Love Right In Sunflower Field

Во вторник произошло кое-что странное. Прямо за покосившимся проволочным забором, на самом краю восточной парковки старшей школы, выросло поле. Огромное такое поле, каких свет не видывал! Никто его не сажал, никто о нём не объявлял. Просто однажды утром земля решила, что ей нужно сделать что-то красивое, и сделала, ни у кого не спрашивая. Сотни подсолнухов, а может, и больше, тянулись к небу. Подсолнухи были высокие, немного нелепые и золотые в мягком сентябрьском свете. Тяжёлые головы склонились, будто все они прислушивались к какому-то секрету, недоступному остальному миру. Уилл заметил это чудо, когда шел на второй урок. Замер как вкопанный, ремень рюкзака предательски сполз с плеча. Просто стоял и смотрел. Знаете, бывают такие вещи, которые требуют твоего внимания безоговорочно, которые выбивают сознание из рутины и заставляют по-настоящему увидеть мир вокруг. Цветы оказались выше, чем он представлял. У них были толстенные стебли, серо-зелёные какие-то, слегка пушистые. И поле простиралось дальше, чем это вообще уместно для обыкновенного вторника возле обычной школы в Индиане. Мягкая дымка скрывала дальний край, а свет, играющий на лепестках, был особенным — тем самым поздним сентябрьским золотом, которое так быстро исчезает и от которого всё кажется воспоминанием. Он простоял так… одиннадцать секунд. Позже он пересчитал время, пытаясь восстановить момент. А потом кто-то схватил его за локоть. — Уилл Байерс, у меня есть план, — произнёс знакомый голос. И он, еще не обернувшись, уже знал, что это Робин.

***

Робин Бакли двигалась по миру, словно существовала на другой частоте. Не то чтобы неправильной, просто чуть смещённой и настроенной на какие-то вещи, которые другие пропускали мимо ушей. Уилл понял это примерно через полгода их дружбы. Началось всё с того, что они оба опоздали на один и тот же урок литературы и дали один и тот же неправильный ответ на вопрос о Великом Гэтсби. Ответ был неправильный каким-то очень специфическим и интересным образом. Учительница, с усталостью во взгляде, отметила это. Тогда они переглянулись. И Уиллу показалось — впервые за очень долгое время — что кто-то говорит на том же тайном языке, который, как ему казалось, известен только ему. На следующий день они вместе пообедали. С тех пор прошло восемь месяцев. Восемь месяцев, за которые Робин ставила свой поднос рядом с его, не спрашивая разрешения; передавала записки на уроках с безумными пометками на полях; ходила с ним после уроков на парковку и неизменно застревала там ещё на сорок минут, обсуждая что-то, начинавшееся с домашнего задания и заканчивавшееся природой сознания, проблемами американской музыки или идеей «хорошего человека». Восемь месяцев, за которые Уилл понял, что Робин — одна из тех редких людей, кто успевает за ходом его мыслей, кто не заставляет его чувствовать себя слишком и при этом никогда не даёт почувствовать, что его недостаточно. По всем правилам, она была очень странным другом. Она была шумной, когда ему нужна была тишина; отвлекалась на полуслове и уводила весь разговор в дебри; и у неё совершенно не было фильтра между мыслью и речью. Это означало, что Уилл знал её мнение обо всём — от выбора его кроссовок до того, как он держит карандаш (неправильно и то, и другое). Но она также была неспособна притворяться. За эти восемь месяцев Уилл ни разу не поймал Робин на том, что она говорит не то, что думает. А это было очень редкое качество, как он убедился. Он встречал много приятных людей, но Робин была честной — это сложнее, ценнее и иногда болезненнее. И Уилл, который потратил много лет, учась понимать разницу между тем, что люди говорят, и тем, что они на самом деле имеют в виду, находил её обескураживающей. В лучшем смысле этого слова. Поэтому, когда в то утро кто-то схватил его за локоть и сказал, что у неё есть план, Уилл обернулся, зная одновременно две вещи — этот план, вероятно, либо гениальный, либо катастрофа, и Робин, очевидно, уже продумала всё намного глубже, чем собирается показывать. — И тебе привет, — ответил он. Робин проигнорировала его с дружелюбной эффективностью, с которой отметала большинство условностей. Она уже тянула его влево, к краю дорожки, чтобы не мешать потоку людей. Глаза её ярко блестели тем самым блеском, который говорил о том, что она думала об этом плане с трех часов ночи. Через плечо висела сумка с фотоаппаратом, под мышкой — папка по лингвистике, волосы жили своей жизнью, а на левом запястье красовалось небольшое красное пятно от чернил. — Поле подсолнухов, — сказала она, словно завершая начатую фразу. Уилл оглянулся. — Да. Я только что его заметил. — Да-да, я знаю, все его заметили, оно огромное и непонятно откуда взялось, но об этом мы поговорим позже. — она махнула рукой. — Я думаю о такой возможности… — Возможности? — повторил Уилл. — Для тебя. — та посмотрела на него многозначительно. Он посмотрел в ответ без особого энтузиазма — этот навык он отточил специально для разговоров, которые вот-вот потребуют от него слишком многого. Робин это заметила, но не отступила. — Для тебя и Майка. Чтобы провести очень романтичный, очень впечатляющий вечер в месте, которое выглядит как готовый съемочный павильон. И возникло оно прямо у нашей школы просто так. Внутри у Уилла что-то сжалось. Он развернулся и зашагал к школе. Робин пошла рядом, потому что этого ожидала. — Робин, — вздохнул он. — Я просто говорю… — Ты всегда просто говоришь. — Потому что я права, а это тебя смущает. — она склонила голову набок. Она делала так, когда была абсолютно уверена в своей правоте. — Уилл. Это поле простоит сколько? Две недели? Три? И оно прямо здесь. Оно красивое. А ты влюблен в своего друга ненормально долго… — Робин. — Годами, Уилл, по всем признакам это длится годами! — Я знаю, — оборвал он. В его голосе прозвучала такая усталость, что Робин замолчала. Они прошли ещё несколько шагов молча. Уилл хорошо умел хранить молчание — у него было много практики. Это молчание не было пустым — оно имело свою форму. Робин не стала его нарушать, и он ей за это был благодарен. Она не всегда пыталась заполнить собой всё пространство. — Я знаю, как долго, — повторил он более спокойно. — Дело не в этом. — А в чём? Он толкнул боковую дверь в здание, придержал её для Робин. Она приняла жест, не сбиваясь с мысли. У Робин не было представления о любезных паузах. Шум коридора захлестнул их — слышен был лязг шкафчиков, чья-то музыка и голоса сотен подростков. Уилл шёл сквозь данную «мелодию» с непринуждённостью человека, который научился выживать в шумном месте, не растворяясь в нём. — Дело в том, — сказал он, — что ты описываешь нечто, требующее от Майка чувств, которых у него нет. — Ладно, во-первых… — Или понимания, о котором он даже не задумывался. — Во-первых, — повторила Робин громче. В этом конкретном вопросе она не собиралась уступать. — Ты не знаешь, что на самом деле чувствует Майк. Ты знаешь, что он показывает, а это совсем другое и, честно говоря, ненадежное. Во-вторых… — она подняла второй палец. — Это поле ничего не просит его чувствовать. Оно просто просит постоять вместе с тобой. Чувства, если они появятся, будут естественными. — Ты говоришь, как будто это документальный фильм о природе. — Документальные фильмы о природе недооценены. В-третьих и последнее… — третий палец, — …Я не предлагаю ему выйти замуж за тебя. Я просто предлагаю пригласить друга пойти посмотреть на красивые цветы после занятий. Вот и всё. Весь мой план. Уилл посмотрел на неё. Она смотрела на него в ответ с видом человека, который полностью уверен в своей правоте, но в глубине души понимает, что уверенность — это не то же самое, что знание наверняка. И Уилл знал это. — Это хороший план, — сказала она чуть тише. — Прекрасный план, — честно ответил Уилл. — Но для кого-то другого. Робин издала звук, который был чем-то средним между вздохом и стоном. Особый звук человека, который любит и одновременно считает тебя сумасшедшим. — Ты опять делаешь это. — Что я делаю? — Решаешь заранее, что что-то не получится, чтобы не допустить самого шанса на успех. — голос Робин стал тише, но потерял свои обычные нотки наигранности и стал простым. — Уилл. Ты умён и проницателен. И ты используешь это, чтобы строить ужасные аргументы в пользу того, почему тебе лучше оставаться на месте. Уилл замолчал. Они достигли развилки, у которой их шкафчики расходились в разные стороны. Место, где они встречались каждое утро. — Я права, — сказала Робин. — Ты права, — согласился он. Ему чего-то стоили эти слова. Робин прислонилась к шкафчикам, рассматривая его. Она как бы каталогизировала, не осуждая, как у неё всегда получалось. Её взгляд скользил по его лицу, как по странице, которую она пыталась перевести. — Майк бы согласился, — сказала она. — Ты же знаешь это? Если бы ты попросил его пойти посмотреть на подсолнухи, он бы точно сказал да, потому что ты — это ты, а он — это Майк, и вы так делаете. — Дело не в этом. — Я знаю. — она сказала это мягко. — Проблема в первом шаге. Люди обычно этого и боятся. Прозвенел звонок. Коридор изменился, как это бывает в такие моменты — тела сменили направление, а шум перешёл в другой регистр. Уилл поднял ремень рюкзака, снова сползший с плеча. — Ладно, подумаю, — сказал он уклончиво, и в этом «подумаю» не было ни тени «да». Робин это прекрасно понимала. Уилл, если уж брался обдумать что-то, действительно думал основательно и честно, как он, собственно, и делал всегда, со всей ответственностью. Он будет вертеть эту идею в голове, пока не разберет ее по косточкам и пока она не обретет свою истинную форму. Она ткнула в него пальцем, прощаясь. — Поле. После уроков. Подумай хорошенько. — Иди на занятия, Робин. — Уже иду! Практически бегу! — она шла самым обычным шагом, умудряясь пятиться, чтобы не терять зрительный контакт. — Просто обдумай, что я сказала! А он уже обдумывал. Еще до того, как она об этом заговорила. С того самого момента, когда впервые увидел эти подсолнухи, тянущиеся к свету, еще утром на парковке. Внутри кольнуло беспомощно той особенной болью, когда признаешь свое желание и тут же осознаешь, насколько все сложно. Майку бы точно понравилось. Он думал об этом на химии, совершенно не усваивая материал, потому что когда в голове роятся такие мысли, об окислительно-восстановительных реакциях думать сложно. Он чертил в тетради какие-то бессмысленные узоры, которые потом придется разбирать и вспоминать, что это вообще такое. Рука двигалась автоматически, пока мозг был где-то далеко в воображаемой версии поля, залитого золотым светом заката, и рядом — Майк. Вот в чем и заключалась вся суть влюбленности в лучшего друга (как справедливо подметила Робин) чертовски долгое время — тебе представляются не какие-то там бурные сцены, а самые обычные моменты. Просто стоять рядом с ним на этом поле, и даже не нужно говорить ничего особенного. Просто само присутствие, рядом с тем, кого знаешь настолько хорошо, что его тепло кажется частью этого пейзажа. Уилл знал Майка Уилера с шести лет. Он знал его, как свой почерк. Это совсем не то же самое, что люди, которые появляются позже. Майк был вплетен в его самоощущение, а не просто украшением. Потерять его было немыслимо, Уилл даже не позволял себе об этом думать. Наверное, поэтому все так сложно — его чувства существуют внутри дружбы, которой он не мог рисковать. Он очень долго строил свое понимание собственного сердца вокруг этого. А потом… Потом Робин, примерно восемь месяцев назад, посмотрела на него через стол в кафетерии с бесстрастной точностью человека, которому нет дела до его эмоциональных терзаний. — Да ты по уши в своего друга влюблен, да? Это звучало явно не как вопрос, а как утверждение факта — будто она просто заметила, что он левша. Уилл открыл рот, чтобы возразить, но просто молчал, пока Робин терпеливо ждала. — Да, — наконец сказал он. Наверное, да. — Довольно давно. — Довольно давно — это сколько? На это он не ответил. Но она и сама примерно понимала, и была не так уж далека от правды. Восемь месяцев, как оказалось, об этом знала Робин, и мир не рухнул. Уже что-то. Уиллу понадобилось время, чтобы с этим свыкнуться. С тем, что его секрет раскрыт, что это названо и существует уже не только в его голове, эту правду увидел кто-то другой. И это постепенно сделало что-то внутри него легче. Просто немного стало легче, как будто ненадолго опустил тяжелую сумку, чтобы дать рукам отдохнуть.Он понимал, что еще не решил, что с этим всем делать. Но он также понимал, что не решать — это тоже решение, и у него тоже есть свой вес. И этот вес ему порядком надоел. Степени окисления расплывались перед глазами. Он думал о поле. О свете. О Майке, который сказал бы да. В обед они сидели за своим обычным столом — Уилл и Робин, плюс тот хаотичный круговорот людей, которые Робин умудрялась собирать вокруг себя. Сегодня в эту компанию входили второкурсница, с которой она, видимо, подружилась на почве интереса к русскому конструктивизму, и старшеклассница Дани, которая появлялась и исчезала. Уиллу нравился этот непостоянный социальный мир Робин. Он существовал в нем как более стабильный элемент — тот, кто помнит имена и детали. Тот, кто замечает, если кому-то плохо, и тихо передает нужному человеку нужную вещь, не устраивая из этого представления. Робин уселась напротив, поставила перед ним миску фруктового салата, который он не заказывал. — Ну что, надумал? — Прошло всего три часа. — За три часа можно много чего обдумать. — Я думал, — ответил он. Она ждала. Он дважды крутанул вилку в руке, не замечая этого. — Это хорошая идея, — сказал он осторожно. Робин сразу поняла — он заходит издалека, не в лоб, а осторожно ощупывает почву. — Но… — подсказала она. — Но я не знаю, получится ли у меня, — просто сказал он без жалости к себе, просто как факт. — Пригласить его. Вот так, прямо. Просто… пригласить его куда-то со мной, зная, почему я это делаю, зная, что я хочу, чтобы это значило. Я не уверен, что смогу все это выдержать и при этом говорить нормальным голосом. Робин немного помолчала, обдумывая его слова. Второкурсница рассказывала что-то про конструктивизм, Дани пошла за водой. В этой маленькой передышке Робин наклонилась к нему через стол и посмотрела с особым выражением, которое появлялось у нее на лице, когда она что-то решала. — А если тебе и не придется? — Что это значит? — Не придется приглашать его. Своим голосом. Зная то, что ты знаешь. Она помолчала. — Что, если кто-то другой все организует, а тебе нужно будет только прийти? Уилл непонимающе посмотрел на нее. — Я не собираюсь ничего ему объяснять, — поспешила она, прочитав его выражение лица. — Разумеется, я не буду говорить Майку Уилеру, что ты в него влюблен. Я же не сумасшедшая. Я просто могла бы, ну… чисто логически… упомянуть ему, что мы все идем на поле после уроков. Чтобы это выглядело как обычная групповая вылазка. А в нужный момент я как бы случайно пропаду. — Это все равно какая-то подстава. — Да все есть подстава, Уилл. Каждая ситуация, которую люди осознанно создают. Вся концепция свиданий — это подстава! Но это не делает их плохими. — она откинулась на спинку стула. — Суть в том, что ты там будешь с ним да с цветами. И тебе не придется все это устраивать. — И что я должен буду делать, когда окажусь там? — Стоять рядом с ним и смотреть на подсолнухи, — сказала она так, будто это само собой разумеется. — Вот и все. Первая часть. Ты твердишь, что не можешь… А что, если единственное, что тебе нужно сделать сегодня — просто быть там? Уилл смотрел в стол. Вспомнилась та беспомощная утренняя мысль, что он носил в себе весь день, как что-то хрупкое. Майку бы точно понравилось. — Ладно, — тихо сказал он. Робин моргнула. — Ладно? — Да, — сказал он тверже, пытаясь убедить себя, пока не передумал. — Ладно. Да. Мы идем на поле после уроков. В выражении лица Робин что-то изменилось. Она серьезно кивнула, как делала, когда дело действительно важное. — Ладно, — ответила она. Между ними повисла одновременно легкая и значимая пауза. Уилл медленно выдохнул. Ничего еще не сделано, ничего не изменилось. Майк ни о чем не подозревает. Поле — просто поле. Но он согласился, и это была первая часть. А первые части, как правило, — это то, чего люди на самом деле боятся. Он взял вилку. Посмотрел на фруктовый салат, который Робин поставила перед ним. — Мне самому нужно ему сказать, — произнес он. — Я найду его между шестым и седьмым уроком. Его шкафчик… — Уже сделано, — ответила Робин тоном человека, который стратегически подошел к вопросу времени. Уилл замер. Робин вдруг с огромным интересом принялась за свой обед, насаживая кусочек дыни с таким вниманием, будто сделала что-то, в чем не совсем уверена. — Робин… — Я отправила ему сообщение минут двадцать назад, — она быстро взглянула на него. — Пока ты раздумывал. — Ты отправила ему сообщение до того, как я сказал да? — Я написала ему, когда становилось все более очевидно, что ты скажешь да. — Робин положила вилку, готовясь защищаться. — Это большая разница. Уилл уставился на нее. — Он ответил мгновенно, — добавила она. — Ну, очень мгновенно. Подозрительно мгновенно, если тебя интересуют такие детали. Уилл долго молчал. За окнами свет делал то же самое, что и все утро — ложился на стоянку и дальше на поле, полном высоких цветов, повернутых в одну сторону. — И что ты ему написала? — наконец-то спросил Уилл. Робин снова взяла вилку. — Я написала, что мы идем на поле подсолнухов после уроков, и пригласила его. — пауза. — И добавила, что это была твоя идея. Последнюю фразу она произнесла, не глядя на него. Это была самая честная версия Робин, та, что показывает свои карты не в лоб, а сбоку. Потому что точно знает, что делает, и не хочет превращать это в театр. Уилл повернулся к своему ланчу. Молчал. Робин тоже молчала. Второкурсница продолжила рассказ о советской типографике. Дани вернулась с водой. Столовая жила своей жизнью вокруг них громко, непрерывно и равнодушно к маленьким и важным вещам, происходящим внутри нее. Телефон Уилла лежал в кармане. Он не доставал его. Он думал о том, как Майк прочитал это сообщение. Он думал о выражении лица Майка, когда, оставшись один на один со своим телефоном, он прочел это. Изменилось ли хоть что-то в его лице? Он все ещё думал о поле после уроков. — Ладно, — очень тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Но Робин услышала. Она всегда слышала, но ничего не сказала, просто подвинула фруктовый салат поближе к нему. И этого было достаточно. А до вечера оставались еще часы.

***

Робин выловила Майка Уилера у его шкафчика в 14:47. Она знала это наверняка, потому что дважды бросила взгляд на часы — раз из простого любопытства, успеет ли она, а второй — из-за нервов. Вертеть что-то в руках — это привычное для нее средство, чтобы успокоиться. Признаваться кому-то, что она нервничает? Ни за что! А уж тем более Майку Уилеру. В чем суть Майка Уилера, как поняла Робин за то время, что они были знакомы? Он жил на частоте, почти противоположной ее собственной. Там, где она уходила вбок, он пер напролом. Где она отбивалась шуткой, он отбивался громкостью. Где она прятала настоящие чувства под дюжиной масок, он выставлял их напоказ под одним, но очень ярким слоем. По ее скромному мнению, он был до смешного простым человеком, который каким-то образом убедил себя в своей сложности. Это одновременно забавляло и утомляло. Но она также думала (с той особенной теплотой, которую она питала к друзьям Уилла), что Майк глубже, чем кажется. Вся эта очевидность — лишь маска. Под ней скрывается нечто большее. Она замечала это в его увлеченных рассказах, в его движениях, когда он чувствовал себя раскованно, в том особом взгляде, которым он иногда одаривал Уилла, пока тот не видел. Последнее напрямую касалось сегодняшней операции. Вывернув за угол в восточный коридор, она сразу заметила его. Высокий, черноволосый, в данный момент ведущий неравный бой с учебником истории, который, казалось, одерживал верх. Челюсть напряжена — верный признак того, что он слегка не в ладах с каким-то неодушевленным предметом. Он еще не заметил ее. Робин расправила плечи, поправила ремень сумки для фотоаппарата и напомнила себе, что сложные дела — это ее конек. А это всего лишь разговор с парнем. Общаться с парнями у нее получается, за исключением тех случаев, когда они — придурки. А Робин просто условно его уважала. Это совсем другое дело, смелость тут не нужна. Она остановилась у шкафчика рядом с ним. — Уилер, — окликнула она. Майк обернулся. Его лицо выдало то, что обычно выдавало при виде ее без Уилла — быструю и почти незаметную перестройку, словно он настраивал резкость на чем-то новом. Не то чтобы враждебно, нет. Просто лицо менялось. — Бакли, — откликнулся он. Так они обращались друг к другу, когда разговор должен был быть либо очень деловым, либо немного конфликтным. И разницу не всегда можно было понять до того, как ты в нее вляпаешься. — Я тебе писала, — сказала она. — Знаю. Читал. — Майк вернулся к бою с учебником. — Ну что, насчет поля? — Поля подсолнухов. За восточной парковкой. Она прислонилась к шкафчику рядом с его, повернувшись лицом к коридору. Поза была непринужденная, безмятежная и ничего не предлагающая. — Мы идем туда после школы. Сегодня. Тебе стоит пойти с нами. Майк запихнул учебник в сумку с решительностью, от которой тот съежился. Застегнул молнию. — «Мы» идем, — сказал он тоном, выражающим скрытую озабоченность. — «Мы» — это ты и…? — Я. И любой желающий. — она сделала паузу. — Будет весело. Там днем хороший свет, я хочу поснимать. В конце концов, люди делают такие вещи — ходят смотреть на цветы. Ты вообще когда-нибудь смотрел на цветы, Уилер? — Смотрел. — По доброй воле? Он посмотрел на нее так, словно она намеренно испытывала его терпение. Ему это известно и он все равно не собирается отступать. Она втайне окрестила это «причудой Майка Уилера» — эта его особенная потребность во что бы то ни стало ответить. — Какой у тебя план на самом деле, Бакли? — Я только что рассказала тебе план. Поле после школы. — Да, но почему ты приглашаешь меня? Робин состроила гримасу легкого недоумения. Это у нее получалось отлично. — А почему бы и нет? — Потому что у тебя друзей пруд пруди, и я вряд ли вхожу хотя бы в первую десятку. — он сказал это без всякой злобы, просто как утверждение очевидного. Это она оценила больше, чем ожидала. Майк Уилер, при всех его недостатках, не был склонен к фальшивой любезности. — Ну да, мы не… в смысле, мы знакомы, но мы не… — Тусуемся, — подсказала Робин. — Да. — Это правда. — та кивнула, подтверждая справедливость. — Но я подумала, что будет забавно. Сменить обстановку, ну, ты понимаешь? Перемешать карты. Посмотреть, что выйдет, если поместить разных людей в поле. Майк посмотрел на нее так, будто не до конца поверил её словам, но пока не нашел конкретной причины для сомнений. — Сегодня же учеба. — Школа заканчивается в три. После трех поля остаются на месте. Здесь нет нарушения логики. — У меня могут быть дела. — Какие же? Пауза, достаточно долгая, чтобы подтвердить — нет, дел у него нет. Они оба это поняли. Майк взял сумку, и Робин увидела, как в его голове происходит внутренний подсчет. Она предвидела это — сейчас он пытается понять, что тяжелее — ответить нет или да. Она часто видела это у других людей. Обычно в этот момент ты либо выигрываешь, либо проигрываешь. Она дала тишине повисеть в воздухе еще пару секунд. — А кто еще придет? Робин поняла, что началась трудная часть разговора. — Это будет небольшая компания, — сказала она. Это, в общем-то, соответствовало действительности. — Непринужденная обстановка. Сходим после школы, посмотрим на цветы, разойдемся по домам. Ничего особенного. — Бакли. Кто еще будет? Она посмотрела на него. Он посмотрел на нее. У Майка Уилера — она это замечала и раньше — была особенная манера ожидать ответа от того, кто, по его мнению, увиливает. Он замирал, становился немного не свойственным себе, будто удерживал что-то в неподвижности, чтобы оно не шелохнулось раньше времени. — Только мы, — сказала она, взвешивая каждое слово. Что-то произошло с лицом Майка. Мелькнуло что-то быстрое и мимолетное. Те, кто не отличается наблюдательностью, этого бы не заметили. Но Робин неплохо разбиралась в человеческих эмоциях. За свою жизнь она научилась читать знаки, чтобы понимать, что происходит вокруг. Ее гипотеза заключалась в том, что перестановка эмоций, которая у Майка случилась всякий раз, как он сталкивался с Робин без Уилла, была не просто легкой социальной неловкостью между людьми, у которых мало общего. Скорее, это было вроде специфической гравитационной корректировки. Как у человека, привыкшего вращаться вокруг определенного светила. Итак, что же произошло на лице Майка, когда она сказала, что они будут вдвоем? Мгновенное, непроизвольное и быстро замаскированное самообладанием человека расслабление, годами тренировавшегося не показывать свои истинные чувства. Но всего на секунду между тем, как он услышал ее слова и осознал их значение, на лице Майка Уилера было написано что-то неясное. — Да, — сказал Майк. Он произнес это слово очень непринужденно. — Это проблема? — Нет, — ответил он слишком спокойно. — Ты сказал «нет» так, будто решаешь, является ли это проблемой. — Я сказал «нет» так, как говорят «нет», Бакли. — Ладно, — Робин сохраняла спокойный тон. — Значит, ты придешь. Снова пауза. Он поправил ремень сумки. Майк, как замечала Робин, часто совершает мелкие движения, когда ему нужно время подумать. Не то чтобы это бросалось в глаза, но она замечала. — Я просто… — начал он и не закончил фразу. — Просто что? — Ничего. — Майк захлопнул шкафчик с чуть большей силой, чем требовалось. — Все в порядке. Я приду. «Вот где собака зарыта» — подумала Робин. Проблема не в том, что он согласился, а в том, как он это сделал. В его голосе звучало согласие с решением, к которому он еще не пришел. Это было согласие человека, уговаривающего себя, в то время как его интуиция все еще пыталась понять, что происходит. Она это знала. Сама часто так делала. Она взвесила варианты примерно полсекунды. — Знаешь, — сказала она, — я должна тебе сказать. С нами еще пойдет Уилл. И это случилось снова — на этот раз быстрее, менее контролируемо. Что ожидаемо, ведь он не был к этому готов. Лицо Майка снова выдало его с головой. Это было мимолетно. Что-то, что было бы незаметно, если бы не присматриваться. А Робин присматривалась, потому что у нее имелась своя теория насчет Майка Уилера примерно с тех пор, как Уилл стал рассказывать о нем за обедом с такой частотой, что у нее в голове что-то щелкнуло. То, что произошло на лице Майка, когда она сказала, что Уилл тоже будет, было… облегчением. — А, — сказал Майк непринужденно. Он сказал это очень, очень непринужденно. — Круто. — Да, — Робин сохраняла невозмутимость, что требовало немалых усилий. — Кстати, это была его идея. — Его…? — Майк запнулся. — Его идея? — Ну да. Сегодня утром. Он увидел поле, когда ехал в школу, и предложил сходить туда. — всё это было правдой. Робин, когда это имело значение, была очень точна в деталях. — И я решила этим воспользоваться. — Понял. Наступила короткая пауза. В конце коридора кто-то громко закрыл шкафчик. Движение между уроками пошло на спад. Майк смотрел куда-то в пол. — Значит, — сказал он, — после школы. Парковка. — Восточная сторона. У забора. — Во сколько? — Три пятнадцать, возможно три двадцать. Как получится. — Я буду там. Это согласие прозвучало иначе. Робин это сразу заметила. Как будто могла отличить, когда человек просто зубрит перевод фразы, от момента, когда он действительно говорит на языке, чувствуя его нутром. Первое согласие, ещё до упоминания имени Уилла, было словно чтение по бумажке. Оно было то формально верным, но немного натянутым и без живой интонации. А вот второе… оно искрилось простотой, словно само собой разумеющееся. Робин сумела сохранить невозмутимый вид. Она подняла сумку, стоявшую у шкафчика, закинула её на плечо. Пора уходить. Свою задачу она выполнила. И знала, когда нужно вовремя остановиться, чтобы не испортить впечатление. — Бакли, — услышала она голос Майка, едва сделав шаг. Она обернулась. На лице у парня читалось что-то, что должно было выглядеть нейтрально, но выходило не очень. В его взгляде мелькнул вопрос, спрятанный под маской безразличия. — Нас будет всего трое? Или… — Скорее всего, только трое, — ответила она. — Небольшая компания, как я говорила. Без официоза. Он кивнул. Казалось, ответ его вполне устроил, хотя он тут же постарался скрыть это. — Хорошо. В три пятнадцать. — В три пятнадцать, — подтвердила она. Робин пошла дальше, до конца коридора, свернула за угол, и тут остановилась. Ей нужно было пару секунд, чтобы переварить произошедшее. В одиночестве, в этой пустой части коридора, где никто не видел её лица. Оба испытывают чувства друг к другу, но никто из них не хочет признаваться в этом. Или даже признаться самому себе, что знает об этом. Мол, проблема эта прямо перед глазами, как цветущее поле, а они отворачиваются. Робин и сама немалую часть жизни старалась не видеть чего-то, к чему ещё не была готова. Она понимала эту механику, и не осуждала других за это. Но в этот раз она собиралась всё устроить так, что это можно будет назвать произведением искусства. Она достала телефон и быстро набрала сообщение Уиллу. Поговорила с ним. Он будет. У восточного забора в 15:15. Не опаздывай!!! Спрятав телефон в карман, она продолжила путь на урок. Она была почти уверена, что за её спиной, в коридоре, который она только что покинула, Майк Уилер стоит у своего шкафчика, с выражением лица, которое не покажет никому. Задумавшись о чём-то, что он не решится произнести вслух. И Робин была почти уверена, где бы сейчас ни находился Уилл, он наверняка делает то же самое. Поле подсолнухов постоит ещё пару недель, может, три. Днём там идеальный свет. Она сама проверяла. Кое-чему, подумала Робин, просто требуется небольшая помощь.

***

Звонок, зазвеневший ровно в три часа, обозначил начало четырнадцати минут суеты для Уилла. Он укрылся в туалете на втором этаже и занялся, скажем так, делом, которое он бы всячески отрицал, если бы его застукали. Ну да, он технически не переодевался. Он вносил коррективы. Просто у него в сумке оказалась вторая рубашка — ну, бывает, знаете ли, мало ли что — и он решал, какая больше подходит для такого, знаете, особого мероприятия — пойти поглазеть на цветы после уроков с лучшим другом и Робин. Вот и всё. Чистая прагматичность, никаких там скрытых мотивов. Но рубашку он всё-таки надел — тёмно-зелёную. Она была чуточку лучше первой, и сидела так, что мама как-то заметила, что он будто старается выглядеть хорошо. Тогда это прозвучало как простой факт, а сейчас — как улика, бьющая под дых. Он глянул на себя в зеркало от силы секунды три — чтобы понять, что да, старался — схватил сумку и пулей вылетел из туалета, пока не передумал. В коридоре царил послеурочный хаос — триста человек разом вспомнили, что их отпустили на волю. Шкафчики гремели, голоса гудели, и все устремлялись к выходу, словно под гигантским невидимым магнитом. Уилл пробирался сквозь эту толпу тихо, почти незаметно с талантом, отточенным годами — присутствовать, не привлекая внимания. Он дошёл до восточных дверей и замер. Майк уже был там. Это было удивительно, потому что пунктуальность никогда не была коньком Майка. Он жил по своему собственному графику, который неизменно отставал от намеченного времени на какие-то четыре минуты. Это даже не было опоздание, а скорее, глубоко укоренившийся личный ритм, к которому все привыкли. Уилл полжизни провёл, стоя в условленном месте и думая, что он будет здесь через четыре минуты, и, знаете, так оно и оказывалось. А тут — Майк пришёл вовремя. И ещё — мозг Уилла зафиксировал это, прежде чем он успел приказать ему заткнуться — на нём была другая куртка, не та, что утром. Уилл точно знал, потому что видел куртку Майка у шкафчиков перед первым уроком. Эта была другой — такой курткой, которую надевают специально. Майк его ещё не заметил. Он уставился в телефон с видом человека, который использует гаджет как оправдание, чтобы казаться занятым, но на самом деле думает о чём-то совсем другом. Уилл сам так делал тысячу раз, так что сразу раскусил. А потом Майк поднял глаза и его лицо на мгновение — буквально на полсекунды — отразило то же самое выражение, которое появлялось всякий раз, когда он видел Уилла там, где не ожидал его встретить. Всегда была мимолётная, ничем не прикрытая эмоция, прежде чем обычная маска безразличия снова занимала своё место. Это происходило всегда, и Уилл годами бережно хранил эти моменты в своём архиве, куда складывал вещи, которые подмечал, но о которых молчал. — Привет, — сказал Майк. — Привет, — ответил Уилл. — Ты рано. — Я уже здесь был. Пауза. — Ты… — Майк запнулся. Уилл затаил дыхание. — Выглядишь по-другому, — закончил Майк. — Рубашку что ли сменил? — Нет, — выпалил Уилл. Это была ложь, конечно, но она казалась единственным возможным ответом. Майк кивнул тем особым кивком, которым люди дают понять, что приняли информацию к сведению, но комментировать не будут. Он быстро глянул опять в телефон и сунул его в карман движением, которое говорило о том, что он ничего там и не читал. Они стояли бок о бок у восточного выхода, в той одновременно комфортной и неловкой тишине, которая возникает между двумя людьми, которые отлично умеют быть рядом друг с другом, но которые сейчас, по разным причинам и в разных комбинациях, чувствовали себя не в своей тарелке. Дневной свет падал сквозь стеклянные двери длинными прямоугольниками. Парковка за окном пустела. — Робин ещё нет, — сказал Майк. — Сейчас подойдёт, — заверил Уилл. — Да. Ещё одна пауза. — Круто, что она это всё организовала. — Да. Майк посмотрел на него искоса. — Но это же твоя идея. — Я просто упомянул про поле. — Это и есть идея. Майк произнёс это простым да нейтральным тоном, но смотрел он на Уилла с тем особым вниманием, которое проявлял ко всему, что его по-настоящему интересовало — более сосредоточенно, чем обычно. И Уилл ощутил это так же остро, как ощущал почти всё, что исходило от Майка — сильнее, чем хотелось бы, и меньше, чем показывал. — Я просто подумал, — начал Уилл осторожно, — что будет жалко не сходить и не посмотреть. Пока оно тут. Майк задумался с видом человека, который обдумывает сказанное в разных вариантах. — Да, — сказал он наконец. — Хорошая мысль. Восточные двери распахнулись и появилась Робин, как всегда — слегка в движении, словно в середине фразы, уже говорящая, прежде чем вошла целиком. — Так, я здесь, я здесь, моё опоздание объясняется тем, что мистер Паттерсон натурально загнал меня в угол, чтобы поговорить об этимологических корнях какого-то слова. Что я ценю на академическом уровне, но не на уровне стояния перед дверью… Она запнулась, окинула их обоих взглядом и сделала кое-что настолько быстро и искусно замаскированное, что это заметил бы только тот, кто специально следил за ней. Она посмотрела на Уилла. Потом на Майка. И снова на Уилла. Вся оценка заняла примерно секунду, и выражение её лица при этом было непринуждённым и абсолютно нечитаемым — что говорило о том, что Робин Бакли усиленно старалась. — Классно, — сказала она. — Пошли. На ней были — отметил Уилл, пока они шли — джинсы с маленьким пятном краски на левом колене и клетчатая рубашка поверх серой футболки, сумка для фотоаппарата через плечо и обычная сумка — на другом. Она выглядела так, как обычно выглядят люди, которые просто идут из школы поглазеть на цветы. Что, собственно, и было правдой. И тем не менее, этот наряд каким-то образом подчёркивал — методом контраста — что Уилл сменил рубашку, а Майк — куртку. К чести Робин, она ничего не сказала. Сначала она шла между ними, чуть впереди, задавая темп, как это у неё получалось естественно — Робин относилась к совместной ходьбе как к задаче совместной навигации, в которой она была главным штурманом, независимо от того, соглашался ли кто-то с этим или нет. Она указала на угол, с которого подсолнухи должны были быть видны с юго-восточной стороны парковки — ещё до того, как они подошли к забору. Что-то сказала про линии обзора и про то, что низкое положение солнца во второй половине дня означает, что свет будет падать на восточную сторону цветов примерно через сорок минут — и это будет, с точки зрения фотографии, просто невероятно. — В хорошем или плохом смысле? — уточнил Майк. — В хорошем, разумеется. У неё уже была в руках камера. — Невероятно в том смысле — как это вообще возможно, чтобы здесь, на этой парковке, росло что-то настолько прекрасное? Невероятно как ниспосланный подарок, о котором ты не просил и объяснить который невозможно. Майк обдумал это. — Как и многое другое. — Как и почти всё, — согласилась Робин и быстро взглянула на Уилла, словно нечаянно. Они подошли к забору. Вблизи поле выглядело ещё более грандиозным, чем издалека. Цветы возвышались над головами, густые и колышущиеся на лёгком сентябрьском ветру. А запах был совершенно неожиданным — землистый и тёплый да особый аромат всего живого, находящегося в полном расцвете. Уилл остановился у забора неосознанно — как остановился тем утром, когда впервые увидел эти подсолнухи. Оказывается, это одна из автоматических остановок, которая происходит, когда ты видишь что-то, что требует пристального внимания. Рядом с ним Майк тоже замер. Не потому, что увидел, как остановился Уилл — или, может быть, отчасти и поэтому, трудно сказать — а потому, что поле просто делало своё дело — существовало так, что спешить вдруг становилось очень сложно. — Ну, — тихо сказал Майк, словно говорил это в пустоту. — Да, — отозвался Уилл. Робин, уже на несколько шагов впереди, обернулась, посмотрела на них, стоящих у забора, и на этот раз ничего не сказала. Просто подняла камеру. Они нашли прореху в ограждении — чья-то предыдущая работа, сетка отогнута ровно настолько, чтобы можно было протиснуться боком, — и пролезли внутрь. Внутри поля всё было иначе, чем снаружи. Это единственное верное описание. Цветы выросли ещё выше, чем казалось с дороги, ряды такие густые, что уже в десяти шагах не было видно ни парковки, ни школы, ничего, кроме подсолнухов, неба и двух людей, с которыми ты пришёл. Звук тоже изменился — стал приглушённым, как во время сильного снегопада. Стебли касались их, когда они шли вперёд, земля слегка проваливалась под ногами, и всё дышало той особой атмосферой, которую Уилл встречал на полотнах некоторых художников, — атмосфера приверженности внутренней логике места, где ты чувствуешь, что попал в другой мир, существующий по своим собственным правилам. — Это просто безумие, — сказал Майк, медленно поворачиваясь вокруг своей оси и глядя на цветочные головы, возвышающиеся над ним. — Откуда это вообще взялось? — Неизвестно, — ответила Робин, и её голос донёсся до них сквозь заросли подсолнухов. — Кто-то посадил, наверное. Давным-давно. Я немного поспрашивала, и, видимо, раньше эта земля принадлежала кому-то другому, до того, как школу построили; предыдущий хозяин был садоводом. Так что, возможно, это просто… призрак. Пауза. — Цветочный призрак. Наваждение, но красивое. — Наваждение, но красивое, — эхом повторил Уилл. — Не повторяй за мной, я ещё работаю над этим определением. Майк перестал крутиться и замер, глядя прямо через коридор цветов, с руками, засунутыми в карманы куртки. На его лице застыло то особое выражение умиротворённости, которое возникало у него в моменты искренней радости — какое-то истинное да непоколебимое спокойствие, которое бывало так редко, что Уилл выучился распознавать его как нечто важное. Послеполуденный свет делал то, что предсказывала Робин, падал под таким углом, что касался нижней стороны лепестков и заставлял их светиться изнутри, и освещал лицо Майка слева таким образом, что он — подумал Уилл, прежде чем успел одёрнуть себя — выглядел как картина. Та самая картина, которую Уилл пытался нарисовать, когда хотел запечатлеть нечто мимолётное и эфемерное. Он отвёл взгляд. Потом посмотрел снова. И снова отвёл взгляд. Робин появилась в конце их ряда с поднятой камерой. Она делала то, что делала Робин, когда превращалась в фотографа — много двигалась, приседала, резко останавливалась и издавала довольные звуки. Она комментировала всё подряд, что было для неё нормой, вела непрерывный внешний монолог, который означал, что ей комфортно. — Дело в подсолнухах, — говорила она, маневрируя между рядами, — в том, что они абсолютно искренние. То есть, они не играют в недосказанность, ни капельки. Они просто… поворачиваются к чему-то. Например, к свету. Они делают это механически, автоматически, прежде чем успевают подумать, хорошая ли это идея. Она замерла. Щелчок камеры — и кадр готов. Снова в путь. — Знаете, есть такое слово… гелиотропизм. Как подсолнухи тянутся к солнцу, так и мы иногда… — Робин сделала небольшую паузу. — Я часто думаю о людях, которые такие же. Которые тянутся к чему-то, и ничего с этим поделать не могут. Тоже своего рода гелиотропы. Уилл смотрел на жёлтые цветы. Майк же смотрел в никуда, стоя будто каменный. — Романтика, — протянула Робин нараспев, двигаясь дальше вдоль ряда. — В старом смысле этого слова. Ориентация на что-то. Не могу остановиться, не остановлюсь, и вот это вот всё… Щелчок — ещё одна фотография в копилку. — Это даже смело, — рассуждала она. — Так явно поворачиваться к чему-то. Просто… выставлять напоказ свои чувства. Смотрите все, куда я гляжу! Её голос становился тише, пока она не скрылась в золотом море подсолнухов. — Сейчас попробую поснимать с восточного края, — донеслось издалека. — Там свет… да, то, что надо. Подождите минутку… Уилл стоял в одном ряду подсолнухов. Майк — в другом. Над их головами цветы покачивались на ветру, упрямо повернувшись в одну сторону. Да уж, подсолнухи правда терпеливые и откровенные, как их описала Робин. — Она… энергичная, — произнёс Майк. В его голосе не было неприязни, скорее, что-то похожее на удивление и даже признательность. Уилл отметил это про себя. — Это да, — согласился Уилл. — Привыкаешь. Даже приятно, когда вдруг тишина — сразу замечаешь. Майк взглянул на него. — Вы каждый день общаетесь? — Почти, — ответил Уилл. — Она обедает со мной. Ну… почти каждый день с начала года. Какая-то мимолётная тень промелькнула на лице Майка, но исчезла так быстро, что Уилл не успел понять, что это было. Майк снова уставился на цветы. — Это хорошо, — сказал он ровным тоном. Таким ровным, каким голос становится, когда человек себя сдерживает. — Что она рядом. Я знаю, что я сейчас… ну, с этими обедами… не всегда могу… — Майк, — перебил его Уилл. — Я просто говорю… — Я знаю, — просто ответил Уилл. И этой фразой закончил разговор. Майк это понял и отступил. Удивительно, как, несмотря на всю свою напористость, Майк умел вовремя остановиться. Ему нужно было лишь одно слово от нужного человека. И чаще всего этим словом было «знаю». Потому что ему нужно было, чтобы его поняли. А не успокаивали или доказывали его неправоту. Просто поняли. И Уилл был тем человеком, который его понимал. Практически всю его жизнь. Уилл смотрел на подсолнухи и пытался себя убедить в том, что испытывал совершенно нейтральные чувства ко всему происходящему. Что было, конечно, неправдой. Но он умел это скрывать. Голос Робин донёсся слева, из соседнего ряда. — Окей, восточный край просто потрясающий! Мне нужно, чтобы вы оба не двигались, потому что с этого угла композиция сейчас… Щелчок. — …идеальна. Спасибо, вы отлично справляетесь! — Мы вообще ничего не делаем, — крикнул ей в ответ Майк. — Вашего присутствия вполне достаточно! Честно говоря, вас двоих фотографировать — одно удовольствие. Я это говорю как… почти профессионал… — Ты не профессионал, — поправил её Уилл. — Я почти профессионал. Разница не такая большая, как тебе кажется! Майк вдруг рассмеялся искренне. Таким смехом он смеялся, когда его что-то заставало врасплох. Это был любимый смех Майка для Уилла. Но он никогда ему об этом не говорил. И сегодня тоже не собирался. Уилл снова посмотрел на цветы. Цветы тянулись к солнцу. Робин вернулась к ним минут через пятнадцать, слегка запыхавшаяся, но с довольным видом человека, который получил то, что хотел. Она немного постояла рядом, держа камеру в руках, глядя на ряды подсолнухов. Уилл чувствовал, как её мозг лихорадочно работает. Он привык к этому — ощущать, как Робин что-то придумывает. — Ладно, — произнесла она тоном человека, который собирается всех куда-то перенаправить. Уилл посмотрел на неё. Она уже доставала из кармана куртки телефон. На лице у неё было выражение человека, который только что получил какое-то важное известие. Она уставилась в экран, слегка нахмурив брови. — Хм, — только и сказала она. Майк, который до этого смотрел под ноги, поднял голову. — Что-то случилось? — Ничего, просто… — она прищурилась, глядя в телефон. — Подождите. Она поднесла телефон к уху, подняв указательный палец вверх — универсальный жест «одну минутку». Отошла на пару шагов в соседний ряд, словно ища уединения. Уилл услышал, как её голос вдруг стал ниже и более профессиональным. Она произнесла что-то вроде: «…да, привет. Прости, я была… нет, сейчас могу говорить. Дай мне минутку…» Потом она отошла достаточно далеко, и дальше слов уже нельзя было разобрать. Сквозь шелест листьев доносилось лишь невнятное бормотание. Разговор шёл о каком-то дедлайне, о документе… Судя по интонации, это был настоящий разговор с настоящим человеком. Внезапно её голос оборвался. Затем голова Робин появилась над верхушками подсолнухов. Она стояла на чём-то или на цыпочках — не разобрать. — Так, у меня тут дело, — произнесла она обычным голосом, но слишком быстро и слегка взволнованно. — Дело? — переспросил Уилл. — Звонок. Важный звонок. Нужно ответить нормально, из места с лучшим… Мне нужно найти место потише. — она уже разворачивалась, как это обычно бывало, когда она принимала решение. — Вы, ребята, в порядке, да? Поле… у вас есть поле. Оно прекрасное. Оставайтесь, сколько хотите. Я вас потом догоню… — Робин, — начал Уилл. — Мне очень жаль, я знаю, не вовремя, но это действительно… — девушка показала на телефон. — …целая история, профессиональная ситуация. Объясню позже. — Всё в порядке? — спросил Майк. Уилл подумал, что это неожиданно внимательно с его стороны. Наверное, Майк решил, что уход Робин — не самый плохой вариант развития событий. — Да, всё в порядке. Просто срочно, — сказала Робин и мельком взглянула на Уилла. Во взгляде было целые предложения, которые можно было свести к следующему — пожалуйста, я знаю, что делаю, поговори с ним, у меня всё будет хорошо, не стоит меня благодарить, удачи вам, и свет сейчас идеальный — используйте это время. — Хорошо, — ответил Уилл тоном человека, который всё понял. — Отлично. Ладно, тогда напишу тебе… — и она быстро двинулась сквозь строй подсолнухов, пока сумка с фотоаппаратом подпрыгивала на плече. Она исчезла в золотой чаще поля с умеренностью, достойной человека, у которого есть план и который его выполняет. Поле погрузилось в тишину. Лишь ветер шелестел в листьях да вдалеке шумела парковка. Погрузила их особая и густая тишина, когда вокруг тебя много живых существ. Уилл стоял рядом с Майком посреди подсолнухового поля в лучах заходящего солнца. Майк стоял рядом с Уиллом. Никто из них не произнёс ни слова, но тишина между ними была не неловкой, совсем нет, даже наоборот. Это было своего рода откровением и особая тишина. Она говорила о том, что они просто здесь, рядом, два человека, знающих друг друга с шести лет, стоящие посреди невероятно красивого места. Где-то вдали, за забором и парковкой, вероятно, сидя на бордюре у южного входа, Робин Бакли смотрела на свой телефон, который не звонил. Будильник, который она поставила на 15:47, с пометкой «ВАЖНЫЙ ЗВОНОК (УЙТИ)», сработал именно тогда, когда был нужен. Она сунула телефон обратно в карман и улыбнулась в пространство перед собой. Просто так. Потому что рядом никого не было. А внутри поля подсолнухи тянулись к свету.

***

Первые минуты после ухода Робин пронеслись на удивление легко. Уилл, признаться, думал, что её отсутствие сразу же создаст гнетущую тишину, а воздух станет тяжелым от ожидания. Именно этого он боялся, пока целых четырнадцать минут провел наверху, в ванной, делая вид, что не меняет рубашку. Но ничего подобного не произошло. Всё осталось как прежде: поле продолжало колыхаться, Майк — стоять рядом. Между ними, как всегда, висело это особое и уютное молчание — словно незримое существо, которое они сами, не сговариваясь, создавали на протяжении десяти с лишним лет близкой дружбы. Майк вдруг нагнулся и поднял с земли упавшую головку подсолнуха со стеблем, обломанным у самого основания. Тяжелый, хоть и немного перезрелый, но всё ещё яркий цветок. Он повертел его в руках, рассматривая с тем слегка задумчивым видом, который появлялся на его лице, когда он находил что-то интересное. Затем без лишних слов протянул его Уиллу. В этом был весь Майк — сделал жест, подразумевающий понимание без необходимости его озвучивать. Уилл взял цветок и перевернул его. Нижняя сторона цветка поражала своей геометрией. Вся структура и спиральный узор семян напомнили ему об уроке математики, на котором он вдруг ощутил, что вселенная подчиняется принципам, которые он почти способен разглядеть. — Фибоначчи, — прошептал он, сам того не желая. — Что? — Спираль. Семена. — Уилл показал Майку нижнюю сторону цветка. — Она следует последовательности Фибоначчи. Узор. Вообще, так у многих растений, но у подсолнухов это особенно заметно. Майк посмотрел на цветок, потом на Уилла. В его взгляде читалось удивление и восхищение. — Откуда ты это знаешь? — Я рисую. Нужно понимать, на что смотришь. — Он запнулся. — И потом, Сёрен одно время помешался на объяснении математических закономерностей в природе всем, кто был готов его слушать. А я оказывался рядом слишком долго. Майк рассмеялся. Коротко и искренне. — Боже, эта фаза Сёрена! Это, кажется, тот семестр, когда он бредил фракталами? — Это было годом раньше. Фаза Фибоначчи была… — Уилл задумался, — …второй курс. Где-то в марте. — Точно! Тогда он за обедом вытащил эту шишку… — …которую он, наверное, целую неделю таскал в рюкзаке, чтобы всем показывать. — Я думал, он совсем спятил, — сказал Майк, всё ещё улыбаясь. Уилл смотрел на его лицо и чувствовал эту сладкую боль, которую испытывает человек, глядя на что-то, увиденное десять тысяч раз, но каждый раз находящий это столь же прекрасным, как и в первый. Он снова посмотрел на цветок. Они пошли дальше, медленно, бесцельно петляя между рядами подсолнухов, словно у них не было дел. Поле легко приняло их в свои объятия. Уилл подумал, что именно такую картину представляла себе Робин этим днем. Он и Майк, бродящие среди этой мимолетной красоты, разговаривающие так, как умели только они. Уилл старался не думать о своих чувствах. Эта задача полностью поглощала его. Вместо этого он рассматривал свет — именно такой, о каком говорила Робин — золотой, делающий всё немного больше, чем оно было на самом деле. Он подумал, взял ли он с собой альбом для набросков (взял; он брал его почти всегда; он лежал в переднем кармане сумки, как всегда). Он подумал, станет ли этот день тем, что он захочет нарисовать позже, по памяти. И знал, что станет. И даже приблизительно представлял себе, как это будет выглядеть. И знал, не позволяя себе додумать до конца, чей силуэт украсит этот рисунок. — Она в этом хороша, — вдруг сказал Майк. Уилл потерял нить своих мыслей и вернулся в реальность. — Что? — Робин. — Майк смотрел вперёд, между рядами подсолнухов, засунув руки в карманы куртки. — Эта фотосессия. Я видел кое-что из того, что она фоткала. Она точно знала, куда нужно встать. Пауза. — Я думал, она будет раздражать. — Она и раздражает изредка, — спокойно ответил Уилл. — Одно другому не мешает. Майк задумался над этим. — Ну, — согласился он, наконец. — Пожалуй, да. — Майк бросил на него быстрый взгляд. — Ты мне не говорил, что вы с ней так хорошо общаетесь. — Я упоминал о ней. — Ты именно-что упоминал о ней, — повторил Майк. В его голосе послышалось какое-то едва заметное качество, будто это слово имело другой вес. — Так… мельком. Не как… — тот сделал неопределённый жест в сторону поля, в сторону дня и в сторону общей ситуации их совместного здесь присутствия. Это, видимо, говорило о чём-то, чего Уилл не совсем понимал. — Мы вместе обедаем, — пояснил Уилл. — Каждый день. Это как-то… само собой получилось. Майк помолчал. Они свернули в новый ряд — более длинный, чем предыдущий. Цветы по обе стороны росли так близко, что лепестки касались их рукавов. — То есть… каждый день на протяжении двух месяцев? — Да. — Это много времени, проведённого с человеком. — С ней легко, — просто сказал Уилл. — Она много говорит. Звучит как плохая черта, но на самом деле… это значит, что мне не обязательно говорить самому. Я могу просто слушать и думать, а потом сказать что-то, когда захочу. Это легко. Майк кивнул. Но смотрел немного дольше, чем обычно. Уилл знал этот знак — это означало, что он что-то обдумывает, а не просто соглашается. — А ты ей что-нибудь рассказываешь? — спросил Майк. Вопрос прозвучал легко, но Уилл почувствовал, как он тяжело опустился у него в груди. Потому что он знал Майка, знал эту особую частоту непринуждённости, которая на самом деле была чем-то иным, спрятанным под маской лёгкости. — Что-нибудь вроде чего? — уточнил Уилл. — Просто… что-нибудь. О чём вы говорите. — пауза. — Личное. Уилл смотрел вперёд, между рядами подсолнухов. Он тщательно подбирал ответ. Он хотел ответить «да», но так, чтобы это не прозвучало слишком просто. Он выбрал версию, которая была правдой, но не была слишком откровенной. — Кое-что рассказываю. С ней легко говорить. Она не заставляет чувствовать себя неловко из-за того, что ты сказал. Ещё один кивок. Снова засмотрелся Майк дольше, чем нужно. Они шли дальше. Поле шумело вокруг них. Уилл осознавал, что между ними примерно пятнадцать сантиметров, понимая это так, как всегда — как особую географию близости, которую его тело отслеживало без разрешения мозга. И он приказал своему телу — твердо, но без особой надежды быть услышанным — прекратить это. — Вы с ней встречаетесь? — вдруг спросил Майк. Вопрос словно упал посреди ряда. Уилл остановился не по своей воле — его тело просто замерло, дав автоматическую реакцию на неожиданный вопрос, требующий полной перезагрузки системы, прежде чем можно будет двигаться дальше. Он повернулся к Майку, который тоже остановился и смотрел на него с выражением, пытавшимся казаться совершенно нейтральным. Но у него это не очень получалось. Так же, как это не получилось у его шкафчика, когда Робин назвала имя Уилла. — Что? — переспросил Уилл. — Ты и Робин. — голос Майка был спокойным. Ну или пытался таким быть. — Вы… — Нет, — ответил Уилл. — Мы не встречаемся. — Ладно. Майк сказал это слишком быстро да слишком поспешно. И, кажется, тут же осознал это, потому что его лицо на мгновение отобразило какую-то эмоцию, длившуюся не больше пары секунд, прежде чем он снова взял себя в руки. — Я просто… не знал. Возможно, дело в этом. Раз уж вы проводите вместе столько времени. — Мы друзья, — сказал Уилл. — Вот и всё. Вся суть. — Верно. — Майк снова пошёл вперёд. Уилл последовал за ним. Оба возобновили движение так, словно ничего не произошло. — Я не… я просто не знал. Ты не говорил мне об этом прямо. — Да мне и нечего было говорить. — Знаю. Понимаю. — пауза. — Мне просто… было бы спокойнее знать. Уилл посмотрел на него. — Почему? Вопрос прозвучал прямолинейнее, чем он планировал. Главное, что прозвучал не злобно и не агрессивно, просто искренне и прямо — выдавая ту особенную прямоту человека, который так долго был осторожен с чем-то, что момент случайной ясности казался поворотом ключа. Почему было бы спокойнее знать? Какой формы было то знание, которое ему нужно? Майк не ответил сразу. Он посмотрел на подсолнухи над ними, потом на землю, потом вдаль, где виднелись только зелёные стебли, залитые сентябрьским светом. — Не знаю, — сказал он, наконец. — Просто было бы. Это был не ответ. Но на специфическом языке Майка Уилера, языке, который не признавал вещи в мягкой форме или постепенно, но который иногда, под давлением, выдавал правду в негативном пространстве того, что он не говорил, — это тоже было кое-чем. — Ты вёл себя странно из-за неё, — осторожно заметил Уилл. Это было не обвинение, просто наблюдение, высказанное вслух, потому что оно было очевидным. И они оба знали об этом. И назвать его казалось менее опасным, чем позволить ему висеть в воздухе. Майк посмотрел на него. — Я не вёл себя странно. — Нет, ты вёл себя немного странно. — Я был… — Майк запнулся. И начал заново. — Я её не знаю. Она часто рядом, а я её не знаю. Я имею право быть… это не странно, это просто… — Майк. Майк замолчал. Они стояли посреди ряда, пока подсолнухи плотно обступали их с обеих сторон. Полуденный свет делал своё дело. Уилл смотрел на друга с особым выражением, которое появлялось у него, когда он переходил ту черту, за которой оставалось только ждать. Не с выражением злого или требовательного человека, а с выражением того, кто просто собирается ждать терпеливо, пока истина не откроется. Майк смотрел на него долгим и изучающим взглядом. Ветер, гулявший по краю поля, шелестел травой, словно сама природа затаила дыхание. — Мне не нравится, когда я чего-то о тебе не знаю, — тихо произнес Майк. Голос его звучал приглушенно — обычно он говорил громче. Эта тишина появлялась, когда он отбрасывал все лишнее и говорил по сути. — Когда что-то происходит, а я узнаю об этом от других. Или замечаю, что ты изменился, но понятия не имею, почему. Мне… — он запнулся, словно перебирая в голове варианты, подбирая самые точные слова. — Мне не нравится чувствовать, что я вне твоего круга. Вот и все. Уилл услышал не только то, что было сказано вслух, но и то, что осталось между строк. Стоя с поникшим подсолнухом в руке, он машинально повернулся лицом к закатному солнцу. В груди шевельнулось что-то неуютное, но важное. Так бывает, когда кто-то говорит именно то, что нужно, в самый неподходящий момент. — Ты не вне моего «круга», — твердо сказал Уилл. Голос его прозвучал увереннее, чем он ожидал. — Ты никогда не был вне. Ты… — он замялся, чувствуя, как будто стоит на краю пропасти, за которой слова теряют свой смысл. — Ты человек, которого я знаю дольше всех. Это не изменится только потому, что я сейчас обедаю с кем-то другим. Лицо Майка, до этого настороженно-нейтральное, вдруг смягчилось. Уилл почувствовал это так же отчетливо, как перемену погоды — не момент, когда уже будет гроза, а легкое изменение давления. — Я знаю, — ответил Майк. — Правда? — Я… — он снова запнулся. На этот раз пауза была иной, не столько обдуманной, сколько вынужденной. Словно что-то заклинило в его голове, не давая вырваться наружу самому важному. — Да, — наконец выдохнул он. — Я знаю. Но прозвучало это так, словно он отвечал на вопрос, в котором сам не был уверен. Уилл уставился на цветок в своей руке. Спиральный узор на обратной стороне, последовательность Фибоначчи — математическая закономерность, по которой растет все живое, стремясь к необходимому. Он вспомнил слова Робин, донесшиеся сквозь ряды подсолнухов — тяготение к солнцу. Стоило просто позволить всем видеть, куда ты смотришь. В голове всплыли те четырнадцать минут в ванной. Как Майк сменил куртку. Я хотел бы знать. Мне не нравится чувствовать, что я вне твоего «круга». Все это пронеслось у него в голове за считанные секунды, хотя обрывками он думал обо всем этом гораздо дольше. — Можно я тебя кое о чем спрошу? — спросил Уилл. Во взгляде Майка мелькнула настороженность, словно животное почувствовало опасность. — Да, — ответил он. — И ты можешь… ты не обязан отвечать сразу. Или вообще не отвечать. Я спрашиваю не для того, чтобы… — Уилл осекся, собираясь с мыслями. — Я не хочу сделать все странным. Я спрашиваю, потому что лучше знать, чем не знать. Майк стоял, не шелохнувшись. — Хорошо. Уилл взглянул на него прямо, как научился смотреть в глаза своим страхам — не отводя взгляд, не украдкой, а открыто, признавая то, что видит, и понимая, почему это важно. — Почему тебя это беспокоит? Майк даже не попытался сделать вид, будто не понимает вопроса. В этом-то и была вся суть — раньше он бы обязательно увильнул, заставил бы Уилла объяснять, тянул бы время. Но сейчас он смотрел на него со всей серьезностью человека, который услышал именно то, что от него хотели услышать, и пытается понять, как с этим быть. Поле вокруг них колыхалось. Свет словно застыл в воздухе. Майк открыл и закрыл рот. По его лицу пробежала тень, в которой не было ни замешательства, ни отрицания, ни той привычной отстраненности, с помощью которой он обычно контролировал свои эмоции. Это было что-то более глубокое, что-то, скрытое под курткой, и ранним приходом, и чересчур поспешным «ладно», и всеми прочими мелочами, которые накапливались в воздухе этого дня. — Не знаю, — сказал Майк. Но произнес он это иначе, чем в прошлый раз. На этот раз в его голосе звучало скорее «я знаю, но не знаю, что с этим делать», чем простое «я не знаю». Уилл услышал эту разницу. У него всегда был отличный слух на такие вещи. Он не стал давить. В этом не было необходимости. Он просто стоял с подсолнухом в руке, позволяя тишине заполнить пространство, как он научился это делать раньше — как месту, наполненному своей собственной информацией, своей собственной формой и своей собственной способностью говорить то, что еще не было произнесено вслух. Они просто пошли. И вот в чём вся суть — не было никакого выстраивания в ряд, никакого нагнетания момента до чего-то пафосного, как в кино. Никакого тягостного молчания, которое давит, пока его не взрывает заявление, достойное совсем иной истории. Нет, они просто пошли, потому что когда ум занят чем-то сложным, тело нужно чем-то занять. Да и вообще, Уиллу и Майку всегда лучше всего думалось и говорилось на ходу. С самого детства повелось — важные разговоры случались как бы между делом — когда шли домой, сидели на полу в подвале Уилеров или продирались сквозь лес по пути к какой-то цели, которую они уже давно забыли. Ряды подсолнухов расступались и смыкались за спиной, солнце медленно клонилось к западу, а цветы продолжали свою неспешную игру. Вокруг стояла та особенная тишина, когда кажется, что вот-вот что-то произойдёт, и мир, предчувствуя это, замирает в ожидании. Уилл всё ещё держал подсолнух. И сам не знал, почему. Просто держал, и всё. Цветок был каким-то неуклюжим, стебель длинный, головка тяжёлая, и ему приходилось постоянно поправлять хватку. В какой-то момент носка подсолнуха превратилось в бессознательное действие, которое он совершал, толком не задумываясь зачем. Майк шёл рядом, чуть ближе, чем до этого разговора в ряду. Случайно или нет? Тело Уилла зафиксировало сокращение дистанции с той тихой точностью, с какой оно отмечало всё, что касалось Майка, и отложило это в памяти, не подавая виду. — Я думал, — сказал Майк спустя некоторое время, — о том, что ты спросил. — Тебе не обязательно… — Я знаю, что не обязательно. — он сказал это без раздражения, просто как факт. — Я хочу. Уилл промолчал. Дал ему время. Майк смотрел вперёд сквозь строй подсолнухов, не на Уилла. Ему всегда было легче говорить о важном, когда он не чувствовал на себе взгляда. Уилл давно это знал и принимал как должное. — Вопрос был в том, почему меня это так задевает. Эта история с Робин. Эта… — он запнулся, — …история с тем, что я чего-то о тебе не знаю. — Да. — И я сказал, что не знаю. — Да. — Но это было… — Майк замолчал на секунду, всего на миг, и продолжил. — Не совсем правдой. Уилл снова промолчал. — Меня это задевает, — говорил Майк осторожно, словно ступая по чему-то непрочному, — потому что каждый раз, когда я думаю о том, что ты проводишь время с кем-то, кого я не знаю, близок с кем-то настолько, насколько не близок со мной… меня охватывает какое-то чувство. Это… — он махнул рукой в жесте, полном разочарования и непонимания, как человек, у которого слова немного отстают от чувств. — Как будто что-то не так. Как будто что-то было… не знаю. Передвинуто без моего ведома. В поле стояла звенящая тишина. — И я понимаю, что это… — Майк выдохнул. — Я знаю, что это ненормально — так чувствовать по отношению к лучшему другу. Я это знаю. Я не… я понимаю, что нельзя так думать о ком-то, кто тебе просто… — ещё одна пауза, на этот раз дольше, в ней что-то менялось, — …кто тебе просто друг. Я знаю это. Уилл перевернул подсолнух в руках. — Как долго? — спросил он. Вопрос, который он задавал себе столько раз, в стольких вариантах. Тот самый вопрос, который Робин задала ему восемь месяцев назад за обеденным столом. Вопрос, который был центром всего. Майк посмотрел на него, и Уилл ответил взглядом. Теперь они стояли совсем близко друг к другу посреди ряда, не двигаясь. Подсолнухи теснились вокруг с обеих сторон, и весь мир, казалось, сжался до этого маленького уголка уходящего дня. — Я точно не знаю, — ответил Майк. — Это честный ответ. Я не знаю, когда всё изменилось. Просто… — он замолчал. Посмотрел на цветок в руках Уилла, потом снова поднял глаза. — Я знаю, что было «до» и «после». Я знаю, что в какой-то момент мысль о том, что ты с кем-то другим, из нейтральной превратилась в то, о чём я не могу думать без внутреннего дискомфорта. — пауза. — И я знаю, что ничего с этим не делал. Потому что так было проще. Просто ты… — он снова запнулся, и Уилл услышал в этом запинку — место, где фраза наткнулась на что-то слишком важное, чтобы говорить об этом небрежно, — …ты — это ты. И я не хотел быть причиной каких-либо перемен. Уилл пристально смотрел на него. Майк смотрел в ответ, и вот оно — то, что скрывалось за сменой куртки, за ранним приходом, за слишком быстрым «всё в порядке», за легкой фальшью в том, как Майк смотрел на него, когда он упоминал имя Робин — всё это было на лице Майка без прикрас, потому что Майк, видимо, дошёл до предела дистанции, которую он мог удерживать, и перестал пытаться. Это выглядит очень похоже на то, что внутри самого Уилла. — Хорошо, — сказал Уилл. Майк моргнул. — Хорошо? — Я… — Уилл запнулся. Собрался с мыслями. В его голове был вариант развития событий, где он осторожен, где он не торопится, где он подходит к главному вопросу издалека, оставляя себе пути для отступления, если окажется, что он неправильно оценил ситуацию. Так он делал раньше. Он был хорош в этом. Возможно, слишком хорош. Он решил отбросить осторожность в сторону. — Я менял рубашку, — сказал Уилл. Майк уставился на него. — Что? — Сегодня утром. Я менял рубашку перед тем, как выйти сюда. — он говорил прямо, глядя Майку в глаза, не отводя взгляда. — Я сказал, что не менял, но я менял. В школе на мне была другая рубашка, и я переоделся в ванной перед самым уходом, потому что хотел… — он запнулся, но это не было уклонением, напротив, это был поиск нужного слова, — …я хотел выглядеть так, будто я старался. Специально для сегодняшнего дня. Специально для этого. В поле воцарилась тишина. Выражение лица Майка изменилось, промелькнув через множество оттенков слишком быстро — сначала удивление, затем что-то под удивлением, что-то тёплое и менее уверенное. Казалось, он слышит то, что хотел услышать настолько долго, что это казалось почти невозможным. — Уилл, — сказал он. — А ты менял куртку, — сказал Уилл. Майк замер. — Утром на тебе была другая куртка. Я знаю, потому что видел тебя у шкафчика — на тебе была коричневая куртка. А когда я вышел в три пятнадцать, на тебе уже была эта. — Уилл дал словам повиснуть в воздухе. Не было никакого обвинения, он просто сказал простой факт того, что он видел. — Я заметил. — Я… — начал Майк. — Я замечаю почти всё, что ты делаешь, — сказал Уилл. И вот он — центр всего, произнесённый прямо посреди подсолнечного поля в конце сентября голосом, который звучал увереннее, чем он ожидал, увереннее, чем казалось ему в ванной четырнадцать минут назад. — Я всегда замечал. Я знаю твою куртку, твой смех, и то, как меняется выражение твоего лица, когда ты по-настоящему спокоен. Я знаю, что ты используешь сарказм, когда тебе страшно, и что ты становишься громким, когда чувствуешь, что у тебя что-то отнимают, и что ты на самом деле… — он остановился, чувствуя вес лет тщательных наблюдений, вылившихся в этот ничем не примечательный вторник на поле, которого и быть-то не должно. — …ты на самом деле один из самых честных людей, которых я знаю. Ты просто очень напорист. Поэтому люди этого не замечают. — он смотрел на Майка уверенно. — Но я этого никогда не упускал. Наступившая тишина была чем-то отдельным. Челюсть Майка была напряжена — так бывало, когда он сдерживал что-то, рвущееся наружу. А его глаза… Уилл никогда не видел их такими — под таким углом, так близко, с таким количеством отброшенной маскировки. Майк, подумал Уилл, был в равной мере ужасно напуган и уверен. Оба этих чувства Уилл очень хорошо знал. — Я был… — начал Майк и осекся. — Я знаю, — мягко сказал Уилл. — Нет, дай мне… — он повторил с тем качеством Майка Уилера — отказываться быть прерванным, когда он решился что-то сказать, с упрямством, которое было его собственной формой мужества. — Я пытался понять, как быть рядом с тобой, не… не делая это очевидным. Какое-то время. Я продолжал твердить себе, что всё в порядке, что это просто то, как ты относишься к лучшему другу, люди так чувствуют о своих лучших друзьях, а потом ты делаешь что-то совершенно обычное, например, просто… — он слегка покачал головой, — …ты что-то говоришь, или смотришь на что-то особым образом, или объясняешь последовательность Фибоначчи, потому что узнал об этом из живописи, и я… Он посмотрел на Уилла. — Я такого не чувствую о других своих друзьях, — сказал он. Это было самой простой вещью, которую он сказал тем вечером, и поэтому самой важной. — Я пытался убедить себя, что чувствую, но это не так. Это не… это не то, что чувствуешь в дружбе. Я знаю, что делают друзья. Это не оно. Свет сейчас танцевал, касаясь всего своим лучшим предвечерним прикосновением. Это то самое мгновение, предсказанное Робин, когда мир вокруг словно подсвечивается изнутри, немного увеличиваясь в значимости. Лучи играли на краях цветов, окружавших их и нежно касались лица Майка. Уилл смотрел на друга, и в его голове с кристальной ясностью, которая приходит лишь после долгого подавления, мелькнула мысль, что так и должно быть. — Нет, — прошептал Уилл в знак согласия. — Не оно. Что-то в выражении лица Майка дрогнуло. Напряжение, которое он так долго сдерживал, словно ослабло; словно дверь, которую удерживали закрытой из последних сил, открылась, потому что держать её больше не было сил. Он медленно выдохнул, и когда его взгляд снова встретился с глазами Уилла, в них читалась та прямота, которую он обычно приберегал для дел, которым предавался всем сердцем. Это был взгляд Майка Уилера — человека, принявшего решение и не намеренного отступать. — Что нам делать? — спросил Майк. Уилл смотрел на него, и в памяти всплыл образ подсолнуха, который он держал в руках, с его терпением и очевидным стремлением к свету. Он вспомнил слова Робин, доносившиеся сквозь стройные ряды подсолнухов. Восемь месяцев он носил в себе что-то, что не становилось легче, не уменьшалось, а наоборот, с каждым новым днем обретало все более четкие очертания. С каждой встречей за обедом с Робин, где он говорил о Майке, не договаривая фраз; с каждым днем, проведенным в доме Уилеров, когда он наблюдал, как Майк с жаром спорит о чем-то и при этом чувствовал в своей груди то самое, что всегда чувствовал, но никогда не называл. Он вспомнил о поле подсолнухов. О его невозможности, о его кажущейся невероятности. О призраке говорила Робин. Но тем не менее прекрасный, выросший там, где ему не следовало быть, и ждущий лишь одного — чтобы его увидели, пока он еще здесь. — Мне кажется, — медленно начал Уилл, тщательно подбирая слова, — мы довольно долго играем в эту игру. Когда оба знаем, что это такое, но не говорим об этом. Когда мы просто стоим на самом краю. — он сделал паузу и продолжил. — Я устал стоять на краю. Майк стоял неподвижно, словно застыл во времени. — Я был влюблен в тебя, — произнес Уилл, и его голос был наполнен той устойчивостью, которая приходит к человеку, переступившему порог страха и обнаружившему, что земля все еще держит его, — дольше, чем я могу сказать. Наверное, еще до того, как понял, что это значит. Но точно после. — он посмотрел на Майка, в глазах которого больше не было ни капли защиты. Вся его привычная сдержанность исчезла, пред ним стоял просто обнаженный, настоящий и беззащитный Майк. — И я знаю, чего стоит сказать это. Я знаю, что это может натворить. Я думал об этом достаточно долго, чтобы увидеть все возможные варианты развития событий. — пауза. — И все же я говорю это. Поле. Свет. Медленное колыхание цветов на легком ветру, все они повернуты в одном направлении, единодушные и неторопливые. Майк сделал первый шаг, и само по себе это не было каким-то драматичным жестом. Он не бросился к Уиллу, сметая все на своем пути. Он просто шагнул вперед, преодолев те пятнадцать сантиметров, за которыми Уилл следил весь день, поднял руку и осторожно, словно боясь спугнуть что-то, коснулся его щеки. Его рука была прохладной от сентябрьского воздуха и такой реальной. Уилл замер на месте, боясь расплескать то чувство, которое переполняло его. — Я был влюблен в тебя, — прошептал Майк тихо, с той ужасающей уверенностью, с которой говорят правду, которую знали очень давно, — еще до того, как понял, что это такое. И я думаю… — его голос дрогнул, и Уилл узнал в нем попытку скрыть что-то, которая провалилась, — …я думаю, часть меня годами паниковала при мысли, что ты об этом не знаешь. Еще до того, как я сам осознал, что это именно то. — он выдохнул. — Наверное, поэтому меня задела история с Робин. Не из-за неё самой, а из-за мысли, что у тебя есть кто-то более важный, чем я. Что я мог… — он запнулся. — Что ты боялся меня потерять, — подсказал Уилл. — Да. — Но этого никогда бы не произошло, — ответил Уилл. Большой палец Майка едва заметно провел по его скуле, задавая безмолвный вопрос. Уилл едва уловимо наклонился навстречу этому жесту, словно отвечая на него. На мгновение, настоящее мгновение, они замерли так. Рука Майка на его щеке, рука Уилла все еще держит подсолнух, который он носил весь этот день, а поле вокруг них просто временно и бесконечно прекрасно золотится. — Ладно, — тихо произнес Майк. То же самое слово, что произнес Уилл, когда Робин впервые предложила ему эту идею — только это слово у Майка звучало более глубоко и более насыщенно. — Ладно, — ответил Уилл. Они стояли очень близко друг к другу. Предвечерний свет заливал их обоих. Цветы колыхались под легким ветерком. Уилл на мгновение подумал о Робин, сидящей где-то на обочине дороги за пределами поля, уткнувшись в телефон. Она, вероятно, увидела все раньше, чем кто-либо из них смог признаться в этом самому себе. Она со своей особой беспристрастной точностью разглядела со стороны архитектуру этих взаимоотношений, которую они не могли увидеть изнутри. Он обязательно поблагодарит её. Но сделает это позже. Сейчас он стоял на поле подсолнухов в лучах закатного солнца, и рука Майка Уилера лежала на его щеке. И он думал о последовательности Фибоначчи, о моделях роста, о том, как живые существа ориентируются, не прося разрешения, в направлении того, в чем они нуждаются больше всего. Не потому, что это выгодно или стратегически верно, а потому, что некоторые вещи — это просто то направление, куда ты смотришь. Он смотрел в этом направлении очень долго. И наконец-то это ощущалось как разрешенный ответ.

***

Это случилось как-то само собой, как происходят вещи, когда перестаешь их контролировать. Не то чтобы это было запланированное решение, где Уилл вдруг подумал, что вот сейчас сделает, а потом просто взял и сделал. Нет, он представлял себе это совсем иначе. Всё, чем он довольствовался — вспышками в темноте своей комнаты перед сном, в тщательно выстроенных гипотетических сценариях, которые никогда не заходили слишком далеко, прежде чем он обрывал их. Сделать это не ощущалось как выбор, скорее, как логическое завершение длинной-предлинной цепочки размышлений, как последняя строчка доказательства, которое строилось годами и вот, наконец, пришло к своему ответу. Рука Майка все еще нежно касалась его щеки. Подсолнечное поле по-прежнему колыхалось вокруг. А Уилл, который столько лет был осторожным, столько лет ждал и наблюдал, бережно храня свои чувства и держась на безопасном расстоянии, чтобы ничего не требовать взамен, вдруг сократил это расстояние и поцеловал его. Это было тихо — не робко, не отчаянно, не как столкновение двух людей, которых долго держали в разлуке и которые, наконец, наверстывают упущенное — просто тихо да уверенно. Как будто бережно опускаешь на землю что-то, что долго нес в руках, зная, что это такое важное и что значит, наконец, найти для этого настоящее место. Майк замер на долю секунды, а потом ответил на поцелуй. И вот этот ответный поцелуй — немедленный, однозначный, настоящий — с рукой Майка, что переместилась с щеки Уилла на затылок, пока другая рука сжимала его ладонь — вот тут-то уравнение и сложилось окончательно, и что-то внутри Уилла, что находилось в каком-то замороженном состоянии целую вечность, просто отпустило. Подсолнух все еще был у него в руке — Уилл смутно это осознавал. Он так и не выпустил его. Майк целовался так же, как делал все остальное — целиком, без остатка, с этим своим фирменным все или ничего, который так его определял. Уилл знал, что так и будет, но все равно это оказалось чем-то большим, чем просто знание. Это было весомее, чем все его фантазии, так что реальность этого момента обрушилась на него с небольшой избыточностью, больше, чем он себе представлял. Непроизвольно, рука Уилла скользнула к куртке Майка. Поле шелестело вокруг них, солнце светило, цветы благоухали. Ни один из них ни о чем этом не думал. И тут раздалось шуршание из соседнего ряда — тот самый звук, когда кто-то пробирается сквозь густую растительность, стараясь идти тихо, но не совсем преуспевая. За шуршанием последовало бормотание, которое звучало как «невероятно» или «не может быть», и произнес его голос, который Уилл узнал бы из тысячи — голос Робин Бакли. Они разомкнулись не резко и испуганно, а скорее, как два человека, которые ушли куда-то очень глубоко внутрь себя и теперь, с некоторым нежеланием, возвращаются в реальный мир, где существуют и другие люди. Уилл сделал шаг назад. Руки Майка медленно, будто с запозданием, опустились с его лица. Наступила тишина. А потом, между двумя стеблями подсолнухов, показалась голова Робин. Лицо выражало что-то невероятно сложное, что она и не пыталась скрыть. Она посмотрела на них. Они посмотрели на нее. Рот ее был слегка приоткрыт. И это было удивительно, ведь Робин Бакли была человеком практически непрерывного словесного потока, и ее открытый рот, из которого не вылетало ни звука, был словесным эквивалентом отключения электричества — что-то фундаментальное временно перестало работать. — Привет, — сказал Уилл. Робин закрыла рот. Открыла. Снова закрыла. — Я думал, у тебя звонок, — сказал Майк с восхитительно непроницаемым видом. Робин указала на него, потом на Уилла, потом снова на него, показывая, что ее мозг обрабатывает информацию быстрее, чем она может выразить ее словами. — Ты… — сказала она. — …и он… — сказала она. — …и Уилл… — Робин, — сказал Уилл. — Ты начал, — выдохнула она, выделив это слово так, как будто речь шла о чем-то, что сильно отклонилось от ее прогнозируемого сценария. Она смотрела на Уилла взглядом, в котором смешались восторг и искреннее изумление. — Уилл Байерс. Ты сделал первый шаг. — Может, тебе… — У меня был целый… — она широко жестикулировала, указывая на поле, на небо, в целом на всю структуру плана, который она построила. — …у меня был целый просчитанный сценарий, но ни в одном из вариантов ты не… — она запнулась. Видимо, перенастраивалась. — Как это… что произошло, я отсутствовала двадцать минут… — Двадцать три, — поправил Майк. Робин повернулась к нему с абсолютным недоверием. — Ты считал? — Я просто говорю, что прошло двадцать три минуты, а не двадцать, точность важна. — Майкл, мне все равно, сколько минут. — Ты сама упомянула минуты… — Я имела в виду приблизительно, это другое! — Ладно, — сказал Уилл, и они оба замолчали, глядя на него. В его голосе было авторитета больше, чем в крике. Он смотрел на Робин с выражением человека, который был искренне, глубоко и тепло раздражен, но не мог полностью подавить то, что скрывалось за этим раздражением, а это, в свою очередь, было чертовски похоже на счастье, которое он, видимо, не мог сейчас скрыть. — Что ты здесь делаешь? Робин подняла камеру, потом опустила ее. — Я вернулась. — У тебя был звонок. — Звонок… закончился. — она произнесла это слишком четко. Слишком четко, как человек, рассказывающий небылицу, в которой есть структурные пробелы, но он надеется, что никто не обратит на это внимания. Уилл посмотрел на нее. Она ответила ему взглядом человека, уверенного в своей позиции, но знающего, что вот-вот ее потеряет. — Робин, — сказал он. — Звонок был относительно коротким, — сказала она. — Робин. — Некоторые звонки короткие, Уилл, это особенность телефонных звонков, они могут быть длинными или… — Был ли звонок? Пауза. Очень особенная пауза, с очень особенным оттенком — пауза человека, выбирающего между двумя вариантами ответа, один из которых правдивый. — У меня стоял будильник, — наконец сказала Робин с достоинством проигравшего, который держался молодцом на протяжении долгого времени. — На вибрации. С пометкой. — она снова замолчала. — Там было написано «важный звонок», на случай, если кто-то поинтересуется, но я думала, что этим не будет интересоваться Уилл, и мне не придется объяснять… В общем, результат тот же — я ушла, у вас было время… — Ты поставила будильник, — медленно произнес Майк. — Да, — подтвердила Робин. — И подписала его «важный звонок»? — Для правдоподобия. Майк уставился на нее на мгновение со смесью чувств — раздражением, восхищением и невольным весельем. Потом посмотрел на Уилла. — Ты знал об этом? — Я знал, что она что-то затевает, — ответил Уилл. — Я не затевала, я оказывала посильную помощь… — Робин. — …естественному и органичному… — Робин. — …сближению двух людей, у которых явно… — та запнулась. Посмотрела на них. Что-то в ее лице смягчилось, и показалась настоящая Робин — та, что сидела с Уиллом за обедом каждый день на протяжении двух месяцев и понимала, что значит для него сегодняшний день, еще до того, как он наступил. Ее голос утратил свой официальный тон. — Вы бы сами никогда не дошли до этого, — сказала она. — В разумные сроки. А поле открыто всего две недели. Уилл посмотрел на нее. Она ответила ему взглядом человека, который сделал что-то и готов отстаивать свою позицию, но все равно ждет вердикта — искренне да без всякой игры. Робин ждала одобрения Уилла, как ждут решения по важным вопросам — открыто и без притворства. — Спасибо, — сказал Уилл. В ее глазах что-то быстро промелькнуло, но она тут же взяла себя в руки и сделала вид, что ничего не произошло. Она кивнула один раз, бодро, как человек, принимающий благодарность, но не желающий разводить драму. — Пожалуйста. — пауза. — Я еще извиняюсь, что прервала вас, я немного просчиталась со временем, думала, вернусь, а вы будете… — она сделала неопределенный жест, показывая что-то более скромное, чем то, что она застала. — …переживать момент. Обсуждать его. А не… — жест приобрел другое очертание. — …что бы это ни было. — Что бы это ни было, — повторил Майк. — Я не собираюсь давать этому определения, Уилер, я видела всего четыре секунды… — Три, — поправил Майк. — Точность имеет значение. Робин указала на него, а потом на Уилла. — Я не знаю, как к нему относиться, — сказала она Уиллу, указывая на Майка, который стоял тут же. — Я все еще формирую свое мнение. — Свое мнение, — хмыкнул Майк. — О тебе. Как Уиллов… — она остановилась на этом слове, давая ему повисеть в воздухе, не заполняя его другим. Уилл понял, что она просто предоставляет ему возможность самому определиться. Робин достала сумку с камерой, которую, видимо, поставила на землю в какой-то момент разговора, и никто этого не заметил. — Я вас оставлю, — сказала она. — Не обязательно… — начал Уилл. — Мне действительно нужно, — ответила Робин, направляясь к проходу в заборе с эффективностью человека, который заранее продумал свой план отступления. — У меня есть фотопроект и около сорока минут хорошего освещения, а я потратила кучу времени, делая случайные снимки двух людей, которым суждено было найти друг друга в этом поле и которые, конечно, никому не покажу… — Робин, — сказал Уилл. — …конечно, я не монстр, это только для личного пользования… — Робин, — сказал Уилл. Она остановилась на краю грядки и обернулась. В ее глазах отражалось спокойствие, показывая ее естественное состояние, когда она чувствовала себя комфортно и не играла никакой роли. Это был вид человека, который находится на своем месте и знает это. — Я рада за вас, — просто сказала она. Сказала Уиллу, но не только ему. Эти слова отозвались так, как отзываются простые вещи, сказанные от всего сердца. Уилл кивнул. Робин кивнула в ответ один раз, окончательно. Потом она повернулась и исчезла в поле, и цветы сомкнулись за ней, и звук ее шагов затих, как тут обычно все затихало, а потом ее не стало, и снова остались только они — Уилл и Майк в подсолнечном поле, где солнце все еще светило, и где день все еще продолжался. Майк посмотрел на Уилла. Уилл посмотрел на него в ответ. — Она сумасшедшая, — сказал Майк. — Немного, — согласился Уилл. — Она поставила будильник. — Да. — И сделала пометку. — Для правдоподобия, — с усмешкой произнес Уилл. Губы Майка дрогнули — это явный признак того, что он вот-вот рассмеется. Он и рассмеялся, от души и неудержимо, тем смехом, который Уиллу всегда нравился, тем смехом, который появлялся до того, как Майк успевал его сдержать. Уилл почувствовал это в своей груди, отголоски этого смеха, то, как Майк всегда смеялся, создавая какую-то особенную атмосферу. Смех стих. В поле было тихо. Майк посмотрел на него, и на этот раз в его взгляде не было и тени смущения, ничего сдержанного или контролируемого. Он рассматривал Уилла так же, как Уилл рассматривал вещи, которые собирался рисовать — с полным вниманием человека, который хочет увидеть предмет во всех деталях, ничего не упустив. — Привет, — сказал Майк, И это было абсурдно, учитывая обстоятельства, учитывая этот день, и разговор, и подсолнух, и то, что только что произошло в подсолнечном поле, ведь это не выражало и доли того, что происходило, но в то же время это было самым подходящим приветствием. — Привет, — ответил Уилл. Подсолнух все еще был у него в руке. Цветы вокруг них тянулись к свету. Где-то в поле, невидимая сейчас, Робин Бакли делала снимки с той сосредоточенностью, которая свойственна человеку, выполнившему свою задачу и теперь занимающимся чем-то совершенно другим, не имеющим к этому никакого отношения. Солнце светило еще долго. Подумалось Уиллу, что этого достаточно. И позволил себе эту мысль, не заглушая ее, что было чем-то совершенно новым.