Раздел

Ты мой. Ты мой. Ты мой. Киев весь вскипает от ярости, когда Богдан снова в перерыве дружелюбно улыбается Москве, когда выглядит открыто и расслабленно, пока столица России хлопает его по плечу. К Москве Дмитрий давно ничего не чувствует, он — безликая фальшивая масса, марающая всех вокруг этой фальшью. Он отстранялся как мог, но по глупости не уследил за тем, что не все в его окружении хотели идти с ним по одной дороге. — Перестань це робити, ти мій, — зло цедит он, хватая Донецк за руку и отталкивая его от Московского. Россиянин только усмехается, мол, ну иди пока можешь. — Це вже не смішно. Богдан как обычно показывает характер, пытается отпихнуть его, щерится, отмахивается как от надоедливой мошки. И не слушается. И это доводит чуть ли не до белого каления. — Я делаю что хочу, — фыркает Кальмиус. — Я не твоя собственность, слышишь?! Киев хватает его за грудки, заведённый и злой. И тут же ловит снисходительный, злорадный взгляд Москвы, мол, упустил ты его. И это говорит ему о ситуации больше, нежели сепаратистские кривляния Донецка. Впрочем, с Михаилом ему давно все понятно. Эту гниль он даже трогать не хочет. А потому показательно, на глазах российской столицы, впивается в губы Богдана, рывком притягивая его к себе. Тот крепкий, вначале пытается выпрямиться, уйти от злого поцелуя путём разницы в росте, но не может. Дмитрий тоже не лыком шит, он знает, как нагнуть даже донбасского шахтёра. Кальмиус только трепыхается, тяжело дыша ему в лицо, пару раз они больно стукаются носами. Но Днепровский целует его ровно столько, сколько хочет, не отпуская ворот куртки защитного цвета. Под конец дергает на себя посильнее, не обращая внимания на скрипящие ребра, в которые Богдан уперся руками. Мастерски уворачивается от столкновения зубами и впивается в губы Донецка. Кусает и держит, пока не слышит низкий возмущенный стон и не чувствует железистый солоноватый привкус на языке. И тогда отпускает. Донецк отлетает от него, прижимая ладонь ко рту, весь растрепанный. Со взглядом, как у пьяной девушки, зажатой в подворотне. Днепровский чувствует себя отомщенным. На подбородке у Богдана остается струйка крови. Скоро заживет, через пару дней, но на официальном мероприятии Киеву все равно приятно смотреть на его опухшие губы в болячках — результат своей работы. Как равноценного партнера Дмитро редко кого воспринимал, уж точно не двухсотлетнего доморощенного оппозиционера, вылезшего из угольной шахты. Из этого ему хотелось только вытрахать дурь, показывать снова и снова, какой общей красной нитью они перевязаны, и что его ждет при попытке эту связь разорвать. Поэтому когда Донецк начинает дерзить, Днепропетровский холодно смотрит ему в глаза, показательно прикусывая губу и по ней кончиком языка. Мол, трепыхайся, трепыхайся, только приятнее будет тебя потом сдирать с небес на землю, а точнее, обратно в постель столицы Украины, бо ни на какую иную политическую роль ты и не годишься здесь. Между ним и Москвой (кем бы Киев не мнил последнего), Богдан и вправду смотрится как вороненок. С чёрными пятнами под глазами, в милитари форме вместо костюма, с огоньком в глазах и чистейшей яростью, без всякого расчета рвется что-то доказать им, повидавшим падение не одной империи. Его дожмут, Дмитро понимает. Вопрос лишь в том, на чьей стороне кровати их «разведённой пары славян» Донецк окажется в конце. И Киев предпочтет, отправить его на пол, чем пустить под Москву. Он прикрывает глаза и уже слышит эти юношеские плаксивые, изо всех сил сдерживаемые показного мужества заради, охи, ахи и стоны. Как распластанный на полу его опекаемый давится, прижимаемый к чужому паху рукой в золотых кольцах. Томно выглядывает. Не на него. Представить это никакого труда не составляет, даже наоборот. Днепровский чувствует себя заправским мазохистом, мысленно наблюдая за подобным, но на практике — никогда. Момент, когда можно было церемониться, ласкаться и гладить по головке (не важно по какой) упущен. Богдан эту черту перешёл и все, что остается теперь, доламывать его, как ураган ломает деревья в грозу. Важно лишь, какой розы ветер окажется крепче, в какую сторону и под чьими порывами дерево в итоге переломился. Снова зажать мальчишку в коридоре, забраться холодными расчетливыми пальцами под его футболку, оглаживая дрожащую поясницу. Дыхнуть несвеже и утомленно в напряженное лицо и снова захватить губами в пылкие сети просто в попытке показать, кому он принадлежит. От Донецка воняет Москвой. Тем самым дорогим дезодорантом и парфюмом для шерсти костюма, въедливым и явно оставленным намеренно. Киев морщится, чуть отстраняясь от его губ и щипает, впиваясь ногтями в тазовую косточку рядом с отодвинутой резинкой штанов. — Ти смердиш москалями, — выплёвывает он. И кусает, снова. До крови, до жалобных охов искусывает Донецку губы, не жалея ни сантиметра кожи. После «поцелуя» тот смотрит затравленно. Губы парня замирают, он что-то шепчет, едва шевеля ими: больно. Порванная зубами кожа кровит. Но по крайней мере Дмитро уверен, что никакое прикосновение к ней от Московского не будет безболезненным. — За шо?... — стонет потерянно Донецк, но по его лицу видно: прекрасно понимает за что. Поэтому не уходит. Знает, что его столица, раз уж позволил себе такую жестокость, обязательно подсластит пилюлю. У Киева особенно нет настроения ублажать мальчишку, особенно после всего сказанного им на конференции. Но на минуту ему кажется, что он читает во взгляде Богдана раскаяние и чистейшее невинное желание остаться с ним, под его крылышком. А такое желание надо закреплять чем-то позитивно-наградным. Он с легкой усмешкой проводит рукой по шее парня, опускает ладони на его бедра, мягко поглаживая. Тот чуть млеет, расслабляясь в знакомых мацаньях. — Ну, тихо, я подбаю про все, — ворчит Дмитро, многозначительно поджимая губы. А потом опускается на колена, параллельно цепляя пояс на штанах Кальмиуса. Без прелюдий тащит вниз вместе с бельём под задыхающиеся звуки последнего, полувосторженные-полуневерящие. Ну да, такое зрелище Богдану не каждый день перепадает. Видя, что тот ещё не до конца возбужден физически, Днепровский не торопится. Замест того продолжает удовлетворять свой садистский порыв: кусает. Оставляет на бедрах Донецка, совсем рядом с прелестями, болючие красноватые синяки зубами. Доходит до тазовых косточек, впивается в лобок и нежную светлую кожу под пупком. Засасывает, причмокивая и намеренно пуская по коже парня дорожки слюны, стекающие до паха. А потом оглаживает языком юношеский крепкий член и берёт до горла почти одним разом. Благо, и не такие навыки за полтора тысячелетия приобрёл. Донецк сладко стонет, оказываясь в плену горячего рта. С опаской косится, одергивая себя, когда уже собирается запустить руку в волосы Киева. Тот мысленно усмехается: боится, значит уважает. Богдан ещё молодой, такой сладкий. Пахнет углём и утренней травой, ещё не пропитался этими жуткими, маскирующими гниль духами, чувствующимися при прикосновении к любой столице. Днепровский почти глаза закатывает от удовольствия, насаживаясь на него ртом и слушая эти легкие, несдержанные, с нотками неопытности, стоны. Смакует, крепко смыкая губы на стволе, размашисто двигает головой, бросая томные взгляды на Богдана. Тот совсем плывёт, неровно шумно дышит, хватаясь за стенку. Ещё бы. В его возрасте Киев ещё даже не крестился. Уж сколько он тогда себе позволял... Мужчина берёт глубже, тщательно и быстро работая языком для стимуляции. Естественно, парня надолго не хватает. Он почти рыдает от наслаждения, выгибаясь и подаваясь пахом во влажный, обжигающий прикосновениями рот, елозит по стенке, едва не стукаясь об неё головой. Милостиво придерживая его за бедра, Дмитро позволяет Кальмиусу задать темп, помогая покачивать бедрами и не терять темп в ощущениях. Втягивает щеки, резко пропускает в горло и гортанно стонет сам, не выдерживая: картинка перед глазами неимоверная. Покрасневший и заплаканный от возбуждения Донецк задирает рубашку, открывая дрожащий подкачанный торс. Забываясь, кусает израненные партнером губы и тихонько воет от пощипывающих задетых ранок. «Давай, мой хороший,» — мысленно подбадривает его Киев, резче притягивая к себе Богдана за бедра. Впивается пальцами в подтянутые ягодицы, хорошенько двигая губами. Кальмиус словно читает в нём эти слова. Медленно моргает, приоткрывая затянутые дымкой возбуждения глаза, дрожит пару секунд и сгибается со странным хнычущим звуком в оргазме. Парень с трудом разгибается, пытаясь натянуть штаны и белье. Тщательно избегает, как и всегда после оргазма, но все-таки проходится взглядом по насмешливому, не менее довольному происходящим лицу своей столицы. И в этот момент тот показательно сглатывает. Приподнимает голову, чтобы Донецк получше разглядел, движения кадыка и челюстных мышц. А потом приоткрывает рот, показывая чистый язык, и облизывает им белые тягучие капельки на губах. — Наступного разу дам тобі спробувати, мій солодкий, — напевно выдыхает он, поднимаясь. Цепляется взглядом за чистую шею, виднеющуюся из-под растрепаного ворота, и вздыхает. — Щоб мені залишив, чуєш? — насмешливо цедит Дмитро, подходя ближе и ловко поправляя парню одежду. — Боже упаси, побачу на тебе одного сліду хоч, не мого.