Mix-up

      Честно сказать, Илья и подумать не мог, что такое случится. Что такое вообще возможно. А ведь он ещё полагал, что Шейну силёнок и воли не хватит, дабы нагнуть самого Розанова.       Какой позор.

***

      Илья лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и пытался восстановить дыхание, что, к слову, получалось так себе. Спина горела, в пояснице тянуло, и каждое движение отдавалось приятной, но унизительной болью. Он слышал, как за спиной возится Шейн — наверняка этот самодовольный пёс уже ухмыляется во весь свой клыкастый рот, любуясь тем, во что превратил «великого и ужасного» Розанова.       — Воды принести? — голос Холландера звучал подозрительно буднично, без тени насмешки.       — Проваливай, — глухо отозвался Илья в подушку.       Шейн фыркнул. Скрипнула кровать — он всё-таки встал. Илья услышал шаги, звук льющейся воды из мини-бара, и через секунду прохладное стекло ткнулось ему в плечо.       — Пей. А то сознание потеряешь, потом тащи тебя, придурка.       Илья перевернулся на спину — и тут же пожалел об этом. Шейн стоял над ним, абсолютно голый, с самым довольным выражением, какое только можно представить, и протягивал стакан. На его плече красовался свежий укус, а ключицу покрывали алые следы от ногтей.       Илья же выглядел не менее пошло.       Холландер опустил взгляд и, кажется, даже дыхание задержал. Розанов лежал на развороченной постели, раскинув руки, и даже не думал прикрываться. Белые простыни сбились куда-то в ноги, демонстрируя итоги прошедшего бурного утра. На внутренней стороне бёдер — отчётливые отпечатки ладоней, на тазовой кости — багровый синяк, грудь и шея в засосах, а ореолы сосков настолько красные, будто их тёрли наждачной бумагой.       — Любуешься? — хрипло спросил Илья, принимая воду слегка подрагивающими руками.       — А ты неплохо помял меня, Розанов. — Шейн провёл указательным пальцем вдоль царапины на левом предплечье и поморщился, — Хорошо хоть на лице ничего не оставил. Пришлось бы объяснять парням, что это я сам об лёд расшибся.       — Сказал бы, что неудачно упал. Как обычно.       — Ага. Или что это ты меня клюшкой зацепил на тренировке. — усмехнулся и опустился на край кровати, — Слушай, я, конечно, понимаю, что ты сейчас хочешь меня убить, выгнать и забыть случившееся как страшный сон. Но давай сначала кое-что проясним.       Илья сделал глоток, чувствуя, как вода смывает противный металлический привкус с губ. Он смотрел в стену, старательно избегая взгляда Шейна.       — Чего тебе?       — Только что произошло то, о чём ты, судя по твоему лицу, даже думать боялся. Но... — наклонился ближе, понижая голос, — Ты кончил так, что я чуть не оглох.       Илья резко повернул голову, в глазах полыхнула злость:       — Заткнись.       — Не заткнусь. — Шейн вдруг стал серьёзным, и вся его дурашливость исчезла, как не бывало, — Я хочу, чтобы ты понял, Илья. Это не была игра в «давай унизим русского». Я не для того это делал.       — А для чего? — выдохнул Илья, и в этом выдохе смешалось всё: ярость, боль и стыд, который он никак не мог проглотить.       Шейн смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах больше не было того национального самодовольства, которым он по обыкновению бесил Розанова на льду.       — Ты правда не понимаешь? Или делаешь вид?       — Я понимаю только то, что ты вчера увидел какую-то фигню, ничего не спросил, не дал объясниться, а сегодня просто... — горло мгновенно сжалось от претерпеваемого гнева, — Просто взял и выместил на мне всё это. Как будто я тебе чужой. Как будто трёх лет не было.       — Выместил?! — резко подался вперёд; Илья инстинктивно отшатнулся, хотя кровать и так уже упиралась в стену, — Ты хоть представляешь, что я вчера чувствовал? Я шёл мимо этого чёртового бара с парнями, мы просто решили выпить после тренировки, и тут я вижу тебя. Сидишь, празднуешь победу, что само по себе уже действовало на нервы, но ладно. Я хотел пройти мимо, потому что мы не на работе и я могу быть взрослым. А потом появляется она.       — Она просто подсела ко мне! — Илья ожидаемо повысил голос, подражая собеседнику, — Я её первый раз в жизни видел!       — А я, по-твоему, должен был это знать?! — Шейн подскочил с кровати и взволнованно заметался по комнате; обнажённый, разъярённый, с ссадинами на плечах — он сейчас больше походил на дикого зверя, которого загнали в угол, — Я вижу, как какая-то девка вешается тебе на шею, а потом ещё и целует. В губы. А ты даже не отталкиваешь её!       — Я оттолкнул! Как только тебя увидел, сразу оттолкнул! Я хотел подойти, объяснить, но ты просто развернулся и ушёл! Как будто я пустое место! Как будто я тебе никто!       — А что я должен был делать? Подойти и устроить сцену на глазах у всей своей команды? «Извините, пацаны, это мой парень, с которым мы уже три года водим роман, а сейчас его целует какая-то девица, дайте я с ним поговорю»? — Шейн засмеялся, но смех вышел горьким.       Илья молчал, вцепившись пальцами в простыню. Он вдруг увидел ситуацию с другой стороны. Увидел, как это выглядело для Шейна. Ощутил его растерянность, злость и беспомощность.       — А сегодня... — тихо начал он.       — А сегодня мы встретились, — перебил его Шейн и остановился возле панорамного окна, глядя куда-то за линию горизонта, — и ты начал говорить мне какие-то колкости про вчерашнюю игру. А я не выдержал. Потому что мне было плевать на игру. Мне было плевать на всё, кроме того, что я видел. И вместо того, чтобы просто сказать мне правду, ты продолжал этот дурацкий спектакль про «великого Розанова», которому всё поебать.       — Я не знал, что тебе не всё равно. — едва слышно сказал Илья, и в его голосе внезапно проскользнула такая детская, такая неподдельная обида, отчего Шейн вздрогнул, — Откуда мне было знать? Ты просто ушёл. Даже не обернулся. А я остался там, как идиот, с этой девкой. Мы же три года вместе. Ты должен был знать, что я не стану...       — Должен был? — Холландер обернулся и злобно ощерился, — А ты должен был знать, что я не выношу, когда кто-то к тебе прикасается! Ты должен был знать, что у меня крышу сносит от одной мысли, что я могу тебя потерять! Ты должен был знать, Илья, потому что я говорил тебе это тысячу раз!       Илья смотрел на него и чувствовал, как внутри тает тот самый лёд. Трескается, осыпается, являя миру только тепло и что-то очень хрупкое. Он поднялся с кровати, подошёл к Шейну, несмотря на боль в пояснице и дрожь в ногах, и аккуратно положил руки ему на плечи.       — Посмотри на меня, — попросил он шёпотом.       Шейн не двигался, буравя пейзаж за окном свирепым взглядом.       — Шейн. Пожалуйста.       Медленно, словно через силу, Холландер повернул голову. В его глазах отражалось нечто, от чего сердце Ильи наполнялось трепетом.       — Я люблю тебя. — произнёс на выдохе, — Пять лет. И ещё пятьдесят, если повезёт. Я никуда не денусь. Я не променяю тебя ни на кого. Ты — единственный, кого я хочу видеть рядом. И когда ты ушёл вчера, мне было больно. Потому что ты не дал мне шанса объяснить. Потому что ты усомнился во мне.       Шейн гулко сглотнул. Его кадык заметно дёрнулся.       — Я не сомневаюсь в тебе. — почти просипел, — Я сомневаюсь в себе. В том, что я не достаточно хорош для тебя. В том, что ты однажды поймёшь, что можешь найти кого-то лучше. Нормального. С кем не надо прятаться. С кем можно просто жить.       — Дурак. — Илья притянул его к себе и крепко обнял, несмотря на то, что всё тело ныло и молило о сне, — Мне не нужен нормальный. Мне нужен ты. Ты — мой дом, Шейн. Ты — единственное место, где я могу быть собой. И если ты ещё раз посмеешь усомниться в этом, я тебе зад надеру. Во всех смыслах.       Шейн выдохнул настолько шумно, будто всё это время не дышал. А затем обхватил Илью руками, прижал его к себе так сильно, что затрещали рёбра, и уткнулся носом в его плечо.       — Прости. Я не должен был срываться. Не должен был сегодня... — запнулся, — Я просто услышал твои слова про то, что мне не осилить, и у меня в голове помутилось. Я хотел доказать, что могу. Что ты — мой. Хотя, — Шейн неожиданно томно ухмыльнулся и без толики стеснения закончил, — ты и так мой. Всегда был.       — Твой. — согласился Илья, поглаживая его по спине, — И ничей больше.       Шейн чмокнул Розанова в нос, потом в губы — легко, почти невесомо.       — Больно? — он осторожно коснулся пальцами чужой поясницы и виновато опустил глаза.       — Приятно. — честно ответил Илья, — И больно. Ты меня сегодня знатно отделал. Я теперь сидеть не смогу дня три-четыре.       Шейн победоносно хмыкнул, но в тёмно-карих глазах всё ещё читалась вина.       — Знаешь, что меня больше всего удивило? — задумчиво произнёс Илья, клюнув Шейна в висок.       — Что я всё-таки не импотент? — усмехнулся тот.       — Идиот. — Розанов шлёпнул Холландера по заднице, но беззлобно, — Что я не смог вырваться. Я пытался, Шейн. Пару раз, когда ты меня переворачивал. Думал, сейчас покажу этому канадцу, где раки зимуют, а ты даже не шелохнулся. Просто прижал сильнее, и всё.       Шейн замер, а потом на его лице расцвела настолько самоуверенная, надменная улыбка, что Илья тут же пожалел о сказанном.       — Серьёзно? Ты пытался? — Холландер аж пригнулся, чтобы точно видеть чужое лицо и запечатлеть в собственной памяти смущённое выражение Ильи, — И не смог?       — Не смог. — процедил; щёки мгновенно зарделись румянцем, — Но имей в виду, я был не в лучшей форме. Устал после игры, расслаб...       — Ой, да брось. — Шейн радостно оскалился, — Просто признай, что я сильнее.       — Я признаю, что ты не слабак. — спешно поправил того Илья, — Я всегда это знал, если честно. Но чтобы настолько... — он покачал головой, — Впечатляет, Холландер. Хотя раздражает не меньше. Серьёзно. Ты вообще когда успел таким монстром стать? Ты же у нас всегда такой правильный, сдержанный, по утрам йогу делаешь и мюсли с молоком ешь.       — Йогу я не делаю. И мюсли не ем. А силовой подготовкой занимаюсь регулярно. В отличие от некоторых, кто надеется только на свои природные данные и талант.       — Ты меня подкалываешь? — прищурился.       — Констатирую факт. К тому же... — дунул в ухо, — Отныне ты знаешь: если я захочу тебя удержать — удержу. Хоть ты тресни.       — Воу, ребёнок вздумал мне угрожать?       — Это обещание. — Шейн целомудренно поцеловал его в уголок губ, — И предупреждение.       — Какое же?       — Чтобы ты больше не заставлял меня ревновать. Ибо в следующий раз, когда увижу, как кто-то к тебе лезет, одной болью ты не отделаешься. Понял?       — Понял. — Илья взъерошил смольные пряди на затылке Шейна, чуть оттянул их назад, вынуждая запрокинуть голову, и впился в его губы, вишнёвые и податливые, собственными, опухшими и упрямыми, — жадно, по-собственнически, точно бросая вызов; отстранился и жадно облизнулся, — А сейчас пойдём в душ.       — Опять командуешь? — Шейн усмехнулся, но в глазах плескалась та самая щемящая нежность, которую он берёг исключительно для Ильи.       — А кто, если не я? — Розанов картинно вздёрнул подбородок, изображая королевское величие, и тотчас скривился, когда поясница отозвалась острой резью, — Чёрт... Шейн, я серьёзно, как ты меня так умудрился скрутить? — рискнул выпрямиться, но тут же зашипел и согнулся обратно в три погибели.       Шейн молча наблюдал за этой пантомимой, когда в его глазах плясали черти. Он даже бровью не повёл — просто стоял и смотрел, как его любимый человек мужественно пытается сохранить лицо, хотя каждое движение выдаёт его с потрохами.       — Ты чего лыбишься? Помог бы лучше.       — А я помогаю. — развёл руками, — Я морально поддерживаю.       — Поддерживай лучше физически. Дай руку.       Шейн послушно протянул ладонь, но когда Илья ухватился за неё, вместо того чтобы помочь подняться, резко дёрнул на себя. Розанов врезался в его грудь, взвыл от боли в пояснице и попытался оттолкнуться, но Шейн держал крепко.       — Ты охренел?! — выдохнул ему в ключицу.       — Ты сам сказал: «Дай руку». Я дал.       — Я не просил, чтобы ты меня ломал!       — Я не ломал. — Шейн уткнулся носом ему в макушку и глубоко вдохнул, — Ты пахнешь мной. Мне нравится.       — Фетишист хренов, — Илья замер в его руках и довольно быстро осознал, что сдвинуться с места сейчас — задача невыполнимая, но не потому что Шейн держал сильно (по крайней мере, не совсем), а потому что отпускать самому не хотелось.

***

[17 часов назад.]

      Илья допивал вторую кружку пива, когда понял, что вечер начинает удаваться.       — Розанов, ты гений! — Мейсон хлопнул его по плечу так, что Илья едва не расплескал третью, — Ты видел их лица? А как они бежали за шайбой? Будто у них хвосты горели!       — Видел. — довольно усмехнулся Илья, откидываясь на спинку дивана, — Особенно Холландера. Он так на меня смотрел после второго гола, что я думал, у него пар из ушей пойдёт.       Команда согласно загудела. Бар был забит болельщиками, но им выделили отдельную зону в углу — чтобы не дёргали, не лезли с автографами и не мешали праздновать заслуженную победу. Илья чувствовал себя потрясающе — адреналин после матча ещё бурлил в крови, а пиво приятно холодило горло.       И ещё где-то в этом городе был Шейн. Илья поймал себя на том, что улыбается в кружку, думая о нём. О том, как Холландер злился на льду, как красиво уходил в оборону, как вспыхнули его глаза, когда они столкнулись у борта. Илья тогда успел шепнуть ему: «После игры», — и Шейн едва заметно кивнул.       — Ага. — парировал Джимми, помешивая соломинкой свой клубничный мохито, — Я с нашего фланга видел, как вы с ним столкнулись. Думал, драка начнётся.       — Не надейтесь. — лениво отозвался Илья, — Мы в открытую не дерёмся.       — Слышь, Мейсон, — Джимми неожиданно повернулся к товарищу, — ты матери звонил? Она же просила напомнить про день рождения сестры.       — О, чёрт! — Мейсон саданул себя по лбу, — Совсем из головы вылетело. Спасибо, Джимми. — и выудил из заднего кармана вельветовых брюк телефон, — Она меня убьёт, если я опять забуду.       — А что случилось? — сухо поинтересовался Илья.       — У сестры день рождения через два дня, а я подарок ещё не купил. Мать звонила, просила, чтобы я обязательно поздравил, а я, как обычно, всё на последний момент оставляю.       — Опять будешь искать что-то в аэропорту по дороге домой? — Джимми откровенно насмехался.       — А что делать? — Мейсон развёл руками, — У меня график — ни одного выходного. Когда мне по магазинам ходить?       — В интернете закажи. — посоветовал Илья, — С доставкой.       — Не, опять потеряют. Лучше уж в аэропорту. Там хоть руками пощупать можно.       — А ей что надо? — спросил Джимми.       — Понятия не имею. — честно признался Мейсон, — В прошлом году я ей косметику подарил, вроде понравилось. Может, что-то из этого?       — Девушкам всегда косметика нравится. — авторитетно заявил Илья, — И сумки. И украшения.       — Ого, Розанов эксперт. — Джимми приподнял бровь, — Откуда столь глубокие познания?       — Жизненный опыт, — уклончиво ответил Илья.       — Кстати о жизненном опыте. — оживился Мейсон, — Ты вчера такую классную передачу дал во втором периоде! Я даже не ожидал, что ты меня увидишь. Как ты вообще понял, что я туда пойду?       — А ты всегда туда идёшь. — пожав плечами, — Я твои маршруты за восемь лет выучил. Ты как заведённый — в левый угол, потом смещаешься к борту, ждёшь пас. Думаешь, я не замечаю?       — Замечает он... — невнятно промычал Мейсон, — А вот их защитник, похоже, не замечал. Особенно когда ты ему шайбу между ног просунул. Я чуть со скамейки не упал от смеха.       — А я упал. — признался Джимми, — Болик потом помогал вставать. Матерился на чём свет стоит.       Они рассмеялись. Кто-то заказал ещё пива, кто-то предпочёл напитки покрепче, но Илья старался не выходить за рамки дозволенного. Завтра предстояла долгая тренировка, и ему важно было держать форму с самого утра, а не мучиться с похмелья. Хотя очень хотелось. Победа была невероятно сладкой, и он чувствовал себя на вершине мира.       Илья откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза и заслушался гулом разномастных голосов, звоном тумблеров и бокалов-флюте из-под шампанского, посторонним смехом. Хорошо. Спокойно.       Однако внутри уже начинало тихо, но навязчиво зудеть знакомое чувство — то самое, которое всегда приходило после матчей с Шейном. Особенно когда удавалось его обыграть.       Шейн.       Илья открыл глаза и уставился в потолок, пытаясь отбиться от мыслей об одном конкретном хоккеисте, но те уже успели пустить свои узловатые корни. Сегодня они играли друг против друга. Впервые за долгое время — по разные стороны площадки. Илья специально не смотрел в его сторону во время собственного офсайда и вбрасываний, но краем глаза всё равно сканировал лёд в поисках заветного номера. Глупо, конечно, по-детски, но, увы, Розанов ничего не мог с собой поделать.       Илья представил, как Шейн выходил из раздевалки после именитого фиаско. Наверняка злой, как бес. Он же ненавидит проигрывать. Всегда ненавидел. Особенно Илье. Особенно когда Илья делает такие пробросы, такой дриблинг и под конец выдаёт победный гол, спуская противников обратно с небес на землю, — прямо перед носом у Шейна, на глазах у всей арены.       В голове всплыло воспоминание — как в прошлый раз, после точно такой же блистательной победы над Шейном, Илья приехал к нему домой. В игре Холландер был само спокойствие — ни одного лишнего движения, ни одной эмоции на лице, только холодный расчёт и железная, почти агрессивная собранность. Даже когда Илья забил финальную шайбу, Шейн просто развернулся и укатил к скамейке, не подумав хотя бы взглянуть в его сторону.       Казалось — кремень. Непробиваемый.       А потом Илья открыл дверь своим ключом и увидел ровно противоположное. Внешне — ни единой зацепки: гладко зачёсанные назад волосы, свежая футболка, идеальная осанка. Будто он только что вернулся с фотосессии, а не с проигранного боя, где товарищ просрал буллит. Сдержанный. Невозмутимый. Безупречный.       Да только целовал он его далеко не «сдержанно» — зло, жадно, по-собственнически (как любил Илья), вжимая в стену так, будто хотел задушить. А потом, тяжело дыша, шептал в темноте охрипшим голосом: «Ненавижу, когда ты меня обыгрываешь. И ненавижу, как сильно я тебя после этого хочу».       Илья улыбнулся своим мыслям.       Снаружи — лёд, внутри — вулкан. Только он знал, какой Шейн на самом деле.       Илья сглотнул. Стало жарко.       Он машинально потянулся к телефону, покрутил его в руках и положил обратно на стол. Рано. Ещё рано. Надо побыть с пацанами, это правильно, это по-людски. Шейн никуда не денется.       Но идея и потребность уже засели глубоко в сознании и пульсировали где-то в груди в такт его учащённому сердцебиению. Как он сейчас? Злится? Душ принимает, смывая с себя усталость и штемпели этого «дурацкого матча»? Или уже остыл и теперь просто лежит в кровати и думает об Илье так же, как Илья думает о нём?       Да. Вероятно, Шейн уже лежит на их огромном диване и смотрит какой-нибудь научно-фантастический сериал, который Илья терпеть не может; но они всё равно каждый раз спорят, чья очередь выбирать. И на кухне стоит макинета, которую Шейн купил Илье на его двадцать шестой день рождения, хотя сам Илья просил вообще ничего ему не дарить. И в спальне на тумбочке валяется книга, раскрытая на восемьдесят пятой странице, которую Шейн читает уже как три месяца, потому что постоянно отвлекается на Илью.       Дома пахнет Шейном. И Розанову сейчас этого запаха не хватало чуть ли не физически — до ломоты в костях, до желания резко встать и уйти, не прощаясь.       — Я, наверное, поеду, — Илья потянулся к собственной куртке, перекинутой через подлокотник, но Джимми тут же перехватил его руку.       — Куда? Сиди давай. Только разошлись. — Джимми пододвинул к нему почти полный бокал мятного ликёра, — Завтра тренировка в одиннадцать. Отоспишься.       — И правда, Розанов, не ломай кайф. — поддержал товарища Мейсон, разливая по рюмкам содержимое вовремя поданной официантом бутылки, — Давай уже расслабься. Ты сегодня такую игру выдал — имеешь право.       Илья поколебался секунду и махнул рукой.       — Ладно, уговорили. Но только по одной, и я вызываю такси.       — Такси он вызовет, — фыркнул кто-то на другом конце стола.       Илья отхлебнул пива, что стояло в стороне, — тёплого уже, невкусного; но пить хотелось. Хотелось вообще всего. Победа над принципиальным соперником всегда действовала на него как хороший допинг, разгоняя кровь быстрее обычного.       — Розанов, ты чего лыбишься? — толкнул его в плечо Мейсон.       — Хорошо. — коротко ответил Илья и широко улыбнулся, — Всё просто отлично.       — Ну вот, другое дело! — кивнул Джимми, поднимая свой шот, — За нас. За победу.       — За нас, — отозвались все.       Илья опрокинул в себя предложенный кем-то ром и почувствовал, как приятно шумит в голове. Не то чтобы он был сильно пьян — скорее пребывал в том состоянии, когда всё кажется правильным и возможным, когда хочется действовать, не думая о последствиях.       Он незаметно для всех залез в телефон и глянул на экран. Сообщений от Шейна не было, но Илья и не ждал. Шейн редко писал первым после совместных игр — давал пространство, не хотел мешать. Но Илья знал, что стоит ему сейчас набрать знакомый номер и сказать: «Я приеду», — Шейн тут же откроет дверь. Всегда открывал.       Мысль об этом согревала изнутри сильнее любого алкоголя.       — Смотрите-ка, к нам гостья, — восхищённо присвистнул Джимми, указывая куда-то в сторону.       Илья поднял глаза. К их столику уверенной изящной походкой шла девушка — длинные светлые волосы, обтягивающее платье, на губах лёгкая улыбка. Он её не знал. Совсем.       — Привет. — она остановилась ровно напротив Ильи, жеманно склонив голову набок, — Ты же Розанов? Я на игре сегодня была. Впечатляет.       — Ага, он самый, — Илья вежливо улыбнулся и демонстративно отвернулся.       — Меня зовут Софи. — девушка явно не собиралась уходить; она грациозно опустилась на свободное место рядом с Ильёй и кокетливо заправила выбившуюся прядь за ухо, — Ты не против, если я присяду?       — Вообще-то мы здесь свои дела обсуждаем... — начал было Илья.       Джимми тут же его перебил:       — Да ладно тебе, не будь язвой. Пусть девушка посидит.       Софи благодарно улыбнулась Джимми и снова обратилась к Илье. Её взгляд скользнул по его плечам, задержался на шее, потом снова поднялся к глазам.       — Ты всегда такой серьёзный после игры? — спросила она, поигрывая зонтиком для коктейля в чужом стакане, который бесцеремонно взяла со стола, — Или это я так плохо на тебя влияю?       — Влияешь нормально. — Илья спешно отодвинулся, — Просто устал.       — А давай я помогу тебе расслабиться? — её голос стал более низким, почти интимным, — Я умею. Между прочим, я массажистка. Профессиональная.       — Ого, — Мейсон тотчас подавился абсентом, — Розанов, у тебя ж спина после игр всегда ноет. Это судьба!       — Сам разберусь, — сурово отрезал Илья, но Софи уже положила ладони ему на плечи и принялась слегка массировать их.       Пальцы у неё и правда были сильные, умелые. Илья невольно расслабился на секунду, но тут же спохватился и стряхнул с себя её руки.       — Спасибо, не надо.       Софи ничуть не смутилась. Наоборот — она внимательно посмотрела на него, как врач на «сложного» пациента, и прищурилась.       — А ты в курсе, что у тебя правая трапециевидная мышца забита просто капитально? — спокойно заметила девушка, — Я ещё у входа обратила на это внимание. Когда говоришь, шею вечно вправо поворачиваешь. Щадишь её, да?       Илья замер, словно молнией поражённый.       — Откуда ты...       — Профессиональная, говорю же. — Софи загадочно улыбнулась, но в её зелёных глазах мелькнуло что-то деловое, — Хоккеисты вообще редко следят за состоянием мышц шейно-воротниковой зоны. Постоянные нагрузки, рывки, броски — и вот результат. У тебя ещё, скорее всего, надостные мышцы напряжены. Хочешь, покажу?       — Нет, — воспротивился Илья, но уже без прежней уверенности.       — Ладно, не хочешь — не надо, — Софи пожала плечами и вдруг быстро, одним ловким движением надавила двумя пальцами ему на точку в основании шеи.       Илья охнул — было больно, но следом пришло странное облегчение, будто спал крошечный зажим, о котором он даже не подозревал.       — Легче ведь. — констатировала она, — Хронический спазм. Если не разрабатывать, через пару лет подвижность будет ограничена. Я таких знаешь сколько повидала?       — И часто ты в барах людям массаж делаешь? — с подозрением спросил Илья, потирая шею.       — А ко мне хоккеисты в принципе часто после игр подходят. Только обычно они сами просят. А ты вот почему-то отказываешься.       — Розанов у нас особенный. — хохотнул Джимми, — Ему только свои массируют.       — Свои? — Софи в недоумении приподняла левую бровь, — Это какие? В команде есть массажист? Так я ж лучше любого массажиста, честно. Лицензия есть, опыт восемь лет, работала с легендами КХЛ.       — Верю. — Илья наконец позволил себе слабую улыбку, — Но, правда, не стоит.       — Какой недотрога. — Софи обиженно надула губки, — А может, потанцуем? Там музыка хорошая.       — Не танцую.       — А что ты делаешь? — она подалась вперёд, сокращая расстояние между ними, — Чем занимаешься после побед? Или с кем?       Софи облокотилась на стол, и глубокое декольте её муслинового платья оказалось ровно в поле зрения Ильи. Ткань, и без того откровенная, сейчас натянулась так, что казалась почти прозрачной. Дорогое кружевное бельё, чистая фарфоровая кожа — всё это экспонировалось с таким инженерным расчётом, что пройти было практически невозможно.       Розанов, впрочем, прошёл.       Илья уловил запах её духов — приторно-сладких, тяжёлых. Совсем не то, к чему он привык. Совсем не тот аромат, который доводил его до исступления каждую ночь и вынуждал закатывать глаза от удовольствия.       — С парнями. — кивнул в направлении команды, — Вот, сижу с ними.       — А кроме парней? — не унималась Софи, — Девушка есть?       — Есть, — ровно ответил Илья, глядя ей прямо в глаза.       Софи рассмеялась — звонко, уверенно.       — Не верю. Я бы почувствовала. От тебя свободой так и разит. И адреналином. Это самое вкусное сочетание, какое только можно придумать.       Она снова подалась корпусом вперёд, опираясь локтями на стол; на этот раз чужая пышная грудь оказалась в опасной близости от коленок Ильи.       — Знаешь, Розанов, — промурлыкала девушка, — у меня есть теория. Ты просто не встретил ту самую, которая сможет тебя растормошить. Но ничего, я умею ждать.       — Зря потратишь время, — Илья покачал головой и снова потянулся к телефону, проверяя экран.       Сообщений от Шейна не было.       Мысль об этом обожгла изнутри.       Илья вдруг остро, до лютой боли в груди, захотел оказаться дома. Не здесь, не в этом сонорном баре в компании навязчивой незнакомки, а в их коттедже — на кушетке, где каждый болстер буквально пропитан букетом французского одеколона, который Шейн скупает оптом, его гелем для душа и свежим бельём. Зарыться лицом в его шею, вдохнуть этот единственный правильный запах, почувствовать, как сильные пальцы перебирают волосы на затылке.       Ему захотелось, чтобы Шейн обнял его — молча, крепко, по-хозяйски. Чтобы прижал к себе и не отпускал. Чтобы сказал что-нибудь своим чарующим голосом, от которого у Ильи всегда подкашивались ноги.       — О чём задумался? — голос Софи вырвал его из блаженных грёз.       — Неважно.       — О девушке? — она усмехнулась, — Или о ком-то другом?       Илья довольно резко поднял на неё глаза. Что-то в игривом и слащавом тоне его насторожило.       — А тебе какое дело?       — Любопытно. — неопределённо пожала плечами, — Ты чересчур... Закрытый. Не как все эти... — она указала кивком головы на Джимми с Мейсоном, которые уже вовсю обсуждали характеристики нового электроболида от Tesla, и брезгливо поморщилась, — От тебя будто веет... Тайной.       — Никакой тайны. — раздражённо выплюнул Илья, — Просто устал.       — Устал он. — передразнила Софи, — Ладно, уговорил. Я отступаю.       Она сделала вид, что встаёт, но в последний момент внезапно наклонилась, схватила Илью за воротник чёрной водолазки обеими руками и впилась в его губы страстным поцелуем.       Это было... Неожиданно, нагло и совершенно чуждо. Илья дёрнулся, пытаясь отстраниться, но Софи держала крепко, а сам он, если культурно выражаться, малость прифигел, оттого впал в ступор, чем девушка и воспользовалась.       И в ту же секунду, сквозь ресницы, сквозь шум в ушах, сквозь омерзение от постороннего вкуса на кончике собственного языка, Илья увидел его. У входа в бар, в дверном проёме, залитый неоновым светом вывески стоял Шейн. Вновь в идеально выглаженной рубашке, с идеальной причёской — безупречный, как всегда. С каменным лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Только глаза (эти глаза, которые Илья изучил лучше любых учебников) смотрели прямо на него.       И в них не было ничего хорошего.       Илья грубо оттолкнул Софи, что та едва не упала на пол. Подскочил, будто ошпаренный, вытирая губы тыльной стороной ладони, но взгляд уже был прикован ко входу.       Там никого не было. Только качалась входная дверь, пропуская новых посетителей, да отпуская старых.       — Ты чего? — возмутилась Софи, — Испугался, что ли?       Илья не ответил. Он достал телефон и трясущимися пальцами набрал единственное сообщение: «Ты здесь? Я всё объясню. Это не то, что ты подумал».       Ответ пришёл через минуту. Одно слово: «Увидимся», — потом ещё: «Завтра».       Наверное, именно так ощущается крах твоего внутреннего мира.       Илья смотрел на экран погасшего смартфона и чувствовал, как внутри что-то необратимо ломается. Одно слово: «завтра» — прозвучало как приговор. Не сегодня. Не сейчас. Не давая шанса объясниться, поймать за руку и удержать.       — Розанов, ты белый как мел, — донеслось откуда-то издалека; кажется, Джимми.       — Нормально, — на автомате произнёс Илья, хотя ничего «нормально» не было.       Он снова посмотрел на вход. Пусто. Лишь мелькают какие-то серые лица, качается дверь, а неоновый свет равнодушно мигает, как будто в насмешку, расписывая тротуар разноцветными пятнами.       Шейн ушёл.       Илья представил, как тот садится в машину. Как заводит двигатель и уезжает в ночь, увозя с собой всё тёплое, что было между ними. Как возвращается в их пустой дом, где пахнет ремонтом и свежей краской, где на диване лежит плед, которым они укрывались вдвоём, где в спальне на тумбочке всё ещё валяется книга, которую Шейн читает уже третий месяц.       Господи, как же больно.       Софи что-то говорила, тормошила его за руку, но Илья не слышал и не реагировал. Весь мир сузился до одной точки — двери, за которой исчез человек, ради которого хотелось просыпаться по утрам и забивать шайбы одну за другой.       Он встал, натянул на себя куртку и бросил на стол несколько купюр.       — Ты куда? — удивился Мейсон.       — Домой.       — Так мы же только...       — Домой, — повторил Илья таким тоном, что переспрашивать никто не решился.       Он вышел на улицу — ночной воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Илья глубоко вдохнул и застыл: воздух сохранил память о Шейне. Пахло тем самым одеколоном, тем самым гелем для душа, тем самым чистым бельём, тем самым единственным запахом, который значил для него больше, чем все победы мира.       Где-то далеко, в темноте широкой улицы, переполненной людьми, мелькнули красные огоньки задних фар знакомого автомобиля. Land Rover LR2 неумолимо сворачивал за угол.       Сколько раз зарекался не делать глупостей. И каждый раз находил способ облажаться.       Илья смотрел ему вслед, и внутри разрасталась пугающая пустота. Он не знал, что будет завтра. Не знал, захочет ли Шейн слушать. Не знал, сможет ли объяснить, что этот чёртов поцелуй ничего не значил, что он вообще не считался, потому что Илья в ту секунду думал совсем о другом — о том, как хорошо было бы сейчас оказаться дома. В их доме. В стальных объятиях самого дорогого сердцу человека.       «Завтра», — стучало набатом в висках.       Илья выдохнул, достал телефон и открыл Google Карты. Ближайший приличный отель нашёлся в пятнадцати минутах езды. Он забронировал номер, сел в такси и всю дорогу смотрел в окно, не видя ничего, кроме собственной помарки.       А их было много.       Он вообще по жизни был мастером косячить. С детства — сначала в хоккейной школе, когда вместо тренировки сбежал с пацанами на речку, а потом соврал тренеру, что живот заболел. Андрей Тимофеевич, конечно, не поверил — и посадил на скамейку запасных на две недели.       Илья тогда впервые понял, что ложь всегда всплывает. Но так и не научился этой простой истине.       Следом, в юниорке, он умудрился поссориться с лучшим другом из-за девчонки. На пустом месте, из-за собственной глупости. Друг ушёл в другую команду, и они не разговаривали три года. А девчонка, из-за которой всё началось, бросила его спустя месяц.       Илья тогда впервые понял, что некоторые вещи не починишь. Но продолжал надеяться, что с ним — по-другому.       В юности случались ошибки похуже — разбитая отцовская машина, потому что вдруг приспичило покрасоваться перед знакомыми; и вписался в столб. Через некоторое время — разрыв крестообразной связки, потому что пожадничал, не дал пас, попёр один и ожидаемо получил в колено. Операция, полгода восстановления, куча потраченных нервов. Врач тогда сказал: «Розанов, ты талантливый, но дурак. Учись головой думать, а не только клюшкой». Илья кивал, соглашался — и снова выходил на лёд и делал по-своему.       А с Шейном? С Шейном всё было сложнее. Они скрывали отношения с самого начала — и по сей день. Поскольку так спокойнее. И с тех пор они жили в этом добровольном затворничестве — улыбались друг другу на людях как хорошие знакомымые, встречались тайком, прятались от чужих глаз. Иногда это бесило, иногда казалось ролевой игрой, частью их особого мира. Илья привык. Даже находил в этом своё очарование: когда никто не знает, всё становится только их, ничьё больше.       Но что, если Шейн прав? Что, если эта скрытность — не защита, а клетка? Что, если она мешает им быть по-настоящему близкими?       Илья сжал переносицу пальцами, пытаясь унять тупую боль в висках. Таксист что-то говорил про погоду, про пробки, но Розанов не слышал. Он слышал только одно — голос Шейна, каким он был, когда злился по-настоящему. Тихий, спокойный, убийственно ровный. Таким голосом он предупредил его однажды: «Если ты когда-нибудь меня предашь, я не буду кричать. Я просто уйду. И ты меня больше не увидишь».       Илья в ответ рассмеялся, поцеловал его в губы и сказал: «Глупости. Никуда я тебя не отпущу».       Глупости.       Глупости, блять.

***

      — Приехали, — промычал таксист и остановился возле стеклянных дверей пятизвёздочного отеля.       Илья расплатился с водителем, вышел из машины и засеменил в холл. Фойе сияло цветистыми огнями, за посетителями тянулся шлейф дорогих духов; но Илья ничего не замечал. Он прошёл к стойке регистрации, получил ключ-карту и поднялся в номер.       Номер оказался безликим: стерильно-белые стены, огромная кровать, панорамное окно с видом на ночной Лас-Вегас. Илья перекинул куртку через спинку кресла, рухнул на покрывало и уставился в потолок.       Уснуть не получалось. Мысли метались, не давая покоя: что Холландер скажет завтра, как посмотрит, захочет ли вообще слушать. Илья прокручивал в голове сотни вариантов развития их разговора, но все они разбивались о безразличное лицо Шейна, застывшее в дверном проёме.       Он достал телефон. Набрал сообщение: «Я в отеле. Не поехал домой, чтобы не мешать. Завтра утром приеду. Прости». Палец завис над кнопкой «отправить». Илья помедлил, потом стёр всё и написал: «Спокойной ночи. Завтра поговорим». Отправил и отключил звук.

***

      Утро встретило его головной болью и противным серым светом, сочащимся внутрь сквозь неплотно задёрнутые шторы. Илья сел на кровати, потёр лицо ладонями и первым делом схватил телефон.       Сообщений всё ещё не было.       Он посмотрел на время и похолодел — половина двенадцатого. Тренировка началась в одиннадцать.       — Чёрт, — выдохнул Илья и набрал тренера.       Объяснил коротко: «Плохо себя чувствую, не смог приехать». Тренер что-то проворчал, напомнил ему про дисциплину, но отстал (лучший нападающий всё-таки). Илья отбросил телефон в изножье постели и закрыл лицо руками.       Он никогда не пропускал тренировки. Никогда. Даже с температурой выходил на лёд. А сегодня просто... Не смог. Не потому, что страдало тело — голова почти прошла. Просто думать о хоккее, когда на карту было поставлено всё, казалось невозможным.       Через час Розанов уже стоял у двери их квартиры. Своей квартиры. Их общей. Ключ дрогнул в руке, когда Илья вставлял его в замочную скважину. Он толкнул дверь и вошёл.       Тишина. Гулкая, тяжёлая, давящая на черепную коробку похлеще трёхтонного баула.       — Шейн? — позвал Илья, хотя уже знал ответ (вернее, знал, что его не последует).       Никого.       Он обошёл все комнаты — гостиную, спальню, даже заглянул в ванную. Везде было пусто, и везде чувствовалось присутствие Шейна. В заправленной постели. В жаккардовом полотенце, что висит на сушилке вот уже как день-два. В воздухе, пронизанном ароматом вистерии и спелой медовой груши.       Илья вернулся в прихожую, посмотрел на обувницу. Кроссовки Шейна стояли на месте. Куртка висела на вешалке. Ключи от машины лежали на тумбочке.       Значит, никуда не уехал. Значит, просто вышел. Значит, вернётся.       Илья облегчённо выдохнул, снял слипоны и прошёл на кухню. Налил себе воды, выпил залпом, прислонился спиной к холодному фасаду холодильника и закрыл глаза.       Он будет ждать. Сколько потребуется — столько и будет.       После Илья переместился в гостиную и упал на диван — на ту самую сторону, где обычно сидел Шейн. Время тянулось бесконечно. Илья смотрел на часы каждые пять минут, хотя понимал, что это глупо. Считал удары сердца. Считал солнечные блики на потолке. Считал, сколько раз успел прокрутить в голове вчерашний вечер, пытаясь найти момент, когда всё пошло не так.       А потом щёлкнул замок.       Илья вскочил. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось где-то в горле.       Дверь открылась. На пороге стоял Шейн.       Розанов замер, не в силах произнести ни слова. Шейн тоже остановился в дверном проёме — и они просто смотрели друг на друга. Секунду. Две. Две минуты. Илья потерял счёт времени.       Холландер выглядел... Обычно. Никаких следов бессонной ночи, никаких красных глаз или взлохмаченных волос. Всё ещё идеально выглаженная рубашка, всё ещё аккуратно уложенные волосы. Лицо спокойное, даже расслабленное.       Он смотрел на Илью так, будто тот был частью интерьера. Предсказуемой, привычной, но не особо значимой. В этом взгляде не было ни злости, ни обиды, ни вопроса: «Ты какого чёрта тут сидишь?» Там вообще ничего не было. Пустота.       Илья почувствовал, как внутри закипает раздражение.       «Ну давай же, — подумал он, — скажи что-нибудь. Ударь. Ори. Выгони. Только не смотри так, будто я пустое место.»       Шейн молча закрыл за собой дверь, снял лофферы, поставил их ровно на полку (даже не взглянул в сторону блондина) и прошествовал на кухню.       — Эй, — вырвалось у Ильи, но Шейн и бровью не повёл.       Он услышал, как открылся холодильник, как зашумела вода, как включился блендер. Шейн готовил свой треклятый утренний смузи. Как ни в чём не бывало. Будто Ильи здесь не было. Будто вчера ничего не случилось.       Илья стоял посреди гостиной и чувствовал, как раздражение медленно перетекает в злобу. Этого он не ожидал. Криков, скандала, битой посуды — да. Холодного безразличия — нет. Это было хуже любой истерики.       — Шейн, — позвал он громче.       С кухни донёсся ровный голос:       — Смузи будешь? Я клубнику добавил.       Илья стиснул челюсти до зубного скрежета. Вот же... Сукин сын.       Он резко развернулся и зашагал на кухню, готовый к бою. Но Шейн стоял у острова, размеренно помешивая зелёную жижу в стакане, и даже долю внимания не уделил, когда Илья фурией влетел в дверной проём.       — Ты издеваешься? — выдохнул Илья, сжимая кулаки, — Серьёзно? Смузи?       Шейн поднял на него глаза — всё такие же пустые, спокойные, безразличные.       — А что? — сделал глоток, — Вкусно. Полезно. Тебе бы тоже не помешало. Вон вид какой помятый.       Илья смотрел на этого невозможного человека, который преспокойно потягивал свой зелёный коктейль, в то время как внутри кипел такой гнев, что хоть выплёскивай. Илья хотел заорать. Хотел схватить этот стакан и швырнуть его об стену. Хотел трясти Шейна, пока тот не посмотрит на него по-человечески.       Ну какого чёрта?       Он не спал всю ночь. Всю. Ночь. Ворочался в этом уёбищном отеле, пялился в потолок, представлял себе множество сценариев развития событий: что скажет Шейн, как отреагирует, какие действия предпримет. Сердце колотилось, как бешеное, при одной мысли, что всё кончено. Что Шейн ушёл. Что сам Илья больше никогда не увидит этот испытующий взгляд, не почувствует его рук, не услышит низкого голоса перед сном.       А Шейн? Шейн, судя по всему, спал отлично. Выглядел свеженьким, отдохнувшим, гладко выбритым. И явно не собирался устраивать сцен. Вообще никак не реагировал.       И это бесило больше всего.       Потому что Илья-то знал: он ничего плохого не сделал. Да, эта Софи вцепилась в него, да, поцеловала — но Илья даже не ответил. Он в ту секунду вообще о Шейне думал.       Между ними ничего не было. Вообще ничего. Даже намёка.       Но Шейн смотрел на него пустыми глазами и пил свой «полезный» смузи, и Илья чувствовал, как от этого безразличия внутри разгорается настоящая, жгучая ярость. Потому что если бы Шейн орал, если бы швырял вещи, если бы выгонял — это было бы понятно. Это было бы эмоцией. Это значило бы, что ему не всё равно.       А так... Так выходило, что ему плевать. На Илью, на их отношения, на то, что произошло вчера.       И от этой мысли хотелось разнести здесь всё к чертям собачьим.       — Шейн, — Илья шагнул вперёд; голос дрожал от с трудом сдерживаемых эмоций, — ты можешь нормально со мной поговорить?       — А мы разве не нормально разговариваем? — Шейн поставил стакан на столешницу и взялся за нож, чтобы нарезать кивано, — Я спросил, будешь ли смузи. Ты не ответил. Я сделал вывод, что не будешь.       — Наплевать на твой смузи! — Илья резко выдохнул и провёл рукой по волосам в попытке успокоиться; не получалось, — Ты вчера видел, что случилось. И ушёл. Просто ушёл. А сейчас делаешь вид, что ничего не произошло.       — А что произошло? — Шейн вздёрнул бровь, но головы так и не поднял, — Я видел, как какая-то девушка целует моего парня. Он не сопротивляется. По крайней мере, не сильно. Что я должен был делать? Остаться и смотреть на это представление?       — Она сама вцепилась! Я даже не понял, что происходит! — Илья шагнул ещё ближе, оказавшись почти вплотную к Шейну, — И я сопротивлялся! Откуда ты знаешь, как сильно? Ты видел секунду!       Шейн наконец повернул голову и посмотрел на него. Всё те же пустые глаза, но в глубине мелькнуло что-то похожее на... Эмоцию.       Раздражение.       — Я видел достаточно.       — Ни хрена ты не видел! — Илья не выдержал и ударил ладонью по столешнице, — Ты видел, как какая-то пьяная дура полезла ко мне с поцелуем. А что было до этого? Что она ко мне минут двадцать пыталась подкатить? Что я её отшивал? Что говорил, что занят? Ты этого не видел!       Шейн молчал. Потом снова взял стакан и сделал глоток.       — Значит, я должен был остаться и посмотреть весь сериал? До финальных титров?       — Ты должен был подойти! — Илья почти кричал, — Должен был дать мне шанс объясниться! А не убегать, как обиженная девчонка!       Что-то изменилось в лице Шейна. Совсем чуть-чуть — дрогнула мышца на скуле, едва сжались губы. Но голос остался всё таким же ровным.       — Я не убегал. Я просто не захотел участвовать в этом цирке. Если ты хочешь, чтобы тебя целовали девушки в барах — пожалуйста. Я не держу.       — Ты охренел? — Илья схватил его за плечо и развернул к себе, — Какие девушки, Шейн? Ты серьёзно думаешь, что мне кто-то нужен, кроме тебя?       Шейн посмотрел на чужую ладонь, сжимающую его плечо, после перевёл взгляд на лицо Ильи. Совершенная маска безмятежности, за которой угадывалось напряжение — как у хищника перед прыжком.       — Отпусти, — ровно наказал Шейн.       Илья разжал пальцы, но не отошёл. Стоял вплотную, прожигая Холландера немигающим взглядом.       — Ты правда думаешь, что мне нужен кто-то, кроме тебя? — повторил он тише.       Шейн в очередной раз отхлебнул смузи, поставил стакан на столешницу (аккуратно, без лишнего звука) и поправил рукав рубашки, выверив манжеты до последнего миллиметра. Только желваки на скулах выдавали, чего ему стоит это напускное самообладание.       — Я думаю ровно то, что видел. — ответил он так, будто обсуждал погоду, — А видел я, как мой парень любезно принимает поцелуй от незнакомой девушки. При всей команде. При мне.       — Я не принимал.       — Ты не оттолкнул её сразу. — Шейн наконец поднял на него глаза — холодные, как лёд, — Ты замер. На секунду. Но ты замер. И для меня это говорит больше, чем любые слова.       Илья открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Потому что Шейн был прав. Чёрт бы его побрал, он был прав. Та самая секунда, когда Илья просто офигел от наглости, — она была. И Шейн её увидел.       — Я не хотел. — добавил Илья, — Я просто... Растерялся.       — Вот именно. — Шейн отвернулся, взял губку и начал методично вытирать пролитый случайно смузи, — Ты растерялся. Потому что не ожидал. А что будет, когда ты будешь ожидать? Когда какая-нибудь красотка подойдет к тебе не в баре, а где-то ещё, и ты будешь знать, что она хочет? Тоже растеряешься?       — Ты невыносим, — выдохнул Илья.       — Я реалист. — Шейн выкинул губку в раковину, вытер руки полотенцем, повесил его на крючок; всё так, как надо, всё на своих местах, — Чего ещё ожидать от бабника в прошлом?       — Кого? — Илья аж поперхнулся воздухом, — Кем ты меня назвал?       Шейн невозмутимо пожал плечами.       — А что такого? Я же не осуждаю. У тебя было много девушек до меня. Это нормально.       — При чём здесь это? Сейчас речь не о прошлом!       — А о чём? — Шейн вскинул бровь, — О том, что вчера произошло? Так я и говорю — ничего удивительного. Ты привык ко вниманию.       — Ты сейчас реально пытаешься сделать вид, что это нормально?       — А разве нет? — Шейн облокотился спиной о стойку и скрестил руки на груди, — Ты же Розанов. Звезда. Любимец публики. Я всегда знал, на что шёл.       — Ну и на что же ты шёл? — Илья уже не контролировал собственный голос, — На что ты шёл, Шейн, а? Скажи мне. Давай.       — На то, что рано или поздно кто-то захочет тебя отнять. А тебе будет мало. — Шейн говорил всё так же без запинок, будто обсуждал тактику для игры с Бостоном, — Я не слепой. Я видел, как на тебя смотрят. И вчера просто получил подтверждение.       — Подтверждение? — Илья рассмеялся, но смех вышел злым, нервным, — Подтверждение чего? Что это я виноват?       — Я не говорю, что ты виноват. — разгладил полы́ рубашки, — Я говорю, что не удивлён. Это было вопросом времени.       — Ах не удивлён! Значит, ты просто стоял и смотрел, потому что не удивлён? А мне что делать? Мне всю ночь не спать, приехать сюда, пытаться объясниться, а ты тут стоишь такой... Такой...       — Какой? — едва ли не рыча.       — Такой правильный! — выплюнул Илья, — Рубашка выглажена, волосок к волоску, смузи этот грёбаный! Будто тебе вообще плевать! Будто я для тебя — просто эпизод!       Шейн дёрнулся, как от пощёчины. Но быстро взял себя в руки.       — Эпизод, говоришь? — усмехнулся, приспустив голову, — Это ты у нас специалист по эпизодам. Сколько их у тебя было? Десяток? Два?       — А ты считал? — огрызнулся, — Следил за мной, пока мы не были вместе?       — Не надо было светиться везде с разными девками, если не хотел, чтобы считали.       — О, заговорил! А ты сам? Ты у нас вообще ни с кем не встречался до меня? Или просто лучше прятался?       Шейн побелел. Не внешне — внутри, это читалось по глазам.       — Ты переходишь границы.       — Я перехожу границы? — Илья рассмеялся, громко, с издёвкой, — Это ты мне говоришь? Ты, который сейчас поливает меня дерьмом за прошлое, которое и к делу-то не относится?       — Оно относится. — Шейн сжал кулаки, но голос держал по-прежнему на одной единственной ноте, — Потому что прошлое определяет, кто ты есть. А ты — человек, который привык, что девушки вешаются ему на шею. И ты не всегда говоришь «нет».       — Ах ты ж... — Илья грубо схватил его за воротник рубашки, — Скажи это ещё раз. Скажи.       — Отпусти, — голос Холландера упал до шёпота, но в нём звенела сталь.       — Не отпущу, пока не скажешь, что ты несёшь чушь.       — Я не несу чушь. — Шейн смотрел ему прямо в глаза, — Я просто говорю то, что думаю. А думаю я, что ты, может, и любишь меня, но старые привычки умирают тяжело.       — Старые привычки? — прошипел, — А ты у нас вообще без привычек, да? Святой Шейн Холландер, который никогда не ошибался?       — Отпусти, — с нажимом повторил Шейн.       — Нет уж, давай договорим. — Илья придвинулся ближе, почти вплотную, — Ты такой правильный, такой собранный, такой идеальный. А за этой идеальной картинкой что? Пустота? Или ты просто боишься показать, кто ты на самом деле?       — Ты не знаешь, о чём говоришь.       — Не знаю? — Илья ухмыльнулся, — Я три года с тобой живу. Я тебя знаю лучше, чем ты сам. Знаю, что ты ноешь по ночам, когда думаешь, что я сплю. Знаю, что ты ревнуешь меня к каждому столбу. Знаю, что ты боишься остаться один. Так какой же ты идеальный, если внутри у тебя такой бардак?       Шейн дёрнулся, пытаясь высвободиться, но Илья держал крепко.       — А знаешь, что я ещё знаю? — продолжал Илья, уже не в силах остановиться, — Ты просто завидуешь. Завидуешь, что у меня была жизнь до тебя. Что я умел радоваться, дурачиться, быть счастливым. А ты? Ты всю жизнь просидел в своей скорлупе и боялся высунуть нос.       — Замолчи.       — А то что? — Илья наклонился ещё ближе, — Что ты сделаешь? Уйдёшь? Так ты уже ушёл вчера. И что изменилось? Ничего. Потому что ты всегда уходишь, когда становится трудно. Ты не умеешь бороться, Шейн. Ты умеешь только замораживать всё вокруг.       — Я сказал, замолчи.       — Или что? — Илья почти кричал, — Разозлишься по-настоящему? Покажешь, что ты живой человек, а не эта ледяная статуя? Давай, Шейн, ударь меня. Сделай хоть что-то, кроме этого грёбаного спокойствия!       Шейн смотрел на него — и вдруг что-то неуловимо изменилось в его лице. Ледяная маска треснула. Глаза вспыхнули настоящим, живым огнём.       — Хватит.       Одно слово — и Илья почувствовал, как сильные руки упираются ему в грудь и толкают. Нетерпимо, грубо, без предупреждения. Он отлетел к противоположной стойке, ударился спиной и замер.       Шейн стоял, тяжело дыша. Впервые за всё утро он выглядел не собранным и безупречным, а настоящим. Разъярённым. Живым.       — Ты хочешь настоящего? — голос Шейна сорвался на хрип, — Хочешь увидеть, кто я на самом деле? Смотри.       Он шагнул вперёд, и Илья невольно вжался спиной в стойку. Потому что никогда не видел Шейна таким. Никогда.       — Ты думаешь, ты один такой особенный, да? — Шейн оказался вплотную, упёрся ладонями в стойку по обе стороны от Ильи, нависая сверху, — Думаешь, только у тебя есть право злиться? Только ты можешь орать и бить посуду, а я должен стоять и слушать, какой я холодный и невыносимый?       — Шейн...       — Нет, теперь я скажу! — перебил Шейн, — Ты хочешь знать, что у меня внутри? Хочешь увидеть бардак? Да у тебя самого там бардак похлеще моего!       Он ткнул указательным пальцем Илье в грудь.       — Ты врёшь себе каждый день! Думаешь, если будешь весёлым и беззаботным, никто не заметит, как ты боишься? Боишься, что тебя бросят. Боишься, что не дотянешь. Боишься, что однажды проснёшься и поймёшь, что ты никто без хоккея!       Илья открыл рот, но Шейн не дал вставить ни слова.       — А твоя самоуверенность? Это же броня! Толстая, бессмысленная броня, за которой ты прячешься ото всего мира. Ты прикрываешься ею, чтобы никто не увидел, какой ты на самом деле ранимый. Чтобы никто не догадался, что под этой крутой упаковкой — обычный пацан, который до сих пор не знает, чего хочет от жизни!       — Заткнись, — выдохнул Илья.       — А то что? — передразнил его Шейн, — Что ты сделаешь? Ударишь меня? Давай. Только это ничего не изменит. Потому что я прав. Я всегда был прав насчёт тебя.       — Ты не...       — Я не закончил! — рявкнул Шейн, — Ты обвиняешь меня в том, что я холодный и не пускаю тебя внутрь. А сам? Ты когда в последний раз говорил мне, что боишься? Что сомневаешься? Что тебе страшно? Ты всегда весёлый, всегда уверенный, всегда «Розанов всё может». А я должен догадываться, что там у тебя под этой бравадой?       Илья буквально опешил.       Что же... Крыть было не́чем.       «Боишься, что тебя бросят».       Это было правдой. Илья боялся этого с детства — когда мать умерла, когда отец запирался в гараже по четыре-пять дней, когда его самого отправили в спортивный интернат и объяснили подобный поступок следующим: «Будешь там жить, тут тебе не место». Он тогда никому не сказал, как страшно было в первую ночь в чужой постели. Как он плакал в подушку, закусив губу, чтобы никто не услышал. А на утро вышел из кампуса с улыбкой, потому что Розанов всё может. Розанов не слабак.       «Боишься, что однажды проснёшься и поймёшь, что ты никто без хоккея».       Это тоже было правдой. Хоккей был всем. Первой любовью. Первым смыслом. Первым оправданием. Он не знал, кто он без коньков и клюшки. Не умел разговаривать с людьми, не умел строить отношения, не умел просто жить. Хоккей давал ему форму, имя, место в мире. А без него? Пустота. Илья боялся этой пустоты до такой степени, что иногда не мог заснуть, прокручивая в голове матчи, тренировки, снова матчи. Лишь бы не оставаться наедине с тишиной снаружи и внутренним мраком.       — Знаешь, почему я замораживаюсь? — Шейн вдруг заговорил тише, но от этого не менее твёрдо, — Потому что кто-то должен быть взрослым в этих отношениях. Потому что если мы оба начнём орать и бить посуду, от нас ничего не останется. Я держу удар, Илья. Я держу всё дерьмо, которое на меня выливается, чтобы ты мог быть собой. Чтобы ты мог злиться, кричать, беситься — и знать, что я выдержу. Что я никуда не денусь.       Пауза.       — Но это, блядь, не значит, что у меня нет чувств! Это не значит, что мне не больно, когда ты говоришь такие вещи. Это не значит, что я не хочу иногда сам разнести тут всё к чертям собачьим!       Он резко выпрямился и провёл рукой по волосам, откидывая их назад. Дышал Шейн тяжело, грудь вздымалась. Стоял и смотрел на Илью в упор. В глазах всё ещё плескалась ярость, но сквозь неё уже пробивались проблески безнадёжной усталости.       Илья молчал. Слова застряли где-то в горле колючим комом. Потому что Шейн был прав.       Кое-где он был прав.       Но признавать это сейчас, когда внутри всё ещё бушевал шторм от вчерашнего, от этой дурацкой ссоры, от той бессонной ночи — выше его сил.       — Значит, ты у нас взрослый? — произнёс с вызовом, — Ты держишь удар? А где ты был вчера на льду, когда я тебя обыгрывал?       Шейн замер. Лицо его снова начало каменеть, но Илья уже не мог остановиться.       — Где была твоя «взрослость», когда ты проиграл мне вчистую? Когда я обвёл тебя как мальчишку и забил ту победную? Ты помнишь? Я помню.       — Илья...       — Где был твой характер, когда ты позволил мне делать на площадке всё, что я хочу, и даже не попытался остановить?       Шейн сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном.       — Думаешь, я не видел, как ты сдался в третьем периоде? — продолжал Илья — он вошёл в раж, — Думаешь, я не заметил, что ты перестал бороться? Ты просто плыл по течению, позволяя нам забивать одну за другой. Где была твоя хвалёная выдержка? Где был твой характер? Боялся, что если будешь играть жёстко, то сделаешь мне больно? Или боялся, что я всё равно сильнее?       Шейна тут же перекосила злостная судорога.       — Ты...       — Что я? Правду говорю? — Илья уже не контролировал себя, — Ты вышел на лёд против меня и рассы́пался. Потому что не можешь разделить — вот я, твой парень, которого ты любишь, и вот я, твой соперник, которого ты должен ненавидеть до финальной сирены. Ты слабый, Шейн. Слабый.       — Слабый? — голос Шейна упал до опасного шёпота.       — Да. Слабый. — Илья ткнул его пальцем в грудь, — Ты проиграл мне не потому, что я сильнее. Ты проиграл, потому что у тебя кишка тонка биться с тем, кого любишь. А в хоккее это не работает. В хоккее ты должен убивать соперника, даже если это я.       Шейн смотрел в упор — и в глазах его медленно разгоралось что-то страшное. То, чего Илья никогда раньше не видел.       — Ты прав. — прищёлкнул языком, — В хоккее я должен убивать соперника. Даже если это ты.       Холландер шагнул вперёд, и Илья вдруг понял, что отступает. Сам того не заметил, но он сделал шаг назад.       — Знаешь, почему я не играл жёстко? — Шейн говорил всё так же тихо, но от этого негромкого голоса мороз драл по коже, — Потому что я боялся. Не за себя — за тебя. Потому что знаю, как ты пашешь на тренировках. Знаю, какие у тебя колени. Знаю, что ты играешь на уколах уже месяц. И если бы я пошёл в жёсткий стык, если бы я врезался в тебя по-настоящему — ты бы с поля уполз. А не победную шайбу забивал.       Илья оцепенел.       — Ты специально...       — Я специально не добивал тебя, да. — Шейн усмехнулся — горько, безрадостно, — Потому что люблю. Потому что мне твоё здоровье важнее любой победы. А ты сейчас стоишь и орёшь, какой я слабый. Спасибо, Илья. Спасибо, блядь.       — Погоди. — Илья схватил его за руку, разворачивая обратно, — Шейн, погоди.       Шейн замер, но не обернулся. Стоял напряжённый, как струна, глядя куда-то в стену.       — Я... — Илья запнулся, подбирая слова; горло сдавило спазмом, — Я не знал. Про колени. Про уколы. Ты откуда...       — Я твой парень. — голос Шейна прозвучал глухо, — Я всё про тебя знаю. Даже то, что ты пытаешься скрыть.       — Почему не сказал?       — А ты бы послушал? — Шейн наконец обернулся; глаза у него были красные — то ли от бессонницы, то ли от злости, то ли от чего-то ещё, о чём Илья боялся подумать, — Ты бы хоть раз послушал, если бы я сказал: «Не выходи на лёд, у тебя колени»? Ты бы послал меня дальше, чем я стоял.       Илья молчал. Потому что это тоже была правда.       — Шейн, — выдохнул он, — прости. Ладно? Прости меня.       — За что именно? — Шейн скрестил руки на груди, снова закрываясь, — За то, что назвал слабым? За то, что ткнул пальцем в грудь? За то, что решил, будто имеешь право судить, как я играю?       — За всё. — Илья шагнул ближе, — За то, что не подумал. За то, что полез с кулаками. За то, что сказал тебе те слова. Я не... Я не это имел в виду.       — А что ты имел в виду? — Шейн смотрел холодно, но в глубине глаз уже не было той ледяной пустоты — там плескалась боль, — Скажи. Я хочу понять.       — Я злился. — тихо сказал Илья, — На тебя. На себя. На ту девку. И я просто... Я не знал, как до тебя достучаться. Я думал, если разозлю — ты оттаешь.       — И достучался. — Шейн усмехнулся, — Доволен?       — Нет. — Илья покачал головой, — Не доволен. Я никогда не хотел сделать тебе больно.       — А сделал.       — Знаю. — Илья провёл рукой по лицу и устало выдохнул, — Знаю. И прости меня, пожалуйста. Я идиот. Полный идиот. Ты всё правильно сказал. Про мои страхи. Но я люблю тебя. И это единственное, что во мне действительно настоящее.       Шейн молчал. Долго, очень долго. Потом опустил руки и наконец расслабил плечи.       — Знаешь, что самое бесячее? — тихо спросил он.       — Что?       — Что я тоже тебя люблю. Даже после всего этого дерьма.       Илья шагнул к нему, притянул к себе и уткнулся носом в его шею. Шейн стоял неподвижно пару секунд, а потом его руки сами легли Илье на спину.       — Дурак, — выдохнул Шейн куда-то в район белобрысой макушки.       — Сам такой, — буркнул Илья в ответ, с наслаждением вдыхая знакомый запах.       Наконец-то. Наконец-то Шейн перестал быть этим грёбаным гранитным монументом. Наконец-то он здесь. Настоящий, тёплый, живой.       — Если ты ещё раз... — начал Шейн.       — Не начну.       — Дай договорить. Если ты ещё раз позволишь какой-то девке себя целовать, я...       — Что? — Илья поднял голову и заглянул в карие глаза напротив с лёгкой усмешкой, — Убьёшь меня?       Шейн посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Что-то вновь изменилось в его лице. Та теплота, что появилась минуту назад, начала медленно затягиваться коркой мёрзлого льда.       — Нет. — тихо ответил он, — Не убью.       — А что тогда?       Шейн молчал. Смотрел на него и молчал, пока в глазах развёртывалось что-то тёмное, жуткое. То, что Илья видел всего пару раз за всё время их отношений.       — Ты ведь правда считаешь меня слабым? — вдруг спросил Шейн; голос вроде и монотонный, но от него почему-то по спине побежали мурашки.       — Я... — запнулся, — Я не это имел в виду. Я просто...       — Ты просто сказал то, что думаешь. — Шейн аккуратно, но настойчиво высвободился из его объятий, — Что у меня кишка тонка биться с тем, кого люблю. Что я слабый. Что я «замораживаюсь».       — Шейн, перестань. Я был зол, я нёс чушь...       — А вот мне кажется, — перебил его Шейн, делая шаг назад, — что в каждой шутке есть доля правды. И в каждой ссоре — тоже. Ты так думаешь. Где-то глубоко. Что я слабак, который не может постоять за своё.       — Шейн, прекрати. Конечно я так не считаю.       — Да. — Шейн усмехнулся, но усмешка вышла недоброй, хищной, — Знаешь, что самое смешное? Я всю ночь просидел здесь и думал ровно о том же. О том, какой я слабый. Что позволил тебе залезть ко мне в душу, в голову, под кожу. Что люблю тебя так, что готов проигрывать матчи, лишь бы ты был цел. Что готов терпеть твои скандальные выходки.       Он шагнул вперёд — Илья попятился.       — А знаешь, что я ещё понял? — Шейн оказался вплотную и упёрся ладонями в стену по обе стороны от головы Ильи, — Что ты ошибаешься. Насчёт слабости.       — Шейн, пожалуйста. Я правда так не думаю, ты...       — Я не слабый, Илья. — произнёс змеиным шёпотом, — Я просто выбираю не применять силу. Потому что боюсь тебя сломать. Потому что ты — единственное, что у меня есть, и я, идиот, дрожу над тобой, как над хрустальной вазой.       Илья слушал его и чувствовал, как внутри закипает новая порция неистовой злобы. Совсем другая — не та, бессильная и обидчивая, что была раньше. Эта злость была горячей, мужской, требовательной.       — Хрустальной вазой? — перебил он, и голос его неожиданно окреп, — Ты дрожишь надо мной, как над хрустальной вазой?       — А ты не ваза? — Шейн вскинул брови, — Ты вообще себя со стороны видел? Эмоции через край, вечно на взводе. Любое резкое слово — и ты уже взрываешься. Любая мелочь — и ты готов лезть в драку.       — Что?       — То. Ты хочешь, чтобы я видел в тебе равного? А ты ведёшь себя как равный? Ты орёшь, кидаешься, бесишься из-за каждой ерунды. Я должен с тобой в полную силу? Да ты от первого же моего удара развалишься на части.       — Да пошёл ты...       — Нет, это ты пошёл. — перебил его Холландер, — Ты правда думаешь, что я не могу дать сдачи? Я просто не хочу потом собирать тебя по кусочкам, когда ты уйдёшь в себя и будешь молчать три дня.       Илья открыл рот, чтобы возразить, но Шейн не дал:       — Я видел тебя всяким. Ты можешь быть крутым на льду, спору нет. И ты лучше и сильнее многих, кого я встречал. Но в жизни? В отношениях? Ты чувствительный. Ты как ребёнок, который хочет, чтобы его любили, но при этом строит из себя железного. И знаешь что? Это нормально. Я это в тебе люблю.       Илья слушал его и тотчас ощутил, как внутри всё переворачивается. Слова Шейна: «я это в тебе люблю» — отозвались где-то в груди благодатным теплом и разлились приятной тяжестью, усыпляя внутреннего аспида. Шейн любит его. Настоящего, пусть и кретина. Со всей его «чувствительностью».       Это было... Хорошо. Правильно.       Но следом пришло другое — задело, кольнуло, как сутяга. Оскорбило.       «Да ты от первого же моего удара развалишься на части».       Илья аж задохнулся от возмущения.       — Развалюсь? — переспросил он, — Я развалюсь?       Шейн смотрел на него с лукавой усмешкой, явно наслаждаясь реакцией.       — А что, нет?       — Да я... — Илья хотел было ударить Шейна, но вовремя выдохнул и заставил себя остановиться; снова лезть в драку — глупо, — Если бы я был таким слабаком, каким ты меня сейчас выставляешь, я бы в хоккей не играл. Вообще. Ни дня.       Шейн приподнял бровь, но промолчал.       — Я каждый день выхожу на лёд и получаю там по полной. — продолжил Илья, сохраняя хладнокровие, хотя внутри всё ещё клокотали обида и гнев, — И я встаю. Всегда встаю.       — Я знаю, — тихо сказал Шейн.       — А раз знаешь, то не смей называть меня хрупким. Да, я чувствительный. Да, я могу психануть. Но это не значит, что я развалюсь от одного твоего удара. Я не ваза, Шейн. Я человек. Который тебя любит. И который хочет, чтобы ты видел во мне равного, а не игрушку, которую можно случайно разбить.       Шейн смотрел на него долго. Очень долго. После уголки его губ неожиданно дрогнули... В щербатом оскале?       — Ты прав. Извини. Перегнул.       Илья выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает.       — Спасибо.       — Но знаешь, — Шейн внезапно выпрямился, — проверить всё равно стоит.       — Что проверить?       — Насколько ты крепкий.       Илья не успел ничего ответить — Шейн подхватил его под ягодицы и тотчас понёс в спальню.       — Ты чего? — Илья ахнул от удивления и вцепился как шальной в чужие плечи, — Шейн! Совсем сдурел?       Шейн молчал. Только загадочно улыбаяясь. И сейчас, когда Илью несли, как мешок картошки, наперевес, в голове что-то щёлкнуло.       — Эй! — Илья дёрнулся, пытаясь высвободиться, — Поставь меня! Я сам дойду!       — Не дойдёшь, — спокойно ответил Шейн, толкая дверь в спальню ногой.       — Это ещё почему?       — Потому что я так хочу.       Илья открыл рот, чтобы возмутиться, но Шейн уже повалил его на кровать. Сверху. Нависая всем своим телом, прожигая взглядом, от которого по позвоночнику побежали мурашки. И не только.       — Ты... — Илья сглотнул вязкую слюну, глядя на него снизу вверх, — Ты серьёзно?       — Абсолютно.       Илья хотел съязвить, хотел сказать что-то про то, что Шейн обнаглел, что нельзя вот так просто брать и ставить перед фактом: «Тебя сейчас поимеют». Но слова никак не находили выхода. Потому что Шейн смотрел на него так, как обычно лев смотрит на газель. И от этого взгляда внутри всё обрывалось и загоралось одновременно.       — Шейн, — выдохнул Илья, пытаясь придать голосу авторитетности, — давай поговорим.       — Поговорим. — Шейн согласно кивнул, медленно расстёгивая пуговицы на своей рубашке, — Потом.       — Нет, сейчас! — Илья попытался выскользнуть из-под него, но Шейн надавил сверху, сильнее прижимая к матрацу, — Ты чего делаешь? Пусти!       — Не пущу.       — Шейн!       — Что?       Илья всматривался в его бесстрастное, непроницаемое выражение и чувствовал, как внутри нарастает настоящая паника. Шейн был другим. Не тем... Скромным, дисциплинированным и заботливым капитаном «Монреаля Метрос», к которому он привык.       — Ты меня пугаешь, — вырвалось у Ильи прежде, чем он успел это осознать.       Шейн застыл. Взгляд его на секунду смягчился, но потом снова стал суровым.       — Боишься?       — Да. — честно признался Илья; голос дрожал, как бы он ни старался это скрыть, — Боюсь. Ты какой-то... Не такой.       — Такой же. — Шейн провёл пальцем по его скуле, вынуждая вздрогнуть, — Просто ты никогда не давал повода показать эту сторону.       — Шейн, пожалуйста. — Илья схватил его за запястье — умолял остановиться, — Давай не сегодня. Я устал. Я ночь не спал. Я...       — Ты сам напросился. Помнишь? Ты хотел равенства. Ты хотел, чтобы я перестал с тобой нянчиться. Ты хотел узнать, какой я без тормозов.       — Я не это имел в виду.       — А что ты имел в виду?       Илья замялся. Потому что под словами «равенство» и «полная сила» он представлял что-то... Иное. Честную борьбу на катке, может быть. Спор. Но не это — не тяжёлое тело сверху, не этот прожигающий взгляд, не это чувство беспомощности.       — Отпусти меня, — попросил в очередной раз.       — Нет.       — Шейн!       — Нет, Илья. — Шейн наклонился ближе, почти касаясь чужих карминных губ собственными, блудливыми и алчущими, — Ты хотел по-настоящему? Получишь.       Розанов дёрнулся, пытаясь вырваться, но Холландер держал крепко. Слишком крепко. Илья и забыл, насколько Шейн сильный, когда не сдерживается.       — Ладно, я понял. Хорошо.       Голос Ильи прозвучал глухо — ни капитуляции, ни вызова. Лишь очевидный вывод: Шейн действительно собрался поиметь его, и Илья, кажется, ничего не мог с этим поделать.       Злоба никуда не делась. Она бушевала где-то в сознании, смешиваясь с обидой, унижением и этим отвратным чувством бессилия, которое Илья ненавидел больше всего на свете. Но сопротивляться дальше было абсурдно. Шейн сильнее, Шейн не отпустит, Шейн... Шейн смотрел на него так, будто уже всё решил.       — Понял? — переспросил Шейн, и на его лице проскользнуло что-то, сопоставимое с сардонической гримасой, — Что именно ты понял?       — Что ты всё равно сделаешь по-своему, — выдохнул Илья и спешно отвёл взгляд.       — Умный мальчик.       Шейн провёл пальцами по его щеке, вынуждая посмотреть на себя. Илья смотрел исподлобья, когда в глазах плескалось слепое бешенство; но он молчал.       — Ты злишься, — утверждал Шейн.       — А ты хотел, чтобы я радовался?       — Нет. — Шейн усмехнулся, — Злись. Мне нравится, когда ты злой.       Илья дёрнулся, но Шейн уже взялся за край его водолазки. Потянул вверх, медленно, почти лениво, оголяя напряжённый живот.       — Руки убери, — скомандовал Холландер.       Илья не шевельнулся. Смотрел в потолок, сжимая челюсти до зубного скрежета.       — Илья. — едва слышно прошептал, — Я сказал: убери руки.       Ярость внутри Ильи разразилась с новой силой. Но руки он всё-таки убрал. Потому что спорить сейчас было бесполезно. Потому что внутри, где-то очень глубоко, пряталось что-то ещё, кроме едкой горечи. Что-то, что заставляло сердце биться чаще, а дыхание сбиваться.       Шейн стянул с него водолазку и бросил её на пол. Провёл ладонью по груди Ильи, неторопливо, с нажимом, и остановился у пояса джоггеров.       — Посмотри на меня.       Илья нехотя скосил взгляд. Шейн смотрел на него сверху вниз — спокойный, уверенный, неотвратимый.       — Ты правда думаешь, что я слабый? — вдруг поинтересовался Илья, и в голосе прорезалась та самая обида, что никак не хотела утихать.       — Нет. — ответил Шейн, не отрывая взгляда, — Я просто хочу, чтобы ты это доказал.       — Чем?       — Тем, что выдержишь.       — Ты же знаешь, что я не люблю быть снизу.       — Знаю. — Шейн одним плавным движением стянул с Ильи штаны, — Очень хорошо знаю.       Следом Шейн отобрал у него и бельё и тем самым оставил Илью полностью обнажённым. Розанов лежал, сжимая льняную простыню в кулаках, и чувствовал, как злость и смущение смешиваются в один огненный, убийственный коктейль.       — И всё равно?.. — выдавил из себя, глядя в потолок.       — И всё равно, — согласился Шейн, раздвигая его колени.       Он навис сверху, заглядывая Илье в глаза. В его взгляде больше не было насмешки — только жар, только желание, только эта его пугающая, обжигающая убеждённость.       — Ты знал, — провёл ладонью по внутренней стороне бедра Ильи, отчего блондин заметно вздрогнул, — что тот, кто принимает, обычно тратит больше энергии, чем тот, кто трахает?       Илья остолбенел в изумлении.       — Что?       — Вот и проверим, — Шейн наклонился ближе, касаясь губами его шеи, и провёл дорожку коротких поцелуев от пупка до левой ключицы, — твои силу и выносливость.       Внутри тут же разгорелся азарт. Дикий, первобытный, мужской.       — Ты думаешь, я не выдержу? — спросил он уже окрепшим голосом.       — Думаю, что посмотрим, — Шейн ухмыльнулся и выудил откуда-то из недр прикроватной тумбочки смазку (личи и зелёный чай?).       — Нет, — запротестовал Илья и резко перекатился, меняя их местами.       Теперь он был сверху. Сжимал плечи Шейна, прижимая его к кровати, тяжело дышал и смотрел в эти насмешливые, неподвижные глаза. Шейн даже не сопротивлялся. Просто лежал, глядя на него снизу вверх.       Позволял.       — Я согласен. — на выдохе, — Но на одном условии.       Шейн слабо вздёрнул бровь.       — Каком?       — Я буду сверху.       Шейн смотрел на него долго, очень долго. Потом уголки его губ дрогнули.       — Сверху?       — Да. — Илья сжал его плечи сильнее, — Наездником.       Он ждал возражений. Ждал, что Шейн начнёт спорить, вернёт их в исходное положение. Но Шейн неожиданно рассмеялся — тихо, довольно.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно.       — Хорошо. — проурчал Шейн, — Договорились.       Илья знал, что ему позволили. Знал, что Шейн в любой момент мог вернуть всё как было. Но он не сделал этого. Дал Илье почувствовать, что тот контролирует ситуацию. И от этого «потворства» внутри вскипал яд, совмещённый со стыдом. С благодарностью, которую Илья никогда бы не признал.       — Только не вздумай меня жалеть, — прошипел Илья ему в губы, нависая над ним.       — Не буду. — Шейн неоднозначно хмыкнул и перехватил его за талию, помогая устроиться поудобнее, — Жалеть — это совсем не то, что я собираюсь делать.       Холландер смотрел на него снизу вверх, и в его глазах полыхало что-то такое, от чего у Ильи дух спёрло от волненья. Медленно, не торопясь, Шейн выдавил смазку себе на пальцы.       — Расслабься. — попросил брюнет, беззлобно насмехаясь, — Так же ты мне обычно говоришь.       — Я и так расслаблен, — пробормотал Илья, хотя всё тело было натянуто, как тетива.       — Конечно. — осклабившись, — Вижу, как ты расслаблен.       — Отвянь.       Шейн рассмеялся — негромко, тепло, совсем безобидно. Илья хотел огрызнуться, но слова застряли в горле, когда пальцы Шейна начали круговыми движениями поглаживать вход, едва касаясь, не проникая внутрь.       — А теперь правда расслабься. — тон приобрёл назидательный оттенок, — Не сопротивляйся.       Илья набрался смелости и последовал совету. Это было странно — чувствовать чужие пальцы там, где обычно тебя никто не трогает. Непривычно. Слегка щекотно. Но не больно.       Как вообще давно это было?       Илья вдруг поймал себя на мысли, что не может вспомнить. В сознании прорезались мутные, далёкие кадры — первый опыт, лет в восемнадцать, с каким-то парнем, чьё имя он уже и забыл. Тогда он решил «попробовать». Думал, что это просто. Что если другие могут, значит и он сможет.       Ошибался.       Парень был порывистый, импульсивный, нахрапистый. Не готовил, не ждал, не спрашивал, больно или нет. Просто взял своё. Илья тогда чуть не заорал, но вовремя сдержался — не показывать же слабость перед кем-то, кто всё равно ему был не важен. А после неделю ходил, стиснув зубы, и впервые задумался: а оно ему надо? После этого случая он твёрдо решил, что с ним такое больше никогда не повторится. Что он не для этого. Что он всегда будет сверху, всегда будет вести, всегда будет тем, кто берёт, а не отдаёт.       Но сейчас... Сейчас было иначе.       Пальцы Шейна были мягкими, осторожными. Он не торопился, не давил, не лез туда, куда не просили.       — Видишь? Ничего страшного.       — Я и не боялся, — выдавил Илья.       — Конечно, не боялся, — согласился Шейн всё с той же жёлчной иронией, и Илья почувствовал, как уголки собственных губ предательски растягиваются в счастливую улыбку.       Шейн гладил его ещё какое-то время, давая привыкнуть. Когда напряжение в бёдрах Ильи немного спало, он сменил стратегию — начал слегка надавливать на вход кончиком указательного пальца, не проникая, просто обозначая границу.       — Готов?       — Да, — безропотно.       — Смотри не разревись.       — Заткнись уже.       Шейн на пробу ввёл один палец.       Илья дёрнулся — рефлекторно. Мышцы сжались вокруг чужеродного предмета, и на лице отразилась не то боль, не то отвращение.       — Тихо. — Шейн придержал его за бедро свободной рукой, — Не дёргайся.       — Неприятно, — Илья поморщился.       — Знаю. — Шейн прекратил махинации, давая адаптироваться, — Первые секунды всегда самые тяжёлые. Дыши.       Илья послушно сделал вдох. Выдох. Ещё вдох. Шейн был терпелив.       — Можешь меня поцеловать? — вырвалось у Ильи, — Пожалуйста.       На лице Холландера расцвела хитрая, но тёплая улыбка.       — Могу. — протянул он, — Но попроси как следует.       Илья стиснул челюсти. Глаза сверкнули злым блеском — даже сейчас, в таком положении, он не привык просить.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно. — Шейн чуть шевельнул пальцем внутри, на что Илья вздрогнул, — Ты хотел быть сверху? Будь. Но просить придётся.       — Шейн...       — Не так. — во взгляде напротив плясали черти, — Ласковее.       Илья ощутил, как щёки зардели румянцем. Как вероломно сдаёт контроль над ситуацией. Как внутри всё бурлит от смеси стыда, гнева и того самого, что он боялся признать.       — Пожалуйста. — процедил сквозь зубы, — Поцелуй меня.       — Плохо. — покачал головой Шейн, — Не слышу искренности.       — Ты издеваешься?       — Проверяю твою выносливость? Тебе же нетерпелось доказать, что ты сильный. Милости прошу.       Розанов стрелял в Холландера молниями, пока под рёбрами дозревало желание послать всё нахуй. Но рядом с этим желанием коптило другое — гораздо более провокационное; которое заставляло его сейчас сидеть сверху, чувствовать внутри чужой палец и унижаться.       — Пожалуйста. — повторил он, и голос дрогнул — уже по-настоящему, — Шейн, пожалуйста. Поцелуй меня.       Шейн смотрел на него секунду. Две. Затем усмешка сползла с его лица, уступив владения чему-то более глубокому.       — Вот теперь правильно, — прошептал и завлёк Илью в долгожданный поцелуй.       Поцелуй начался медленно — Шейн как будто пробовал его на вкус, водил губами по губам, дразнил, не углубляя. Илья замер, боясь спугнуть, боясь дышать. А потом Шейн приоткрыл рот, и всё поплыло.       Язык Шейна скользнул внутрь — плавно, настойчиво, завоёвывая пространство. Он целовал глубоко, неспешно, с каким-то почти клиническим расчётом, вкладывая в это всё то, что не мог сказать словами.       «Прости, я тоже виноват.»       «Я люблю тебя.»       «Никуда не уходи.»       Илья застонал в поцелуй, чувствуя, как напряжение покидает разворот его плеч, бёдра, каждую клеточку тела. Пальцы, до этого настойчиво атакующие чужие лопатки, расслабились, сползли вниз по шее и устремились к волосам.       — Молодец. — похвалил, не прерывая поцелуй, — Легче?       — Да. Легче.       — Хорошо. — Шейн поцеловал его ещё раз — коротко, ободряюще, — Тогда продолжим.       Он аккуратно вынул палец, и Илья уже хотел было спросить, зачем, но Шейн снова прижался губами к его губам, отвлекая, и одновременно с этим ввёл сразу два пальца.       Илья дёрнулся и выдохнул в поцелуй шипящий звук. Было тесно. Непривычно. Мышцы сжались в попытке вытолкнуть чужеродную плоть.       — Дыши. — Шейн не отстранился, шептал прямо в губы, — Просто дыши.       Илья попытался. Вдох. Выдох. Руки по-новой вцепились в плечи Шейна, но теперь это был не страх — просто потребность иметь под руками опору.       — Ещё немного.       Холландер начал медленно двигать пальцами — растягивая, подготавливая. Илья закусил губу, чувствуя, как неприятное давление сменяется чем-то другим. Тянущим. Странным.       — Нашёл? — криво ухмыльнулся.       — Видимо, — произнёс на выдохе, чувствуя, как лицо заливает жаром.       Шейн снова надавил на простату, и Илья прикусил язык, чтобы не издать ни звука. Пальцы Шейна двигались внутри него — терпеливо, настойчиво, находя ту самую точку, о существовании которой Илья предпочитал не знать.       — Не сдерживайся. — словил его губы в очередной мокрый поцелуй, — Хочу тебя слышать.       Илья подчинился. Позволил себе отпустить поводья. Позволил наслаждаться. Позволил Шейну делать всё, что тот захочет. Потому что это был Шейн.       Стон вырвался из груди сам собой — низкий, с хрипотцой, почти жалобный. Илья услышал его и замер на секунду, но Шейн не дал ему опомниться — надавил на то же место, и стон повторился, уже громче, увереннее.       — Ты красивый, — удовлетворённо просипел Шейн.       Илья не ответил. Вместо этого он начал двигаться сам. Медленно, нерешительно поначалу — просто пробуя, просто исследуя. Насаживался на пальцы Шейна в том же ритме, что тот задавал, и чувствовал, как каждый толчок отзывается где-то в глубине его существа ослепительными искрами.       — О, — в карих глазах запылало нечто жгучее и необузданное, — вот это мне нравится.       — Не болтай, — шикнул на того Илья, но сам ускорился, чтобы найти свой собственный ритм.       Он двигался сверху, чувствовал, как пальцы Шейна скользят внутри, как находят ту самую точку с каждым разом всё точнее. Многочисленные стоны становились всё громче, и Илья уже не пытался их сдерживать.       — Смотри на меня. — потребовал Шейн, и Илья послушался, — Видишь? Сам. Ты сам хочешь.       Илья смотрел в эти глаза (тёмные, голодные, с расширенными зрачками) и чувствовал, как внутри всё коллапсирует. Он хотел. Хотел так, как никогда раньше. Хотел чувствовать Шейна внутри себя, хотел двигаться в его ритме, хотел слышать его дыхание, хотел видеть, как с каждым его движением в глазах Шейна разгорается адское пламя.       Жажда.       — Ещё. — попросил Илья, — Добавь ещё один.       — Уверен?       — Да. — Илья насадился ещё глубже, вынуждая чужие пальцы войти до конца, — Делай. Я хочу.       Шейн не заставил себя долго ждать. Добавил третий палец, и Илья зашипел сквозь зубы, но не остановился. Продолжил двигаться, чувствуя, как растяжение смешивается с удовольствием, как боль отступает, оставляя после себя только жар и желание.       — Вот так, — прошептал Шейн, глядя на него снизу вверх с немым восхищением.       Шейн тяжело дышал; пальцы внутри напружинились, но он держался. Ещё немного. Ещё секунду.       А потом что-то перемкнуло.       Шейн вообще не был склонен к поспешности или инстинктивной тяге, свойственной людям. Это качество казалось ему недостойным взрослого человека — той самой детской слабостью, которую отец выбивал из него с ранних лет. Терпение было его второй натурой, его кира́сой, его способом выживать в мире, где никто не торопился его ждать. А он умел ждать годами — подходящего момента, нужного человека, естественного чувства. Он ждал Илью, сам того не зная, всю свою сознательную жизнь.       Но сейчас терпение кончилось.       Шейн смотрел на Илью — на этого невыносимого, прекрасного, сводящего с ума человека, который сидел на нём сверху, двигался в собственном ритме, стонал, запрокидывая голову, и выглядел при этом так, будто весь мир принадлежит ему одному. И Шейн вдруг понял: больше ни секунды. Не может. Не хочет. Не будет.       Терпение, которое он копил годами, разлетелось в прах от одного движения бёдер Ильи. Выдержка, которой он так гордился, треснула от первого же стона, сорвавшегося с чужих губ.       И Шейн сдался. Перехватил инициативу, перевернул их, навис сверху — и впервые за долгое время позволил себе быть нетерпеливым. Жадным. Грубым. Настоящим.       — Достаточно. — припечатал Холландер, — Моя очередь.       Пальцы выскользнули из Ильи, оставляя лишь пустоту — внезапную, зябкую, неправильную.       — Ты чего? — возмутился Илья.       — Моя очередь, — упрямо повторил Шейн, нависая сверху.       — Я не закончил.       — Закончил. — Шейн криво усмехнулся — сбитое дыхание мешало контролировать мимику лица, — Теперь моя очередь командовать.       — А я не говорил, что хочу...       — Хочешь. — прервал его Шейн, прижимая чужие бёдра, перепачканные лубрикантом, к кровати, — Посмотри на себя. Ты дрожишь. Ты готов. Не спорь.       Илья норовил возразить, показать, что Шейн не имеет права вот так брать и менять всё в последний момент. Но не смог. Потому что внутри было пусто. Холодно. Неправильно. Пальцы Шейна, которые недавно так хорошо растягивали его, исчезли, и теперь это ощущение пустоты сводило с ума.       — Шейн, — Илья едва ли не скулил, — верни.       — Верну. — пообещал Шейн, и голос его дрогнул — от желания, от нетерпения, от того, что Илья сейчас был таким податливым, таким открытым, таким его, — Сейчас верну.       Холландер отстранился, быстро стянул с себя джинсы и отбросил их куда-то в сторону. Илья смотрел на него, изучая точёные мышцы живота, рельеф плеч, руки, которые уже тянулись к нему, и чувствовал, как внутри всё сжимается от предвкушения.       А потом взгляд упал ниже.       Член Шейна стоял твёрдо; возбуждённый, готовый — Илья вдруг увидел его таким, какой он есть. Не абстрактно, не через призму желания, а по-настоящему. Большой. Толстый. Тот, который должен был войти в него.       И его будто окатили ледяной водой.       — Стой. — Илья упёрся ладонями в грудь Шейна, останавливая, — Стой-стой-стой.       — Что опять?       — Я... — Илья гулко сглотнул, — Я не хочу быть снизу.       — Мы это уже обсуждали.       — А я передумал. — выпалил Илья, пытаясь выскользнуть из-под него, — Я хочу сверху. Снова. Как было.       — Илья, — Шейн не дал ему двинуться, прижимая обратно к постели, — ты только что насаживался на мои пальцы и стонал так, что стены тряслись. А теперь говоришь, что не хочешь?       — Извини, конечно, но то — пальцы, а это уже другое.       — Ничего не другое. — усмехнулся Шейн, но в голосе уже не было и толики сарказма — исключительно лёгкое раздражение, — То же самое, только лучше. Я же не сделаю тебе больно.       — Я знаю. — Илья отвернулся в стремлении скрыть алеющие мочки ушей, — Просто... Я не хочу лежать. Не люблю.       — Сверху ты тоже лежать не будешь. — Шейн поймал его за подбородок, вынуждая смотреть на себя, — Будешь на мне сидеть. Я же не против.       — Ага. Сидеть, пока ты снизу. А потом ты уже сверху.       — Потому что мне тоже хочется. — Шейн нежно провёл костяшками пальцев по его щеке, — Я же не железный. Я смотрел на тебя, как ты двигаешься, как стонешь, и у меня крышу снесло. Дай мне тоже почувствовать.       — А я?       — И ты будешь чувствовать. — наклонился ближе, касаясь губами его губ, — Обещаю. Так, что забудешь, кто сверху, а кто снизу.       — Сладко поёшь, — выдохнул Илья, но сопротивляться перестал.       — Не пою. — Шейн поцеловал его — коротко, ободряюще, — Просто говорю правду. Доверься мне.       Илья молчал. Смотрел в эти глаза — тёмные, серьёзные, обнадёживающие. И внутри, где-то глубоко, страх пасовал, уступая место чему-то другому. Доверию. Желанию. Шейну.       — Ладно. — прохрипел Илья, — Но если будет больно...       — Не будет. — перебил Шейн, — Я обещаю.       Шейн не стал больше тянуть. Он нанёс смазку на собственный член; обильно, щедро, не жалея, — и Илья, стыдно признать, следил за каждым движением его рук.       — Расслабься. — Шейн расположился между чужих бёдер, — Дыши.       — Я дышу, — зло отчеканил Илья, хотя дыхание было сбитым, поверхностным.       Шейн пристроился у входа, посмотрел на него сверху вниз и медленно начал входить.       Головка проникла легко — растянутые пальцами мышцы приняли её без сопротивления. Илья замер, чувствуя давление, которое уже не было чуждым. Но когда Шейн двинулся дальше, стало теснее. Илья непроизвольно напрягся, и Шейн тут же остановился.       — Тише. — сказал он; его пальцы легли на грудь Ильи и начали поступательными движениями мять соски, — Не думай о том, что внутри. Думай об этом.       Илья выдохнул, пытаясь сосредоточиться на новых ощущениях. Шейн играл с его сосками — ласково, мягко, водя подушечками пальцев, сжимая, отпуская, снова проводя по накалённым бугоркам. Илья почувствовал, как напряжение в бёдрах начинает отпускать, как тело расслабляется, позволяя принять больше.       — Отлично, — прошептал Шейн, продолжая двигаться внутрь.       Он наклонился, заменяя пальцы языком, и Илья выгнулся, чувствуя, как влажное тепло охватывает левый сосок, как язык Шейна выписывает на горячей коже круги, восьмёрки, какие-то замысловатые узоры, от которых внутри всё плавится.       — Шейн, — выдохнул он, когда Шейн вошёл почти полностью, — ещё.       — Ещё. — эхом отозвался Шейн, отрываясь от его груди и глядя на него сверху вниз, — Смотри на меня.       Илья посмотрел. Ровно в глаза Шейна — тёмные, хитрые, пытливые, полные такого желания, что у него дух захватывало. Шейн вошёл до конца, и Илья с трудом вдохнул новую порцию воздуха — глубоко, шумно, чувствуя, как наполненность растекается по телу лихорадочным жаром.       — Хорошо? — спросил Шейн и замер в ожидании.       — Хорошо.       — Тогда держись, — Шейн поцеловал его в уголок губ и начал двигаться.       Шейн начал двигаться медленно, плавно, почти лениво. Каждый толчок был глубоким, размеренным, и Илья чувствовал, как внутри разгорается ровный, тягучий жар. Шейн словно пробовал его на вкус, изучал, запоминал — каждое движение, каждый вздох, каждую сбитую ноту в голосе.       — Шейн. — выдохнул Илья, когда темп чуть ускорился, — Быстрее.       — Не торопись. — ответил Холландер и наклонился к его шее, оставляя дорожку поцелуев, — Я хочу растянуть это удовольствие.       — А я не хочу. — простонал Илья, вцепившись пальцами в его плечи, — Я хочу чувствовать.       Шейн усмехнулся ему в шею и ускорился. Толчки стали чаще, ритмичнее, и Илья застонал, чувствуя, как каждое движение отзывается внутри волной извращённого удовольствия. Но чего-то не хватало. Чего-то, что он не мог объяснить словами.       Он начал двигаться сам. Сначала неуверенно, просто пробуя подстроиться под ритм Шейна. А потом — смелее, задавая свой темп, встречая толчки Шейна собственными движениями бёдер.       Шейн замер на секунду, глядя на него сверху вниз.       — Вот это да. — выдохнул он, и в голосе проскользнуло восхищение, — Тебе нравится?       — Да. — простонал Илья, чувствуя, как внутри всё сжимается и разжимается в такт встречным фрикциям, — Нравится. Не останавливайся.       Шейн не остановился. Наоборот, он подхватил ритм, который задавал Илья, ускоряясь, углубляя толчки, и теперь они двигались в унисон — быстро, жадно, почти отчаянно.       — Молодец, — прошептал Шейн, глядя ему в глаза.       Илья не ответил. Он не мог говорить. Мог только чувствовать — как тело Шейна вжимается в его собственное, как губы Шейна, вишнёвые и сочные, накрывают его, сластолюбивые, как язык врывается в рот, заглушая надрывные стоны. И двигаться. Двигаться в такт, не сбиваясь, не останавливаясь.       Внутри всё нарастало. Волна удовольствия поднималась всё выше, закручивалась в тугой узел где-то внизу живота, и Илья знал: ещё немного, ещё секунда — и он сорвётся.       — Шейн. — выдохнул он, чувствуя, как напряжение достигает пика, — Я сейчас...       Шейн вдруг остановился.       Резко. Неожиданно. Вышел из него, оставляя после себя ужасающее «ничто», и одновременно с этим сжал пальцами основание члена Ильи, не давая кончить.       — Что ты... — Илья открыл глаза, не веря в происходящее.       Оргазм отхлынул, оставляя после себя пульсирующую, болезненную пустоту. Илья дёрнулся, пытаясь сбросить руку Шейна со ствола, но тот держал крепко, глядя на него сверху вниз с непроницаемым выражением.       — Сколько их было? — вкрадчиво поинтересовался Шейн, и голос его был холодным, бесстрастным, не предвещающим ничего хорошего.       — Что? — Илья смотрел на него в недоумении и шоке.       — Сколько девушек было до меня? — повторил Шейн, и пальцы на члене Ильи сжались чуть сильнее, — Или партнёров. Всех. Сколько?       — Шейн, сейчас не время для...       — Самое время. — прервал его Шейн, — Я хочу знать.       Илья смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает злость, а вместе с ней вибрирующее раздражение и позорное чувство неудовлетворённости.       — Ты серьёзно? — прошипел он, — Прямо сейчас?       — Абсолютно.       — Отпусти меня.       — Не отпущу, пока не скажешь.       Илья дёрнулся, пытаясь вырваться, но Шейн был сильнее. Навалился сверху, прижимая к кровати, не позволяя двинуться. Пальцы на члене сжимались и разжимались в такт его судорожному дыханию, не давая Илье сосредоточиться, не давая думать ни о чём, кроме ненасытной потребности.       — Я не помню. — выплюнул сквозь зубы, — Ты же знаешь, что их было много.       — Назови число, — Шейн надавил сильнее, и Илья зашипел от боли, смешанной с вящим режущим удовольствием.       — Больно!       — Назови.       Илья чувствовал, как пульсирует член в чужой руке, как тело требует разрядки, как измученный рассудок застилает белёсым туманом. Он не мог думать. Не мог вспоминать. Только осязал — боль, давление, бешеное желание, которое Шейн не давал утолить.       — Сорок семь. — выдохнул он, — Сорок семь, если считать всех. Сорок пять эскортниц и эскортников, Светлана и один парень.       Шейн застыл.       В комнате повисла тишина. Шейн смотрел на него, не мигая, и лицо его медленно каменело.       — Парень? — переспросил он, и голос его упал до ледяного шёпота.       — Один раз. — Илья смотрел ему в глаза, чувствуя, как внутри всё стягивается от воспоминаний, — В молодости. Решил попробовать. Думал, может, мне это понравится.       — И как?       — Отвратительно. — Илья поморщился, — Он был груб. Не спрашивал, хочу я или нет. Просто взял. Мне было больно, и после этого я твёрдо решил, что никогда больше не буду снизу. Ни с кем.       — А сейчас? — тихо спросил Шейн.       — Сейчас... — Илья посмотрел ему в глаза, — Сейчас я тебе доверяю. Хотя, судя по тому, что ты устроил, зря.       Холландер не улыбнулся, как рассчитывал Розанов. Смотрел серьёзно, и в его глазах горело что-то тёмное, собственническое.       — Сорок семь человек. — медленно сказал он, — Сорок пять эскортниц и эскортников, Светлана и один мудак, который сделал тебе больно.       — Да. — Илья не отводил взгляда, — Но это было до тебя. Все они были до тебя. Каждый из них был никем. А ты — всё. Разницу чувствуешь?       Шейн смотрел на него долго, очень долго. Потом слабо ухмыльнулся.       — Всё, говоришь? — переспросил Шейн, но по-доброму.       — Всё. — подтвердил Илья, чувствуя, как хватка на члене наконец ослабевает, — А теперь, может, ты ответишь на мой вопрос?       — На какой?       — Сколько у тебя было?.. — Илья смотрел на него, ожидая услышать что-то вроде «никого» или «пара случайных».       Он знал Шейна. Знал, что тот всегда был закрытым, нелюдимым, не пускал никого в свою жизнь. До Ильи.       — Семь, — спокойно ответил Шейн.       Илья опешил.       Семь? Он ожидал ноль. Может, один-два нелепых опыта в юности. Но... Семь? Семь, блядь?       В голове не укладывалось. Шейн, его Шейн, который всегда казался вылепленным из глины, нетронутым, незнавшим чужих рук, имел прошлое? Семь человек успели прикоснуться к нему до того, как появился Илья? Семь пар глаз видели его обнажённым? Семь пар губ целовали эту шею, эти плечи, эти скулы, которые Илья считал только своими?       Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались о стену непонимания. Он привык думать о Шейне как о чём-то единственном, своём, выстраданном. Привык, что между ними нет никого — ни прошлого, ни сомнений, ни оглядки назад. А теперь оказывалось, что прошлое было. И в этом прошлом Шейн принадлежал не ему.       Сердце заколотилось где-то в горле, и Илья вдруг почувствовал себя глупо. По-детски. По-идиотски. Ревновать к тому, чего не вернуть, к теням, которые давно растворились. Но ревность была — горячая, липкая, незнакомая. Она жгла изнутри, требовала выхода, требовала ответа: почему? Почему он не знал? Почему Шейн молчал? Почему эти семь (семь!) имели то, что, как казалось Илье, принадлежало только ему одному?       — Семь? — переспросил он, чувствуя, как внутри по-новой закипает злость, — Семь девушек?       — Ты сказал сорок шесть. — напомнил Шейн, — Семь — это не так много.       — Ты говорил, что у тебя никого не было. — прошипел Илья, пытаясь сесть, — Что я у тебя первый.       — Первый парень. — спокойно поправил Шейн, прижимая его обратно к кровати, — Я сказал, что ты первый мужчина в моей жизни. Про девушек я ничего не обещал.       Сукин сын.       — Семь. — повторил он, и голос прозвучал глухо, — И ты с каждой... Что? Встречался?       — Нет. — Шейн нахмурился, понимая, куда клонит Илья, — Просто секс.       — Просто секс. — эхом отозвался Илья, — С семью разными девушками. И ты говоришь, что это не много.       — Илья...       — Как их звали? — перебил он, глядя в потолок, — Ты помнишь их имена?       — Нет. — честно ответил Шейн, — Некоторые — да. Большинство — нет.       — Какая-то была особенная? — Илья чувствовал, как голос срывается на хрип, но не мог остановиться, — Кроме Роуз. Та, которую ты запомнил?       — Никакая. — Шейн коснулся его лица, вынуждая сконцентрироваться на себе, — Илья, посмотри на меня.       Илья посмотрел. В глазах Шейна не было ни тени насмешки — только терпение и лёгкая тревога.       — У меня это тоже было до тебя. — тихо сказал Шейн, — До того, как я понял, что такое настоящий секс. До того, как я узнал, что можно не просто кончить, а... Чувствовать. С тобой всё иначе. Ты же знаешь.       — Знаю. Но всё равно бесит.       — Бесит?       — Бесит. — подтвердил Илья, — Что они были. Что они тебя видели. Трогали. Что ты... Был с ними.       Шейн молчал. Смотрел на него, и в глазах его медленно разгоралось нечто тёплое, почти нежное.       — Ты ревнуешь, — произнёс он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.       — Нет, — слишком быстро ответил Илья.       — Ревнуешь. — повторил Шейн, и уголки его губ дрогнули, — Мой Илья ревнует к прошлому, которого даже не помнит.       — Не смейся, — прошипел Илья.       — Я не смеюсь. Я счастлив. Потому что если ты ревнуешь — значит, я тебе небезразличен.       — Ты и так знаешь, что небезразличен.       — Знаю. — согласился Шейн, — Но знать и видеть — разные вещи.       Он наклонился, поцеловал Илью в уголок губ, в щёку, в висок.       — Семь человек. — прошептал он, — Которых я не помню. Которые ничего для меня не значили. И ты — один. Которого я никогда не забуду. Который значит всё. Идиотская арифметика, да?       Илья молчал. Ревность понемногу отпускала.       — Идиотская. — согласился он, — Но меня всё равно бесит.       — Бесись. Я подожду.       — Кто бы сомневался.       Шейн уже было снова потянулся к его губам, уже провёл ладонью по бедру, уже готов был продолжить, когда Илья вдруг тихо, почти шёпотом, добавил:       — А ты меня ещё бабником обзывал. А сам-то...       Шейн замер. Член застыл у входа.       — Что? — переспросил он, едва ли не скалясь.       — Ничего, — слишком быстро ответил Илья, отводя взгляд.       — Нет, давай. — Шейн приподнялся, опираясь на локти, и смотрел на него сверху вниз, — Что ты сказал?       — Я сказал, — Илья уже пожалел, что ляпнул глупость, но отступать было поздно, — что ты меня бабником обзывал. А сам-то семерых успел оприходовать.       Шейн смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно, невероятно медленно, его брови поползли вверх.       — Ты серьёзно? — спросил он; голос его был тихим и рокочущим одновременно, отчего Илья поёжился, — Ты сейчас сравниваешь семь и сорок семь?       — Ну... — замялся.       — Сорок семь, Илья. — Шейн наклонился ближе, — Сорок семь человек. Из них сорок пять — шлюхи, Светлана и один мудак, который сделал тебе больно. И ты называешь бабником меня? С моими семью?       — Ну... Технически, я не называл. — попытался выкрутиться Илья, — Я просто сказал, что ты...       — Что я? — Шейн не дал ему договорить, — Что я, пользуясь твоей же логикой, тоже не святой? Илья, у меня было семь девушек за всю жизнь. У тебя — сорок семь человек. И ты хочешь сказать, что это я потаскун?       Илья открыл рот, закрыл. Потому что цифры говорили сами за себя.       — Я же не знал, что ты считаешь, — буркнул он наконец.       — Я и не считал. — Шейн усмехнулся, но усмешка вышла злой, — Это ты мне сейчас сам сказал. Сорок семь.       — Ну и что?       — А то, — Шейн с силой сжал его бедро, пальцы впились в кожу, оставляя багровые следы, — что это я должен ревновать и беситься. Я. А не ты. Потому что у меня было семь человек, которых я не помню. А у тебя — сорок семь. Сорок семь, Илья.       — Я уже всё объяснил. — Илья попытался увернуться, но Шейн держал крепко, — Это было до тебя. Они ничего не значили.       — А мои значили?       — Ещё чего, — прорычал.       — Тогда почему ты ревнуешь?       Илья замер. Потому что ответ был простым, нелепым, но от этого не менее правдивым.       — Потому что я дурак. — выдохнул он, — И потому что люблю тебя. Даже когда ты меня называешь бабником. Хотя сам...       — Я не бабник. — перебил Шейн, — У меня было семь человек за всю жизнь. Семь. Я могу каждого поимённо перечислить, если постараться. Ты же, я смотрю, даже примерное число назвать не можешь.       — Не надо имён. — поморщился Илья, — И вообще, зачем мы это обсуждаем? Я уже сказал, что люблю тебя. Только тебя. Сорок семь, семь — какая разница?       — Никакой. — согласился Шейн, но в голосе его всё ещё слышалась опасная нотка, — Но если ты ещё раз назовёшь меня бабником...       — Не назову, — пообещал Илья.       — А потаскуном?       — Не назову.       — И вообще будешь следить за языком.       — Буду. — выдохнул Илья, чувствуя, как внутри разгорается смесь страха и возбуждения, — А теперь, может, займёшься делом? Или ты так и будешь меня воспитывать до самого вечера?       Шейн посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом и следом снисходительно улыбнулся.       — Воспитывать я тебя буду иначе.       Он вошёл в него одним движением, и Илья выдохнул — с облегчением, с желанием, с благодарностью. Слова больше не нужны были. Только они. Только здесь и сейчас. Только Шейн.       Шейн начал двигаться медленно, размеренно, словно дразня, не давая Илье того темпа, которого тот хотел. Илья стонал, выгибался, пытался ускориться, но Шейн держал его бёдра крепко, не позволяя задавать ритм.       — Шейн. — выдохнул Илья, вцепившись в простыни, — Быстрее.       — Не торопись. — прошептал Шейн, наклоняясь к его шее, — Я же сказал — буду воспитывать.       — Это воспитание?       — А ты как думал?       Шейн ускорился — не намного, но достаточно, чтобы Илья застонал громче. Каждый толчок отдавался внутри волной удовольствия, и Илья чувствовал, как напряжение снова начинает закручиваться в тугой узел.       — Вот так. — прошептал Шейн, — Слышу тебя. Так мне нравится.       Илья не ответил. Не мог. Мог только стонать, чувствовать, как тело Шейна вжимается в его, как губы Шейна блуждают по шее, оставляя влажные следы.       А потом Шейн вышел из него.       — Что... — начал Илья, но не успел договорить.       Шейн перевернул его на живот, резко, властно, и снова вошёл — глубже, жёстче, чем до этого. Илья вскрикнул, вцепившись в подушку, чувствуя, как новая поза открывает доступ глубже, как каждое движение Шейна отзывается внутри острой, почти болезненной волной удовольствия.       — Шейн, — выдохнул он, и голос сорвался на стон.       — Что? — Шейн наклонился к самому уху, и его голос был низким, хриплым, угрожающим, — Тебе не нравится?       Илья не ответил. Не мог. Мог только стонать, чувствовать, как Шейн двигается в нём — жёстко, глубоко, не давая опомниться.       Шейн прикусил его плечо — не больно, но ощутимо, оставляя след, и прошептал на ухо, так, что по спине побежали мурашки:       — Илья, я тебя предупреждаю. Если ещё раз какая-нибудь девка подойдёт к тебе так близко... Если ещё раз я увижу, как кто-то к тебе прикасается...       Он сделал паузу, входя особенно глубоко, и Илья застонал, чувствуя, как мир сужается до этой единственной точки, до этого момента, до Шейна.       — Я тебя по кусочкам собирать буду. — прошептал Шейн, и в голосе его не было ни капли шутки, — Буквально. Понял?       — Понял, — выдохнул Илья, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси страха и возбуждения.       — Повтори.       — Понял, — громче, срываясь на крик, когда Шейн вошёл особенно сильно.       — Хорошо. — прошептал Шейн, ускоряясь, — А теперь кончай.       Илья не мог не подчиниться.              Илья кончил первым — резко, выгнувшись, с хриплым, рваным стоном, который вырвался из груди сам собой. Всё тело свело судорогой, мир на секунду исчез, осталась только пульсирующая, обжигающая волна удовольствия, которая накатывала снова и снова.       А потом он почувствовал, как Шейн входит в него последний раз (глубоко, до предела) и замирает. Тёплая, густая влага разлилась внутри, и Илья вдруг поймал себя на том, что это ощущение... Приятное. Странно, непривычно, но приятно. Как будто что-то внутри наполнилось, замкнулось, стало целым.       Шейн выдохнул ему в затылок — шумно, с облегчением, и некоторое время они оба просто лежали, тяжело дыша, не в силах пошевелиться.       Потом Шейн аккуратно, почти невесомо, вышел из него. Перекатился на соседнюю сторону кровати и рухнул на спину, глядя в потолок. Дышал всё ещё тяжело, грудь ходила ходуном.       Илья повернул голову, посмотрел на него. Профиль Шейна — резкий, красивый, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. Илья смотрел и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, невыразимое.       Он потянулся к Шейну, обхватил его лицо ладонями и поцеловал. Долго, глубоко, смачно. Без злости, без вызова, без желания что-то доказать. Просто потому что хотелось. Потому что не мог иначе.       Шейн замер на секунду — удивлённый, кажется, даже слегка растерянный. Он привык, что поцелуи Ильи всегда были требовательными, жадными, иногда даже злыми. А этот — был мягким. Благодарным. Любящим.       — Ты чего? — ошалело полюбопытствовал Шейн, когда Илья отстранился.       — Ничего. — ответил Илья, не убирая рук, — Просто поцеловал.       — Просто?       — А что, нельзя?       — Можно. — Шейн накрыл его ладони своими, — Всё можно. Просто... Неожиданно.       — Привыкай. — Илья уткнулся носом ему в шею, — Я часто целую. Просто так.       — Просто так. — эхом отозвался Шейн, и в голосе его слышалась улыбка, — И кто из нас после этого бабник?       — Заткнись. — беззлобно сказал Илья, прижимаясь ближе, — Дай отдохнуть.       — Отдыхай. — Шейн обнял его, притягивая к себе, — Я никуда не тороплюсь.       Илья закрыл глаза, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается, как дыхание выравнивается, как тепло тела Шейна согревает его собственное.       Хорошо. Правильно. Дома.       — Шейн, — позвал он через минуту.       — М?       — Сорок семь — это было давно. И я никого из них не люблю.       — Я знаю.       — И ревновать тебя к твоим семи — глупо.       — Согласен.       — Но я всё равно буду.       Шейн усмехнулся и поцеловал его в макушку.       — Ревнуй. — сказал он, — Я тоже буду. Так и будем друг друга ревновать до старости.       — Идёт, — выдохнул Илья, проваливаясь в сон.