И мы с тобой чужие, нас с тобой сожгут.

      Душное, воскресное утро. Главная церковь Богом забытого городка была переполнена отчаявшимися христианами со своими ещё толком ничего не понимавшими чадо. Густой воздух от воска и дешёвого парфюма старых женщин пробирался в лёгкие, от чего дышать хотелось всё меньше. Солнечные лучи, пробивающиеся через витражное окно, должным образом не освещают пространство, а лишь подсвечивают клубы пыли. Улыбчивый юноша в идеально выглаженном одеянии стоял у алтаря, помогая отцу с причастием. Он протягивал пожилой даме облатку, слыша в ответ «Храни вас Господь». Для народа он — картинка благочестия. Грубоватый голос с хрипотцой, принадлежавший пресвитеру Чхве, заполнял уши, отбиваясь эхом в стенах. Мужчина читал проповеди, пока по рядам в зале стояла полная тишина. К концу службы церковь опустела, и в ней остался только пресвитер и его сын, который добровольно помогал отцу прибираться.       – Ёнджун. – Подал хриплый голос Чхве старший, протирая очередную икону слегка влажной тряпкой. Убедившись, что его слушают, он продолжил. – На окраину, в тот... Полуразрушенный дом, где раньше жила семья Мин, переехал паренёк из соседнего города. Примерно твоего возраста.       Темноволосый юноша свел брови к переносице, откладывая идеально вычищенный подсвечник.       – И что?       – Он... В общем, думаю, всё дело в том, что он еще не встал на путь истинный. – Пресвитер продолжал бережно протирать иконы, чувствуя озадаченный взгляд со спины. – Я посвящаю это дело тебе, сын мой. Это чудный опыт и доброе дело, помогающее стать на шаг ближе к Богу.       – Но отец, вы справитесь лучше, чем...       – Не спорь со мной, Чхве Ёнджун.       Ёнджун кивнул и извинился, молча продолжая чистку подсвечников. После уборки они с отцом вернулись в их деревянный, старенький домик, обставленный свечами и иконками. Запах пыли лез в ноздри, заставляя морщиться и вызывая желание чихать. В своей комнате парень устало стянул с себя костюм и надел повседневную одежду. Пропустив обед, он сразу же направился в дом этого «чудака», захватив корзинку с гостинцами от матери.       Вышагивая по разбитой дороге и смотря себе под ноги, он пинал небольшой камень, будучи явно недовольным таким приказом от отца.       – Кто вообще переезжает... сюда. – Прошипел Ёнджун, поднимая голову, уже стоя на крыльце старого, одноэтажного дома, который, по ощущениям, готов был рухнуть от любого ветерка. Неуверенно подняв руку и постучавшись три раза, он не услышал никакого движения по ту сторону дряхлой двери, уже решая, что там, слава богу, никого нет, и можно со спокойной душой идти домой, но, к его сожалению или к чужому счастью, дверь неспеша открылась, а за ней показался силуэт худого парня, чуть пониже, чем нарушитель его спокойствия. С худого плеча свисала растянутая, белая, кое-где заляпанная в масле футболка, оголяя сильно выраженную ключицу. На шее висели проводные наушники, которые вели к телефону, спрятанному в кармане синих шорт. Пара уставших, чёрных глаз впилась в физиономию нежеланного гостя, молча рассматривая.       – Чего тебе? – Подал грубый голос новый житель, вытаскивая Ёнджуна из потока мыслей.       – Я... Меня зовут Ёнджун. Мой отец пресвитер Чхве. – Парень позволяет себе рассмотреть незнакомца чуть ближе, поглядывая, как тот нервно запускает пятерню в свой отросший, черный маллет, на котором красовались редкие осветлённые прядки. – Мне поручено... То есть, наша семья хотела бы предложить вам помощь. Община. Если вам что-то нужно...       Ёнджун протягивает корзину с пирогами и соленьями, пытаясь с самого начала выстроить доверительные отношения, и натягивает заученную за много лет улыбку, всем видом показывая невинность своих намерений. Незнакомец приподнимает одну бровь, наконец выделяя на усталом лице хоть какую-то эмоцию. От него или от его новой среды обитания пахло сигаретным дымом, что заставляло брюнета хотеть свалить отсюда чуть больше.       – Мне не надо. Спасибо. – Юноша уже было потянулся, чтобы закрыть дверь, но Ёнджун настойчиво придержал ее ногой.       – Нет же, это добрая воля. Прошу, возьмите. – Парень умолк в попытке прочитать чужую реакцию, после чего прочистил горло и снова протянул корзину. – Как вас...       – Бомгю. – Он забирает плетёную корзинку из рук брюнета и разворачивается, закрывая дверь перед носом Ёнджуна.       – Да наставит тебя Господь на верный путь... Аминь. – Выдохнул тот в одиночестве и сразу поспешил развернуться, чтобы пошагать прочь от странного дома и не менее странного человека, что скрывался за этими стенами.       К сожалению, как бы не хотел Ёнджун, после этого его отец не отставал от него. Он продолжал каждый Божий день расспрашивать сына об этом чудаковатом парне, а мать продолжала совать корзинки с едой. В конце концов, брюнет снова оказался перед старой деревянной дверью. Теплый июльский ветер раздувал его белую рубашку, которая была расстёгнута на последние пуговицы, лаская живот и спину, заставляя невольно покрываться мурашками. Парень заученно постучался, крутя в руках гостинцы, в мыслях отмечая, что надо бы спросить у матери, откуда у них вообще столько корзин. Когда дверь отворилась, Ёнджун поднял взгляд на Бомгю, который в свою очередь молча смотрел на него.       – Опять ты? – Фыркнул юноша, опираясь о дверной косяк.       – Я просто хочу помочь тебе. Обжиться тут непросто, особенно если ты не придерживаешься христианству...       – Ты сам-то сильно веришь? – Огрызнулся Бомгю, языком задевая свой пирсинг в губе.       Ёнджун смиренно прикрыл глаза и тяжело вздохнул, поставив корзинку на пол и доставая из кармана письменное приглашение на какую-то молодёжную встречу от их церкви.       – Держи. Я ответственен за организацию и проведение отдельных молитвенных встреч и изучения Библии для молодёжи. Мы с отцом будем крайне признательны, если ты посетишь.        – И много тут молодёжи?        Ёнджун усмехнулся, пожимая плечами и рассматривая лицо Бомгю.        – Не густо.        – Я так и понял. – Парень опустил взгляд и взял корзинку с пола, недолго покрутив плетёное изделие в руках. – Ладно... Пока, Ёнджун.       Старший не успел ответить, как перед его лицом уже закрыли дверь. Снова. Он молча развернулся и ушёл, хмыкнув наглости этого юноши. ***        – И что, получается, ты теперь должен возиться с этим... Бомгю? – Субин покачивал ногами, сидя на старой деревянной лавке возле церкви и греясь под лучами тёплого летнего солнца, щурясь от яркого света и изредка кидая взгляды на своего лучшего друга.       Ёнджун сложил руки у груди и облокотился спиной на спинку лавки. Краска на ней уже давно сползла, и от яркого синего цвета остались лишь обломки. Кое-где деревяшки пропадали, но от этого местное место сидения не переставало быть достойным.       – Ну, это мой долг, ты же знаешь... – Брюнет поднял голову, смотря на бесконечно плывущие облака. – Думаю, он неплохой парень. Просто нужно найти подход. Если он уверует в Бога, то будет...       – Подожди. Ёнджун, ты же знаешь, что он не уверует?       Ёнджун тяжело вздохнул и прикрыл глаза, нервно закусывая губу.       – Хён, извини, но ты его вообще видел? Эта его причёска, эта одежда... Мисс Кан, которая живёт по соседству от него, рассказывала, что он ночами на гитаре играет, рок слушает. А там текста... Ну, ты знаешь. – Субин умолк, оглядываясь, и наклонился к Ёнджуну, понижая голос на октаву, словно боясь, что кто-то услышит их разговор. – Не зря про него слухи ходят. Это не шутки, серьёзно... Не возись с ним. Не ты точно.       – Слухи? – Ёнджун нахмурился, посмотрев на друга, а тот в свою очередь пялил на него, часто моргая.       – Ну да, слухи... Люди говорят, что он помешанный, кто-то клянется, что видел, как у него в глазах черти пляшут, кто-то говорит, что он сатанист... – Субин прикусил губу, отводя взгляд и постукивая пальцем по деревяшке, на которой они сидят. – Будь аккуратнее, Джун. Пожалуйста.       Брюнет молча встал с лавочки, забирая церковные книги, и поправил волосы, разворачиваясь, чтобы уйти.       – Спасибо, Субин. Я учту.       На следующий день Ёнджун снова стоит на деревянном крыльце. Он оборачивается, чтобы взглянуть на сломанную калитку, и мурашится от ощущения некомфорта и давки. Выдохнув, он вновь стучит. Дверь открывается не сразу. Бомгю, видимо, долго шёл. Он смотрит на Ёнджуна, сводя брови к переносице.       – Ты зачастил.       Брюнет молча протянул корзину, осторожно передавая ее в чужие руки.       – Спасибо, очень трогательно. Всё? – Бомгю вскинул бровь, устало поджимая губы и продолжая в откровенную пялить на нежданного гостя.       – Я... Могу зайти? Отец просил узнать, не нужна ли тебе какая-нибудь помощь по дому...       – Помощь? – Младший сонно опирается на косяк, редко моргая. – Ну, если только экзорцизм. А так вроде справляюсь. Дом не рухнул, всё в рамках санитарии... Относительно нормально. Передай отцу, что я жив-здоров и мне не нужна опека.       Ёнджун переминался с ноги на ногу, ощущая давление и презрение с чужой стороны. Он понимал, что его пытаются выпроводить, но уйти не мог.       – Может, хотя бы продукты разобрать? Там мамины соленья, они... – Брюнета прерывает тяжёлый вздох напротив.       – Ёнджун, я ценю заботу вашей семьи, правда. Но мне сейчас не до гостей. Спасибо за визит.       – А... Ладно. Извини.       – Ничего страшного. До свидания. – Бомгю отталкивается от косяка и переступает порог, закрывая входную дверь. Юноша еще некоторое время стоял на крыльце, прежде чем развернуться и уйти, думая о том, зачем ему вообще это всё надо.       По приходу домой Ёнджун конкретно задумался, почему бесноватый, малознакомый парень стал понемногу заполнять его мысли. Бомгю пробирался в сознание, вызывал эффект дежавю, заставлял выпадать из реальности. Лохматые волосы, сильно выпирающие ключицы, худые запястья, длинные пальцы, острые скулы, запах табака, круги под глазами. Он заставлял хотеть молчать и говорить одновременно, заставлял интересоваться, проявлять влечение. Заставлял хотеть узнать ближе. ***       Поздний вечер. Ёнджун шёл по пустой дороге, придерживаясь заученному маршруту. Родители опять заставили идти к этому... Он стучит тихо, почти надеясь, что Бомгю не услышит. Не выйдет. Не посмотрит. Не заговорит. Он надеется, что юноша переехал как можно дальше, или его вдруг объявят пропавшим без вести, а может, это всё сон, и вот-вот Ёнджун проснётся с чувством облегчения. Но Бомгю открывает дверь. Снова смотрит чёрными глазами. Молчит. Брюнет мажет взглядом за его спину, но в доме стояла кромешная тьма, только приглушённый свет из одной комнаты.       – Я надеялся, ты не придёшь.       Ёнджун вздыхает, протягивая парню банку с вареньем.       – Мама передала.       Бомгю медленно берёт баночку, пристально смотрит на неё, а не на Ёнджуна. Рассматривает крышку, постукивает пальцем по стеклу. Ёнджун позволяет себе рассмотреть чужие руки. Содранные заусенцы, но худые, длинные пальцы не перестают манить. Взгляд скользит дальше. На запястьях белые шрамы, видимо, старые. Парень воздержался от комментариев.       – Передай ей спасибо. – Бомгю всё же поднимает взгляд, но смотрит поверх чужого плеча, словно избегая прямого взгляда. – Холодно уже. Тебе пора домой.       – У тебя всё в порядке? Выглядишь уставшим.       Бомгю издает короткий, сдавленный смешок, опуская взгляд на деревянный пол, который поскрипывал под его весом.       – Всё нормально. Просто живу. Это выматывает. Особенно когда постоянно ждёшь визитов социальных работников.       – Ждёшь?       – Нет. – Юноша отводит голову, рассматривая скрипучую дверь. Продолжает нервно крутить в руках банку с вареньем. Продолжает избегать и выпускать шипы. Продолжает не подпускать.       – Я не социальный работник...       – А кто ты, Ёнджун? – Бомгю наконец награждает Ёнджуна взглядом, а тот молча стоит, смиренно поджав губы и смотря на него, пытаясь подобрать нужный ответ. Бомгю, в свою очередь, ответа не ждал, поэтому молча закрыл дверь, проходя в дом.       Ёнджун остался один на один с повисшим в воздухе вопросом.