Да здравствует король

      После инцидента с Воксом Люцифер не закрывался в своей комнате.       Не лежал часами в кровати, уткнувшись в подушку.       Не зарывался в гору уточек.       Не засел перед телевизором, утонув в платочках.       Нет, он старательно делал вид, что привык к такому дерьму. Справился с ним. Да и как не привыкнуть и не справиться за тысячи лет, да?       Именно так должна была думать Чарли. Что очередная провальная попытка сделать что-то стоящее для любимой дочери не добавилась к тяжелому грузу проёбов. А от неспособности защитить самое дорогое не скребёт на проклятой душе.       Она не должна узнать, что тишина и темнота в его комнате сейчас давят ещё сильнее.       Люцифер стоит перед распахнутой дверью своих покоев и не может заставить себя шагнуть вперёд. Пальцы нервно подрагивают на навершие трости, бездумно крутят черенок яблока. Из комнаты тянет духотой и беспомощностью. Слабостью.       Он не хочет заходить внутрь. Он хочет бежать, лететь куда-то, но не заходить в эту блядскую дверь. Куда угодно — только не переступать порог.       И в то же время ему до безумия хочется остаться одному — в памяти ещё стоит шум толпы. Бесконечный, густой, давящий гул. Не крики, не визг или вой, нет. Он помнит вздох. Один протяжный вздох, который, кажется, издал каждый демон, когда понял: король не способен наказать зарвавшегося грешника-выскочку.       Люцифер резко поднимает голову, зло смотрит в потолок. Безысходная ненависть огромной горячей волной поднимается откуда-то из живота и рвётся наружу. Но голос всё равно оказывается приглушенно тихим:       — Я хочу просто защищать свою дочь! Почему я не могу просто… — фраза захлёбывается, оборванная подкатившим к горлу комом. Слова оседают на ярко-красный пушистый ковёр коридора, оставаясь без ответа. Внезапный приступ ярости растворяется в этой глухой тишине.       Люцифер разворачивается на каблуках, идёт в сторону лестницы, ведущей в холл. Пока не знает, куда именно, но всяко лучше, чем до утра торчать на пороге своих же покоев.       Он настолько погружён в себя, что замечает демона уже почти врезавшись в него.       Попытка привычно обойти гостя не приносит результата и Люцифер поднимает глаза, скалясь на эту раздражающую мелочь. Гнев вновь вспыхивает мгновенно, но теперь тяжело и вязко оседает внутри, смешанный с усталостью и унизительной беспомощностью.       — Ваше Высочество, уделите немного времени, — излишне приторно произносит существо, напоминающее лягушку, чужие жирные пальцы вцепляются в руку. Демон совсем немного выше. Кожа неприятного грязного болотисто-зелёного цвета как будто покрыта тонким слоем слизи. Оранжевые немигающие глаза утоплены в плоскую широкую голову почти прямо над двумя ртами, растянутыми на всё лицо в мерзких притворных улыбках.       Люцифер делает шаг в сторону — демон повторяет его движение. Слишком нагло и слишком близко.       — Я не провожу аудиенций, — привычно глупо смеется Люцифер, нелепо пытаясь отдернуть руку. Внутри мешается страх, гнев и бессилие, выливаясь в рваные бестолковые движения.       Демон в ответ лишь усмехается и сжимает руку сильнее, когтями цепляя кожу на запястье.       — Мне нужна нужна не аудиенция, а кровь, — говорит он вкрадчиво, и тонкий длинный язык облизывает один из ртов в предвкушении, — дай мне её, и я уйду. Либо я возьму силой, тогда тебе будет гораздо больнее.       Люцифер ошалело смотрит в оранжевые глаза: этот уже пятый; и самый наглый — никто ещё не пытался запугать его здесь, прямо в отеле его дочери, стоя на лестнице, ведущей на его этаж. И этот, надо признаться, самый успешный — предыдущих сожрал Аластор.       Сейчас же они одни.       Во второй руке демона уже опасно блестит клинок из ангельской стали — последствие проигранной ангелами битвы.       Какой ёбаный стыд — ему нужна охрана, чтобы просто спуститься по лестнице.       Гнев внутри растёт с новой силой: появляются рога, которые тут же охватывает адский огонь, глаза чернеют и угрожающе показываются клыки.       А демон лишь наклоняет голову, улыбаясь довольно и мерзко.       Люцифер на миг прикрывает глаза. Он оставлен здесь без права защищаться. Король, который должен прятаться за чьей-то спиной. Вынужденный просить помощи.                         Вынужденный быть слабым даже перед самым низшим из грешников. Он так устал от этого дерьма. И так в нём погряз. Эта заебавшая бесконечная мука греха гордыни.       Он открывает глаза. Устало смотрит на желтоватые когти, впившиеся в руку. Всё же можно попытаться вырваться. Улететь. Исчезнуть. Но он заперт здесь, в Аду, с этими существами, — он никогда не сбежит по-настоящему, и рано или поздно, они настигнут его. Пролезут даже в его собственные покои, лишь бы получить то, чего хотят больше всего — силу и власть. Которых у него самого, блять, считайте, нет!       Так зачем сопротивляться?       — Что ж, — говорит Люцифер, протягивая тонкую, по-девичьи изящную руку, — бери.       Демон, на удивление, не спешит. Несмотря ни на что — он осторожен. Аккуратно поднимает протянутую ему руку, не сводя оранжевых глаз с лица Люцифера. Один лёгкий взмах и демон наклоняется к ране быстро окрашивающейся золотом.       Острые зубы, наконец, касаются чёрной кожи.       Мир как будто проваливается сам в себя, пространство делает невероятный кульбит.       Люцифер не чувствует ничего. Даже заживающие раны от машины Вокса не ноют. Он отстранённо размышляет о том, почему в этот раз не ощущает «плохую щекотку», когда в руку безуспешно пытается вонзиться вторая пара клыков.       Демон уже пьёт жадно, вцепившись обеими руками. И в его глазах нет наслаждения или победы — один только всепоглощающий голод.       Когда кожа лягушки начинает светиться изнутри, Люцифер тянет руку к себе:       — Хватит, — пытается он, но его не слышат.       В воздухе тянет запахом горелого тухлого мяса. Лицо демона сначала трескается, а потом как будто плывёт, как воск по тающей свече. Но он не отрывается.       Люцифер дергает руку. Он не чувствует абсолютно ничего, ему даже не больно от раны, он просто хочет убрать её подальше от той жижи, что уже капает на ковёр с лягушки.       — Блять, да отпусти ты! — Люцифер упирается ладонью в грудь демона, и она проваливается как в болото. Из дыры вырываются языки пламени, и он испуганно отшатывается, наконец, вырываясь.       Демон плавится у него на глазах, облизывая то, что осталось от пальцев, обугленным языком.       — Как много… силы! — захлёбываясь восторженно шепчет он перед тем, как превратится в факел, а через мгновение истлеть на ковре.       Люцифера долго тошнит в ближайшую вазу.       Отсюда Пентаграмм-Сити виден как на ладони. Люцифер стоит на балконе отеля не опираясь на перила.       Но он смотрит не на город, а вверх, на светящийся шар Рая.       Ему не даёт покоя произошедшее.       Он помнил, конечно помнил, каждое мгновение своего падения. Отчаяние и боль. Руки и ноги, навсегда опалённые огнём, крылья, навечно запачканные в красном от крови песке адской пустыни. Внезапное бессилие по отношению к тем, кто напал на низвергнутого раненого ангела.       Это была очередная насмешка или, может быть, наказание, — какая разница?! Он не мог противостоять грешникам. Был буквально брошен им на растерзание.       Он верил, что бессилен перед ними. Теми, кого дерзнул защищать. Было ли это неправдой?       В глазах защипало и Люцифер моргнул, выныривая из воспоминаний как из ледяного омута. Опустил взгляд на свои руки.       Он чувствовал силу. Она отзывалась сразу — на мысль, даже на смутное желание, на мгновенный импульс. Реальность вокруг была мягкой и податливой, как глина, готовая принимать любую форму, что создадут руки скульптора.       Он чувствовал и другую силу — противоположную — способную разрушать и уничтожать, сжигать города, низводить их до основ бытия. Он видел последствия малой её части: разрушенные ворота Небесного Города, превратившаяся в пепел часть Пентаграм-Сити и прожжённое пятно на ковре. Он мог разрушить Рай, если бы пожелал. Он мог убить Адама просто подумав об этом. Но не мог просто набить морду грешнику.       Что это за ёбаный сюр: король, имеющий возможность переписать саму реальность, полностью разрушить столь любимое творение отца, имеющий силы, малейшая часть которых превращает грешников в сгоревшие спички, но при этом беспомощный перед простой, грубой жестокостью?       Кем его сделали? Символом? Ошибкой? Предупреждением?       Люцифер медленно выдыхает. Колени предательски подгибаются, а руки трясутся. Он шагает в направлении перил, вслепую вцепляется в холодный металл, прислоняется пылающим лицом. Сердце выпрыгивает из груди, пульс шумит в ушах, заглушая окружающие звуки. Воздух проталкивается в лёгкие с давящей болью.       Слишком много силы, чтобы быть беспомощным.       Слишком много вопросов, чтобы увидеть хоть какой-то ответ, хотя, кажется, он прямо перед ним.       Аластор ступает вперёд из теней, молча становится рядом, выжидающе смотрит вперёд.       Люцифер сидит на перилах балкона, свесив ноги вниз и, кажется, не замечает его.       — Не стоит прибегать к столь радикальным методам ухода от проблем, — обманчиво мягко говорит Аластор. — К тому же вряд ли вам навредит падение отсюда.       — Чего ты хочешь? — хрипло и устало спрашивает Люцифер, не оборачиваясь. — Если тебе нечем заняться, то у меня сейчас нет настроения для склок.       — У меня всегда есть работа, в отличии от других, — Аластор произносит это лениво, но взглядом на мгновение цепляется за чужое лицо, проверить, не переборщил ли — просто профессиональная оценка ущерба, да и нельзя, чтобы Люцифер сейчас был слишком раздражён. — Я здесь, чтобы предложить возможную помощь.       Люцифер медленно оборачивается на демона. Их взгляды пересекаются, и Аластор с удовольствием видит маленький, но живой блеск удивления в золотых глазах.       — Спойте, — озвучивает свой план Аластор, — у меня в эфире. Я предоставлю возможность рассказать о… не знаю, о чём посчитаете нужным. Об отеле дочери, о себе, о своём прошлом.       — Чего?       — Спойте, — терпеливо повторяет он.       — Я услышал эту херню и с первого раза. С чего ты взял, что я соглашусь на это?       — Чарли обеспокоена произошедшим, — разыгрывает беспроигрышный козырь Аластор, помехи чуть шумят, — на вас нападали прямо в отеле. Весь Пентаграмм-Сити видел представление у Башни Вокса. Ваш публичный образ явно нуждается в улучшении. Я предлагаю сцену для этого.       Он делает паузу, давая Люциферу осознать сказанное, пока сам внимательно наблюдает за реакцией. В последнее время Люцифер передвигается по отелю словно тень, не ведётся на обычные подколы, пропускает мимо ушей почти прямую грубость, иногда только окидывает безэмоциональным взглядом. Сейчас же он смотрит на него широко раскрытыми глазами, даже рот немного приоткрыт. Выглядит даже мило, с его миниатюрным ростом, ярким румянцем на щеках и растрёпанными волосами. Ужаснейший из нечестивых, страшнейшее и сильнейшее существо в преисподней. Какой ебанутый гротеск.       Аластор сдерживает довольную улыбку — всё идёт по построенному плану.       — А тебе это зачем?       — Как я и говорил — Чарли беспокоится. Вы же знаете, какая она… участливая. Просила, чтобы я, по возможности, помог, — на последних словах улыбка-оскал растягивается шире.       Люцифер напрягается и резко отворачивается, уязвленный, смотрит куда-то вверх. Его дражайшая дочь просила помощи у кого-то другого. Да еще и у кого.       — Но зачем это тебе? — повторяет Люцифер и вновь смотрит на него. Взгляд усталый и оттого непривычно мягкий. Обычно он смотрит остро и зло, желая задеть. Что-то сопротивляется увиденному, и Аластор отворачивается.       — Рейтинги, — тянет недовольно Радио-Демон, позволяя Люциферу эту маленькую ложную победу, — я просто воспользуюсь тем, что каждый жаждет сплетен о короле, которого публично унизили.       Краем глаза он замечает, как Люцифер вздрагивает.       — И маленькое свидетельство власти надо мной? — внезапно спрашивает тот.       Аластор медленно поворачивает голову, встречаясь взглядом с Люцифером. Делает шаг ближе, чётко отмеренный, чтобы это выглядело давлением, но не пересекало границу допустимой близости, ведь там, за ней, что-то таится. Что-то, что ему не нравится.       — Если бы я хотел показать власть, — говорит он ровно, даже помехи не показывают раздражение, — я бы не стал предлагать.       Когда маленький король успел научиться читать между строк и видеть дальше своего маленького носа?       Люцифер усмехается:       — Ты продумываешь все свои действия наперёд, да?       — Кто-то же должен. Иначе всех нас ждут неприятные последствия.       Люцифер вновь молча принимает удар, отворачивается и смотрит на город. Он странно спокоен. Снова почти не реагирует на уколы в свой адрес, от которых раньше уже начал бы сыпать оскорблениями и показал рога. А сейчас просто молчит, бегая пальцами по перилам и пряча взгляд.       В тишине слышен негромкий гул Пентаграм-Сити: крики, грохот, визг.       — Когда эфир?       На секунду Аластор замирает, чтобы не среагировать. Он не рассчитывал, что добьётся этого ответа так легко. Но вот оно. Весь Ад узнает, что падший — трофей Радио-Демона. Пусть тот не будет кричать, но эффект произведет должный.       — Мы можем сделать спецвыпуск с вашим участием вне расписания, — улыбка Аластора расползается сильнее.       — Нет, мне нужно кое-что вспомнить, — тихо говорит Люцифер, и, так и не спускаясь с перил, пропадает в языках пламени.       Панель с множеством кнопок, рычажков и колесиков мягко подсвечивает тёмное пространство. Люцифер очень внимательно её рассматривает или просто делает вид. Аластор пододвигает ближе к своему гостю стул и ставит перед ним микрофон. Оба созданы накануне, и оба немного выше, чем следовало — ровно настолько, чтобы стать неудобными. Он не мог отказать себе в этом маленьком удовольствии.       Люцифер садится, не делая замечаний. Устраивается удобнее, поправляя полы сюртука, опирает трость о спинку стула. Его ноги не достают до пола, но это не доставляет должного удовольствия без очередной перепалки.       Аластор наклоняется, почти нависая над ангелом, нажимает пару кнопок, тянет несколько переключателей и отходит к своему креслу, чтобы расслабленно наблюдать из темноты. Он уже слышал пение падшего, поэтому не ожидает ничего нового.       Он произносит несколько отточенных приветственных фраз, наблюдая за Люцифером: тот наклонил микрофон, и теперь тихо постукивает пальцами по его ножке. Взгляд, направленный куда-то вбок, задумчивый и неожиданно спокойный.       Как звук приближающейся сирены, сигнализирующей об опасности, в голове вертится какая-то несформированная мысль. Её отгоняет загоревшаяся над Люцифером лампа «в эфире», в светлых волосах мерещится яркий красный огонь.       От этой картины сирена визжит ещё громче.       Люцифер поправляет микрофон. Движение плавное и даже бережное. Аластор выхватывает взглядом из темноты тонкие пальцы, задерживает на них взгляд на мгновение дольше, чем следовало бы. Он не успевает зацепиться за эту мысль, потому что осознает, что тишина в комнате слишком пронзительна. Время как будто остановилось, заморозив пространство и воздух вокруг них.       Голос Люцифера другой. Не чужой, нет. Он будто наполнен глубиной и древностью. И язык — совсем незнакомый, странный, наверняка не людской. Невообразимо понятный. И божественно красивый.       И Аластор слушает. Смотрит. Не может оторваться. Наверно, именно так олени застывают на дороге в ярком свете приближающейся смерти — до последнего вздоха, до удара, размалывающего органы в кашу.       Перед ним взрывается вселенная. Звёзды рождаются и гаснут, превращаясь в пыль. Планеты сходят с орбит, с грохотом разбиваясь друг о друга.       Потому что он этого захотел.       Глаза Люцифера пылают в темноте, не адским огнём, нет, — светом древнейшей из звёзд, первой зажжённой в девственно-чистой тьме ночи.       Жизни в привычном понимании ещё нет, — они только готовят мир к её появлению. Создают его. Рисуют. Лепят. Каждая песчинка задумана и воплощена их волей.       Вот, какая это сила. Невообразимая. Безмерная. Заключенная в маленьком и наивном любителе уточек в розовом пушистом халате и мягких домашних тапочках. Немыслимо опрометчивы идиоты, дерзнувшие заполучить даже крошечную её часть, — они сгорят в попытке её обуздать.       Уши непроизвольно жмутся к голове, — каждый звук в этой комнате одновременно прекрасен и пугающ. Улыбка в противовес растягивается сильнее, всё больше напоминая оскал. Руки находят трость и сжимают её до боли. Мысли заполошно бьются в голове: его легко обыграли в его же игре.       Он не может оторвать взгляда, хотя Люцифер не делает почти ничего, почти не двигается, только аккуратно придерживает микрофон, чуть прикрыв глаза.       Весь Ад теперь знает, что ничто в этом существе не нуждается в защите. Он сам чувствует эту силу, захватывающую его. Ужасающую, обещающую, соблазняющую, покоряющую.       Когда песня заканчивается, Аластор знает, что грешники покорены этой силой. Не болью, что она может причинить, а тем, что она есть. Не каждый из них, конечно нет, но в конце концов — они ведь просто люди.       Люцифер пристально смотрит на него своими невозможными змеиными глазами, светящимися в темноте. Лампа «в эфире» медленно гаснет.       Аластор ловит себя на мысли, что хочет услышать этот голос снова.       — Полагаю, рейтинги будут достойными.       Звуки окружающего мира возвращаются в комнату, пространство отмирает. Радиорубка ошалело шипит статикой. Возможно, так было всё это время. Люцифер проходит мимо и впервые не выглядит как кривая тень самого себя.       Так должно быть. Так должно было быть с самого начала.       Он — Король.