он затих, и его дыхание, тяжелое и горячее, теперь щекотало кожу Сириуса. В его карих глазах, затуманенных алкоголем, больше не было той детской веселости. В них был огонь — тот самый, который мог сжечь дотла. Джеймс всегда брал то, что хотел. Весь мир принадлежал ему по праву рождения. Он первым нарушил дистанцию. Его мокрая, горячая ладонь скользнула по борту бассейна и накрыла шею Сириуса, пальцы зарылись в мокрые волосы, с силой притягивая его к себе. — Бродяга… — выдохнул Джеймс прямо в его губы. И Сириус мог бы отстраниться. Он должен был. Голос разума, который всегда звучал как ворчание Ремуса, кричал ему, что завтра Джеймс проснется с раскалывающейся головой и ничего не вспомнит. Или, что еще хуже, вспомнит — и их дружбе придет конец. Но Джеймс прижался к нему всем телом под водой, и Сириус почувствовал, как рушатся последние бастионы его воли. Когда губы Джеймса со вкусом огневиски, табака и жара, накрыли его собственные, Сириус просто перестал дышать. Перестал существовать. Это не тот нежный поцелуй, о котором пишут в романах для девочек. Джеймс целовал его так же, как летал — на предельной скорости, отчаянно, захватывая территорию. Его зубы коснулись нижней губы Сириуса, его руки блуждали по татуированной груди, словно он пытался прочесть каждый знак на коже друга. Сириус ответил на поцелуй с такой силой, что в легких стало не хватать воздуха. Он вцепился в плечи Джеймса, его ногти впились в смуглую кожу. Он тонул. Но это была самая лучшая смерть, которую он мог себе представить. — Пожалуйста, — прошептал Сириус в губы Джеймсу, когда тот на секунду отстранился, чтобы вдохнуть. — Пожалуйста, Джейми… Ему хотелось молиться всем богам, в которых он не верил, чтобы это мгновение растянулось в вечность. Чтобы солнце никогда не взошло. Чтобы Лили Эванс никогда не вошла в эту жизнь. Чтобы война замерла на пороге. Джеймс подался вперед, увлекая Сириуса глубже в воду. Его прикосновения были повсюду — жадные, властные. Он метил Сириуса, как свою собственность, не осознавая, что тот и так принадлежал ему до последней капли крови. Всплески воды, тяжелое дыхание и запах цветочной пены. Сириус закрыл глаза, чувствуя, как его сердце колотится о ребра Джеймса. Он знал, что совершает самую большую ошибку в жизни. Он знал, что этот момент станет его личным адом, когда он будет раз за разом прокручивать его в памяти, сидя в одиночестве в темноте. Знал, что она наступит. Джеймс уткнулся лицом в плечо Сириуса, прямо над свежей татуировкой созвездия Пса, и глухо застонал. Сириус обнял его так крепко, словно пытался слиться с ним, стать одной плотью, чтобы никто и никогда не смог их разделить. — Бродяга… — прошептал Джеймс, и в его голосе проскользнула странная, пугающая неуверенность. — Эванс… она ведь не просто так меня отшивает, да? Может, я… я что-то делаю не так? Сириус почувствовал, как сердце пропустило удар. Вот оно. Даже здесь, в их интимном полумраке, имя Лили висело между ними, как острое лезвие. — Ты слишком много думаешь о ней, Сохатый, — выдавил Сириус, пытаясь отстраниться, но пальцы Джеймса сжались крепче. — Я просто хочу понять, — Джеймс облизнул губы, и его взгляд, мутный и расфокусированный, снова опустился на губы Сириуса. — Каково это. Ну, знаешь… по-настоящему. Без этих дурацких шуток, подколов. Это было просто любопытство. Пьяное, эгоистичное любопытство парня, который привык получать ответы на все вопросы. Джеймс хотел «попрактиковаться», и кто, как не его верный Бродяга, мог помочь ему в этом? Кто поймет, кто не осудит, кто всегда прикроет спину? Сириус всё понял в ту же секунду. Внутри него что-то с тихим звоном рассыпалось — окончательно и бесповоротно. Он видел, как Джеймс смотрит на него, но знал, что за его очками мелькает образ рыжих волос и зеленых глаз. «Я для него просто дублер», — пронеслось в голове. И в этот момент в Сириусе проснулась та самая Блэковская натура — ядовитая, отчаянная. Если Джеймс хочет поиграть — они поиграют. Если это единственный способ почувствовать его вкус, Сириус примет все условия. Он позволит себе сгореть, лишь бы коснуться пламени. — Хочешь узнать? — голос Сириуса стал низким, почти чужим. — Тогда не нужно спрашивать. Просто возьми. Джеймс не заставил себя ждать. Он подался вперед, ткнувшись губами в губы Сириуса. Это было так больно, что Сириус едва не закричал. Но он не позволил себе этой слабости. Он перехватил инициативу. Запустил руки в мокрые волосы Джеймса, притягивая его к себе с силой, в которой было больше ярости, чем нежности. Он целовал его так, словно пытался выпить душу, словно хотел оставить на его языке свой горький, табачный привкус навсегда. Чтобы никакая Эванс никогда не смогла его стереть. Джеймс издал приглушенный звук, то ли удивления, то ли удовольствия, и его руки начали блуждать по телу Сириуса. Он учился. Он запоминал изгибы, реакции, тяжесть чужого тела. Он репетировал свое будущее на человеке, который любил его до безумия. А Сириус… просто закрыл глаза. В этом пьяном хаосе, среди пены и пара, он позволил себе поверить в ложь. Он представлял, что эти жадные руки ищут именно его. Что это мычание в его губы — признание в любви именно ему. Он играл в эту игру через невыносимую боль, наслаждаясь каждым мгновением этой фальшивой близости. Каждое движение Джеймса было как удар ножом, но Сириус только подставлял грудь под клинок. Это была его единственная возможность. Его единственная ночь. — Ты… ты хороший учитель, Сири, — выдохнул Джеймс в шею Сириуса, его зубы легонько прикусили кожу прямо над ключицей. «Учитель». Сириус закусил губу до крови, чтобы не разрыдаться. Он чувствовал, как Джеймс медленно расслабляется, его движения становятся ленивыми, алкоголь берет свое. Сириус сам вручил ему оружие, которым Джеймс его и прикончит. В воздухе висела тяжелая, влажная тишина, прерываемая только судорожным дыханием. Алкоголь выжег все предохранители. Джеймс смотрел на Сириуса — зрачки расширены настолько, что каряя радужка превратилась в тонкое кольцо, руки дрожали, сжимая плечи друга. — Бродяга… — прохрипел Джеймс. — Покажи, как это бывает, когда… когда все по-настоящему. Сириус чувствовал, как внутри него кричит всё человеческое, но он заглушил этот крик. Он сам шагнул в это пламя. — Это просто игра, Сохатый, — шептал Сириус, и его голос был как шелк, скрывающий лезвие. — Просто эксперимент. Расслабься. Он лгал. Он лгал так самозабвенно, что почти верил сам. Сириус схватил Джеймса за предплечья и потянул на себя, увлекая к широким мраморным ступеням, выступающим из воды. Джеймс послушно шел за ним, ведомый пьяным доверием и темным любопытством. Сириус усадил его на верхнюю ступень и Джеймс откинулся назад, опираясь локтями о мокрый камень, его грудь тяжело вздымалась, капли воды блестели на коже, как расплавленное золото. Сириус опустился перед ним на колени — в позе абсолютного подчинения и абсолютной власти одновременно. — Доверься мне, — выдохнул Сириус, глядя Джеймсу прямо в глаза. — Просто закрой глаза и представь её. Это была самая жестокая фраза, которую он мог произнести. Представь её. Позволь мне быть ее тенью, лишь бы ты не оттолкнул меня. Сириус протянул руки. Его пальцы, покрытые чернильными знаками, скользнули по бедрам Джеймса. Кожа была обжигающей. Джеймс вздрогнул, его глаза закатились, а из горла вырвался низкий, гортанный звук. — Сири… — выдохнул он, и в этом стоне было столько нефильтрованного удовольствия, что у Сириуса помутилось в голове. Сириус целовал и запоминал. Целовал подкачанную грудь, рельефный живот, спускался ниже к бедрам. Хотелось просто уткнуться носом и заорать что есть мощи. Ну или разрыдаться, но Сириус просто не мог себе позволить плакать. Он продолжал эту игру, иллюзию для Джеймса. Пока Поттер представлял между своих ног рыжие волосы, Сириус молча умирал. Но в то же время это было самым желанным в его жизни — почувствовать вкус. Наполовину вставший член лег в его руку идеально. Он коснулся головки губами, оставляя поцелуй. Слизал капельку естественной смазки и вобрал в себя полностью горячую и твердеющую плоть. Восторг взрывался в голове фейерверками. Яркие вспышки бились за закрытыми веками, пока в уголках глаз скапливалась влага. Он вкладывался в каждое прикосновение, в каждое движение языка и губ, всю ту многолетнюю боль, все то отчаяние, которое копилось в нем с самой первой встречи. Он глубоко брал его в себя, молился ему, словно Джеймс был его личным алтарем. Хотел оставить запах на этом тебе, оставить невидимые следы. Джеймс подавался навстречу, его пальцы впились в волосы Сириуса, сжимая их до боли, притягивая ближе. Он не понимал, что делает. Для него это был трип, вызванный огневиски и моментом. Но для Сириуса, стоявшего на коленях в остывающей воде, это была настоящая исповедь. Сириус не то простонал, не то замычал, пуская вибрацию по горячей и твердой плоти. Джеймс тут же отозвался новым стоном и шумным дыхание. Он видел, как лицо Джеймса исказилось в экстазе, как его голова откинулась назад, подставляя горло под свет ламп. В этот миг Сириус почувствовал себя Богом — он владел Солнцем Гриффиндора. Он держал его жизнь в своих руках. Он хотел, чтобы хотя бы на секунду Джеймс видел его. Не призрак рыжеволосой девушки, а Сириуса Блэка, который умирал у его ног. Каждое его движение было выверено годами тайного обожания. Он знал тело Джеймса лучше, чем свое. Он знал, где кожа чувствительнее всего, где легкое касание заставляет Сохатого выгибаться дугой. Сириус вкладывал в этот акт всю свою безнадежность. Он брал этот момент жадно, как умирающий берет последний глоток воздуха. — О боги… — Джеймс задыхался, его бедра судорожно дернулись. Сириус не отвечал. Он не мог. Его горло перехватило от осознания, что каждое проявление его любви, каждый стон, который он вырывал из груди Джеймса, Сохатый мысленно переадресовывал другой. Сириус ощущал вкус его экстаза на своем языке, чувствовал, как Джеймс плавится под его руками, и это было высшим наслаждением и самой страшной пыткой одновременно. Он был здесь. Он касался его. Он владел им в эту секунду. Но Джеймс был в миллионах миль отсюда, в своих фантазиях, где он целует Лили, где он любит Лили, где Лили — это весь его мир. Сириус поднял руку и накрыл ладонью глаза Джеймса, не в силах больше видеть этот затуманенный, «не-для-него» взгляд. — Молчи, — выдохнул Сириус в его живот, на секунду отстраняясь и выпуская его из рта. — Просто молчи. Оргазм подступал незамедлительно. Джеймс весь напрягся, бормоча что-то нечленораздельное, что Сириус распознал как «Лили». Он содрогнулся всем телом, пальцами до боли впиваясь в плечи Сириуса. Кончил ярко, со вспышками в глазах, пока Блэк впитывал в себя все до последней капли. А затем наступила тишина. Оглушительная, вакуумная тишина ванной старост. Сириус все еще стоял на коленях, его пальцы судорожно сжимали мокрый мрамор, костяшки побелели. Он чувствовал, как его собственное тело предательски горит, требуя разрядки, требуя того же огня, который он только что подарил Джеймсу. Джеймс, все еще откинутый назад, медленно открыл глаза. Его взгляд был плывущим, веки отяжелели от алкоголя и нахлынувшего удовольствия. Он посмотрел на макушку Сириуса, на его вздрагивающие плечи. — Бродяга… — голос Джеймса был низким, тягучим, как мед. — Ты чего? Ты… ты тоже, да? Сириус зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные пятна. Он не смел просить. Он не смел даже поднять голову. Как он мог признаться, что этот «эксперимент» для него — вопрос жизни и смерти? — Все нормально, — прохрипел Сириус, пытаясь встать. — Иди спать. Я сам… Но Джеймс, движимый той самой пьяной щедростью и безрассудством, которое Сириус в нем так любил и ненавидел, вдруг подался вперед. Его горячая рука перехватила запястье, не давая ему уйти. — Эй, нет. Мы же… мы же братья, Сири. Мы все делим пополам. Эти слова были как удар под дых. Братья. Сириус почувствовал, как на языке выступила кровь — он слишком сильно прикусил губу. Джеймс, не выпуская его руки, потянул Сириуса на себя, заставляя его подняться с колен и буквально оседлать его бедра. Между ними не было и дюйма пространства. Кожа к коже. Жар к жару. Джеймс неумело, но настойчиво накрыл своей ладонью его пах. Сириус издал звук, похожий на всхлип, и его голова упала на плечо Джеймса. — Посмотри на меня, Бродяга, — пробормотал Джеймс, его губы задели ухо Сириуса. — Я… я помогу. Я же вижу, как тебе… И он начал двигаться. Ритмично, уверенно, перенося на Сириуса ту же страсть, которой он только что научился. Но в его движениях не было той глубины, той сакральности, которую вкладывал Сириус. Для Джеймса это было продолжением игры. Веселым, запретным приключением под градусом. — Ты молодец, Сири — шептал Джеймс, и в его голосе слышался азарт. — Это круто, правда? Ты лучший, которого можно пожелать… Сириус задыхался. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Джеймса, вдыхая его запах — его личный наркотик. Он чувствовал, как рука Джеймса ведет его к краю, и это было божественно. Но каждое слово Джеймса о Лили — вонзалось в него раскаленными иглами. Он умирал в руках человека, которого любил, пока тот планировал свою жизнь с другой. — Джеймс… пожалуйста… — Сириус не знал, о чем просит. Чтобы он замолчал? Чтобы он никогда не отпускал? Чтобы убил его прямо здесь, чтобы не пришлось доживать до завтра? Марево накрыло их окончательно. Сириус перестал сопротивляться. Он позволил себе эту иллюзию. Он вцепился в плечи Джеймса, его пальцы царапали смуглую кожу. Он представлял, что это признание. Что это их общая клятва. Сириус, ведомый чувствами продолжал медленно умирать. Блэковская натура продолжала игру. — Ты просил по-настоящему, Джейми, — прошептал Сириус ему на ухо. Так соблазнительно, с хрипотцой, как только мог. Джеймс медленно кивнул, завороженный. Сириус видел, что Сохатый уже опять готов, его тело отзывалось на близость с животной прямотой. — Тогда смотри, — прошептал Сириус. Он завел собственную руку себе за спину, касаясь себя, лаская, подготавливая. Сириус чувствовал, как его лицо горит от стыда и желания одновременно. Он заставил Джеймса коснуться его, — Запоминай, Джейми, — Сириус закусил губу, когда уже три собственных пальца медленно растягивали тугие стенки.— Ты должен быть терпеливым. Ты должен чувствовать её… как чувствуешь меня сейчас. Джеймс смотрел на это с расширенными зрачками. Он видел, как Сириус выгибается, как его голова откидывается назад, открывая беззащитное горло. Сохатый начал понимать правила. Его движения стали более уверенными, в них проснулся тот самый азарт, который всегда вел его на поле для Квиддича. — Вот так? — прошептал Джеймс, и его голос стал ниже. Он перехватил инициативу, его рука теперь двигалась сама, исследуя, изучая. Сириус задыхался. Он сам подготовил почву для собственного падения. Когда он почувствовал, что больше не может ждать, он приподнялся на коленях, удерживая равновесие, и медленно, мучительно сел обратно, принимая Джеймса в себя. Звук, вырвавшийся из груди Сириуса, был полон такой боли и такого наслаждения, что Джеймс вздрогнул. — Боги… — Джеймс вцепился в его плечи, его ногти вошли в кожу. — Это… это так… — Двигайся, — приказал Сириус, и слезы наконец брызнули из его глаз, смешиваясь с каплями пота. — Пойми, каково это — быть единым целым. Пойми, чтобы ты мог дать ей это завтра… через год… всегда. Сириус сам задавал ритм. Он двигался на бедрах Джеймса, чувствуя каждое его содрогание. Он терял голову, он тонул туда, где не было войны, не было Лили, не было завтрашнего дня. Был только Джеймс — его Солнце, его Огонь, его Погибель. Джеймс смотрел на него не отрываясь, жадно. В этом пьяном угаре он видел в Сириусе идеал. Он учился любить на самом преданном существе в мире. — Сири… ты такой… — Джеймс сорвался на хрип, его движения стали быстрыми, рваными. Он больше не репетировал. Он жил этим моментом, отдаваясь ему целиком, захваченный той силой, которую Сириус в нем пробудил. Сириус вцепился в его шею, пряча лицо в изгибе плеча. Он чувствовал, как внутри него всё выгорает. Он знал, что этот момент — высшая точка его жизни. Всё, что будет после — лишь долгое, серое угасание. В голове набатом билось: Люблю. Люблю. Люблю. Сириус содрогался в крепких руках. Чувствовал горячую и твердую плоть в себе и это было несравнимо ни с чем на свете. Он любил так, что готов был умереть, прямо сейчас, в этом удовольствии. Оргазм подступал, и это значило то, что все прекратится. Но он не мог контролировать ни себя, ни Джеймса. Он просто поддался навстречу этому ошеломляющему чувству. Возбуждение было слишком сильным, за гранью реального. Сириус задрожал всем телом, со стоном впился зубами в плечо Джеймса, чтобы не выдать своего отчаяния. Он содрогался на его руках, чувствуя, как сердце разбивается на миллионы осколков, каждый из которых шептал «Люблю». Джеймс обхватил его, прижимая к себе, их мокрые тела слились в одно. Он тяжело дышал, его лоб уперся в плечо Сириуса. Со стоном изливаясь глубоко внутрь, пока горячие стенки продолжали сжимать его, продлевая это удовольствие. — Теперь я знаю, — пробормотал Джеймс спустя вечность. Его голос был сонным, бесконечно далеким. — Ты… ты правда лучший… Он не договорил. Сон и алкоголь окончательно взяли верх. Его руки ослабли, соскальзывая с талии Сириуса. Джеймс заснул прямо так, на ступенях, с легкой, почти счастливой улыбкой на губах. Сириус остался сидеть на его бедрах, не в силах пошевелиться. Его тело ныло, а душа была выжжена до костей. Он посмотрел на Джеймса — на человека, который только что использовал его любовь как учебное пособие… — Ты сможешь, Сохатый, — прошептал Сириус, касаясь своими губами его спящих глаз. — Ты дашь ей всё, чему я тебя научил. А я… просто буду рядом. Он осторожно сполз с его колен, едва не упав от слабости. Вода в бассейне стала совсем холодной. Сириус оделся, глядя на свое отражение в зеркале: глаза были красными, а на шее и плечах расцветали пятна — следы рук Джеймса. Он знал, что наутро Джеймс будет смотреть на Лили и ничего не помнить об этой ночи. Потому что Сириус Блэк свел все улики. Он уничтожал и избавлялся от всего, что было в этой ванной. Оставил только следы на себе и воспоминания, которые будет хранить всю жизнь, как нечто сокровенное, самое тайное, желанное и ценное. В ту ночь Сириус Блэк понял, что такое истинная тьма. Это когда ты отдаешь всё самое чистое, что в тебе есть, чтобы тот, кого ты любишь, был счастлив с другим.

***

Октябрь седьмого курса пах тыквенным пирогом и переменами. Джеймс больше не взъерошивал волосы каждые пять минут, чтобы казаться круче. Он стал спокойнее. В его походке появилась уверенность мужчины, который точно знает, чего хочет. Сириус видел это лучше всех. Он видел, как Джеймс смотрит на Лили за завтраком: не с тем глупым обожанием щенка, а с тяжелым, властным обещанием. И Лили, всегда такая неприступная, начала оттаивать. — Она сказала «да», Бродяга! — Джеймс ворвался в спальню, буквально светясь изнутри. Он схватил Сириуса за плечи и начал трясти его, как безумный. — Слышишь? Мы идем в Хогсмид в субботу! По-настоящему! Сириус заставил свои губы растянуться в самую широкую и фальшивую улыбку в истории Гриффиндора. — Ну наконец-то, Сохатый! Я думал, я поседею раньше, чем ты ее уговоришь. Джеймс рассмеялся и вдруг притянул Сириуса к себе, крепко обнимая. От него пахло свежим ветром и тем самым теплом, которое Сириус до сих пор чувствовал своей кожей каждую ночь перед сном. — Знаешь… — Джеймс чуть отстранился, его глаза за стеклами очков блестели. — Ты был прав. Ты всегда прав!. Я как будто перестал бояться. Сири. Ты настоящий друг. Сириус почувствовал, как внутри него что-то с тихим хрустом окончательно рассыпалось. Джеймс не вспомнил тогда на утро. И не помнил до сих пор, будто к нему применили Обливиэйт. — Обращайся, Сохатый, — легко ответил Сириус, хлопая его по спине. — Для того и нужны друзья. В ту субботу Сириус сидел на подоконнике в пустой гостиной и курил одну за другой, глядя, как две фигурки — высокая и поменьше — идут по заснеженной тропинке к воротам. Он видел, как Джеймс приобнял Лили за талию, и как она — впервые — не отстранилась, а прижалась к нему. Сириус коснулся своей ладонью предплечья, где под рукавом рубашки скрывалась татуировка, нанесенная в ту самую ночь. Он знал: то, что сейчас чувствует Лили — его рук дело. Он сам выковал это счастье. И теперь ему оставалось только смотреть, как оно от него уплывает.

***

День свадьбы был ослепительно солнечным. Всё вокруг было пропитано белым: цветы, скатерти, платье Лили. Сириус в своем лучшем костюме стоял в маленькой комнате за церковью, помогая Джеймсу справиться с запонками. Руки Джеймса дрожали. Он выглядел до нелепого счастливым и напуганным одновременно. — Бродяга, я… я не верю, что это происходит, — прошептал Джеймс, глядя в зеркало. — Я так её люблю. Кажется, если я сейчас выйду туда, я просто превращусь в горстку пепла. — Соберись, Поттер, — Сириус подошел сзади и начал поправлять воротник его рубашки. Его пальцы коснулись шеи Джеймса, там, где когда-то, в душном пару ванной, Сириус оставлял свои поцелуи. Сейчас эта кожа была чистой, готовой для клятв другой женщине. Сириус задержал руку на мгновение дольше, чем позволяли приличия. Всего на секунду. Джеймс накрыл его ладонь своей и коротко сжал. — Спасибо, что ты здесь, Сири. Без тебя бы ничего этого не было. Вообще ничего. «Ты даже не представляешь, насколько ты прав», — подумал Сириус, глядя на их отражение. В зеркале они всё еще выглядели как те двое мальчишек с крыши астрономической башни, но Сириус знал: это иллюзия. Между ними теперь стояла Лили, стояла война, стояло будущее, в котором Сириусу не было места. Когда Лили пошла к алтарю, Сириус стоял по правую руку от Джеймса. Он видел, как расширились зрачки Сохатого, как он весь подался вперед, точно так же, как тогда на мраморных ступенях. Но теперь этот взгляд был трезвым, осознанным и полным такого обожания, которое Сириус никогда не смог бы у него вызвать. Во время обмена кольцами Сириус смотрел на затылок Джеймса. Он вспоминал вкус его кожи, запах мыльной пены и отчаянный шепот. Джеймс больше не смотрел на него. Он смотрел на Лили. — Объявляю вас мужем и женой, — произнес священник. Аплодисменты ударили по ушам Сириуса физической болью. Он улыбался. Он хлопал громче всех. Он поднял первый тост за «самую прекрасную пару, которую видел мир». Вечером, когда начались танцы, Сириус вышел в сад. Он сел на траву, расслабил галстук и закурил. Из шатра доносился смех Джеймса — чистый, звонкий. Сириус посмотрел на свои руки. Они были пустыми. Всё, что он умел, всё, что он чувствовал, он вложил в Джеймса. Он научил его быть любовником, научил его быть нежным, научил его отдаваться целиком. И Джеймс пользовался этим блестяще. — Будь счастлив, Сохатый, — прошептал Сириус в темноту, выпуская дым. — Ты даже не знаешь, какую цену я за это заплатил. Но я бы заплатил её снова. Он был его лучшим другом. Его шафером. Его первым учителем. И его вечным, одиноким зрителем.

***

Война наступала им на пятки. Новости о смертях приходили каждое утро с совиной почтой. Но за стенами Годриковой Впадины, в небольшом доме, запечатанном заклинаниями, время словно остановилось. Когда Джеймс объявил, что Лили беременна, Сириус сначала замер. Он все ещё хранил и помнил вкус губ Джеймса, помнил жар их тел в ванной старост, и на секунду ему показалось, что эта новость — окончательный приговор его прошлому. Но когда он увидел лицо Джеймса — испуганное, гордое и светящееся таким безумным счастьем, — Сириус просто подошел и обнял его. На этот раз это было объятие брата. Без подтекста. Только чистая, до звона в ушах, преданность. — Я буду рядом, Сохатый. Слышишь? Что бы ни случилось. И он был рядом. Весь 1980-й и 1981-й годы Сириус жил ради этого дома.

***

Июль выдался жарким. Когда Лили родила, Джеймс выскочил на порог дома, где его ждал Сириус. Поттер выглядел так, будто он только что прошел через ад и вернулся победителем. Его мантия была помята, очки перекошены. — Мальчик, Сири… — выдохнул Джеймс, хватаясь за косяк. — У меня сын! Сириус почувствовал, как в груди разливается тепло, какого он не знал никогда. Он вошел в комнату и увидел крошечный сверток на руках у Лили. Лили выглядела бледной, но совершенно прекрасной. Она улыбнулась Сириусу — той самой понимающей улыбкой, от которой у него всегда щемило сердце. Иногда ему казалось, что она знала. Знала о его чувствах, но простила его, потому что понимала: Сириус никогда не причинит им зла. — Мы хотим, чтобы ты стал крестным, Бродяга, — тихо сказал Джеймс, кладя руку на плечо Сириуса. — Гарри Поттер. Ему нужен кто-то, кто научит его влипать в неприятности так же профессионально, как мы с тобой. Сириус взял ребенка на руки. Гарри был крошечным, теплым и пах так же, как Джеймс когда-то — чем-то солнечным. Маленькие пальчики вцепились в палец Сириуса. В этот момент он понял: он нашел свой дом. Не в мужчине, не в женщине, а в этой маленькой семье. Его любовь к Джеймсу не исчезла. И не исчезнет никогда.

***

Зима 1980 года была самой счастливой в жизни Сириуса. Дементоры могли бы пытать его вечность, но не смогли бы забрать это воспоминание. Вечер. В камине трещат дрова. Джеймс и Сириус сидят на ковре, наблюдая за тем, как Гарри, которому исполнилось несколько месяцев, пытается ползать. Лили разливает чай, и аромат корицы смешивается с запахом хвои. — Смотри, Сохатый, он уже целится на твою палочку, — смеялся Сириус, подхватывая Гарри и подбрасывая его в воздух. Ребенок заливисто хохотал, и этот смех был самым чистым звуком, который Сириус слышал за всю свою жизнь. Джеймс смотрел на них, откинувшись на диван. В его взгляде больше не было того пьяного любопытства, только безграничный покой. — Ты будешь его любимым дядей, Бродяга. Я уже вижу, как ты будешь покрывать все его прогулы в Хогвартсе. Сириус улыбался. Он чувствовал себя абсолютно на своем месте. Он больше не был «третьим лишним». Он был частью монолита. Он научил Джеймса любить — и теперь он видел результат этой любви каждый день. В ту ночь, когда Лили и Гарри уснули, они с Джеймсом остались одни у камина. Они пили огневиски — совсем немного, просто чтобы согреться. — Знаешь, Сири, — тихо сказал Джеймс, глядя на огонь. — Я иногда вспоминаю нас в школе. Мы были такими придурками. Но я благодарен тебе за всё. Ты всегда вытаскивал меня из темноты. Даже когда я сам не понимал, что я в ней. Сириус сжал стакан. — Я всегда буду вытаскивать тебя, Сохатый. Это моя работа. Джеймс улыбнулся и легонько толкнул его плечом. — До самого конца, Бродяга. — До самого конца. Это был их лучший год. Сириус впервые за всю жизнь не чувствовал боли. Он был нужен. Он был любим. Он был крестным отцом наследника Поттеров. Он подарил Гарри его первую игрушечную метлу и смотрел, как Сохатик носится на ней по гостиной, сбивая вазы, пока Джеймс хохотал, а Лили в шутку ругалась.

***

За неделю до Хэллоуина Сириус уходил из дома, накинув куртку. На пороге стоял Джеймс с Гарри на руках. — Береги себя, Бродяга, — Джеймс подмигнул ему. — Приходи в пятницу, Лили обещала испечь твой любимый пирог. Сириус кивнул, потрепал Гарри по щеке и посмотрел в глаза Джеймсу. В них было столько жизни, столько надежды. — Обязательно приду, Сохатый. Никуда я от вас не денусь.

***

В ту ночь небо над Англией было тяжелым, как могильная плита. Сириус почувствовал это еще до того, как увидел. Глухое, липкое предчувствие, которое заставило его рвануть к убежищу Питера. Когда он вошел в пустую квартиру Хвоста и не увидел там ни следов борьбы, ни самого Питера, в груди Сириуса что-то оборвалось. Тишина была неестественной. Она пахла предательством. — Какая же ты мразь, Питер… — прошептал он, и его голос сорвался. Он не стал ждать. Он вскочил на мотоцикл, и рев мотора заглушил его собственный крик. Ветер бил в лицо, выбивая слезы, но Сириус их не чувствовал. Он гнал так, словно пытался обогнать саму Смерть. «Только бы не это. Пожалуйста, пусть я буду параноиком. Пусть Джеймс посмеется надо мной. Пусть назовет меня истеричкой», — билось в его голове в такт пульсу. Когда он влетел в Годрикову Впадину, мир замедлился. Он увидел дом еще издалека. Точнее то, что от него осталось. Верхний этаж был разворочен, словно изнутри взорвалось само солнце. Из разбитых окон шел ленивый, сизый дым. Сириус бросил мотоцикл прямо посреди дороги. Он не бежал — он спотыкался, его ноги стали ватными. — Джеймс! — крикнул он, но звук застрял в горле, превратившись в хрип. Тишина. Самая страшная тишина в его жизни. В этом доме всегда кто-то смеялся. Всегда плакал Гарри, или гремела кастрюлями Лили, или Джеймс напевал какую-то дурацкую магловскую песню. Сейчас дом молчал. Сириус переступил через выбитую дверь. Запах гари и магии, острой, едкой, ударил в нос. Он увидел его сразу. В прихожей, у подножия лестницы. Джеймс лежал на спине. Его руки были раскинуты, словно он пытался преградить путь всей своей плотью. Очки слетели и валялись рядом, одно стекло треснуло, отражая свет луны. Его глаза… те самые карие глаза, которые всегда светились жизнью, теперь смотрели в потолок. Пустые. Остекленевшие. Сириус рухнул на колени рядом с ним. — Сохатый? — прошептал он. — Эй, вставай. Это не смешно. Хватит. Он протянул дрожащую руку и коснулся щеки Джеймса. Холод. Ледяной, окончательный холод, который невозможно было согреть ничем. Сириус схватил его за плечи, начал трясти, словно надеялся вытрясти смерть из этого тела. — Джеймс! Проснись! Дыши, черт тебя дери! — Сириус сорвался на крик, который перешел в скулеж. Он прижался лбом к груди Джеймса, туда, где когда-то, в теплой воде ванной старост, он слушал его бешеное сердцебиение. Теперь там была тишина. Мертвая, неподвижная тишина. Сириус задыхался. Он хватал ртом воздух, но в легких был только пепел. Он вспомнил всё: как учил его целовать, как направлял его руки, как радовался за него на свадьбе. Весь этот путь, вся эта любовь привела сюда — к этому холодному телу на полу. — Ты обещал… — прохрипел Сириус, захлебываясь слезами. — Ты обещал, что мы будем вместе до самого конца. Почему ты ушел один? Почему ты не подождал меня? Он взял безжизненную руку Джеймса и прижал её к своему лицу, орошая её слезами. Он целовал его ладонь, его остывающий лоб. Ему было плевать на на все. В этот момент весь его мир, вся его вселенная лежала здесь, превратившись в прах. Вверху раздался плач. Тонкий, надрывный крик ребенка. Гарри. Сириус поднял голову, его лицо было искажено невыносимой болью. Он должен был пойти наверх. Он должен был проверить Лили. Но он не мог отпустить Джеймса. Он боялся, что если он разожмет руки, Джеймс исчезнет окончательно. В этот момент на пороге возникла огромная тень. Хагрид. Его тяжелые шаги заставили дом содрогнуться. Лесничий замер, увидев Сириуса, качающего на руках тело лучшего друга. — Сириус… — взревел Хагрид, его борода намокла от слез. — Ох, Сириус, сынок… — Он мертв, Хагрид, — Сириус поднял на него пустые, сумасшедшие глаза. — Мой Сохатый мертв. Когда Хагрид попытался забрать Гарри, Сириус сначала хотел убить его. Он хотел вцепиться в каждого, кто посмеет нарушить эту тишину. Но потом… потом пришло ледяное безразличие. Питер. Это всё Питер. Сириус отдал Хагриду мотоцикл. Отдал последнее, что связывало его с жизнью. Он еще раз посмотрел на Джеймса. Тот выглядел так спокойно, словно просто прилег отдохнуть после долгого дня. Сириус потянулся и осторожно поправил его сломанные очки. — Я найду его, Джейми, — прошептал он, и в его голосе больше не было слез. Только холодная, черная бездна. — Я найду его и разорву на куски. А потом я приду к тебе. Обещаю. Он вышел из дома, не оборачиваясь. На его коже, под слоями одежды, жгли татуировки, вечные знаки их общей юности. Теперь они были надгробиями. Сириус Блэк шел по улице Годриковой Впадины, и каждый его шаг отдалял его от тепла. Он шел навстречу Азкабану, навстречу двенадцати годам безумия, где единственным, что будет удерживать его на плаву, станет вкус той самой ночи в ванной старост и ледяное тело Джеймса в прихожей. Он был его первым. Он был его единственным. И теперь он был его личным адом. Джеймс Поттер умер героем. Сириус Блэк остался жить призраком.