Identity Theft

Кап. Было темно. Кап-кап. И холодно. Кап. Он видел тени, лица, скрытые за клочьями тумана. Монстры, прячущиеся во тьме. — Я стою за всем, <глупый мальчик>. Было темно, холодно и сыро. Дрожь разрывала его на части, нервы кричали от агонии, тело неистово тряслось, совершенно ему не подчиняясь. Дышать больно — слишком холодно. Больно открывать глаза — слишком холодно. Двигаться тоже было больно… Пожалуйста… Пожалуйста… — Никто за тобой не придёт, <мальчик-паук>. Пожалуйста, я не… — Ты умрёшь здесь, в одиночестве и забытый всеми. Пожалуйста. Я не хочу умирать. Кровь текла вокруг него, торс пропитался ею, промок насквозь. Густая кровь с резким запахом меди вытекала из него на бёдра, стекала к коленям, не останавливаясь — этот поток никогда не останавливался. Даже она остывала, и мимолётное тепло его собственной угасающей жизни замерзало от соприкосновения с окружающими его руинами. КкккрррриииааККК! Стены скрипели, стонали, ныли от нарастающего вокруг давления. Или это он сам издавал эти звуки? Сквозь прорехи в тучах пробилась яркая, серебряная звезда. У пелены тумана не было ни единого шанса против неё, ленты дымки расступались перед символом справедливости. Она сияла для него, словно Большая Медведица в небе. «Следуй за ней» — подумал он, и найдёшь дорогу домой. — Оставайся со мной, солдат, — сказала звезда сильным, но мягким голосом. — Тише… я здесь, сынок. Он почувствовал, как тело окутало надеждой и теплом, удерживая рядом, пока удерживать больше стало невозможно. Пип-пип-пип-пип-ПИП-ПИП-ПИП. Криак — КРИак — КРИИИАК. — Питер, эй, давай же — открой глаза! — Это… это истинное лицо твоего врага. — Куинс! Лови! — Эй, эй, тише, всё хорошо, — голос с трудом пробивался сквозь шум бушующей воды. Она хлестала вокруг него, обдавая холодом, ледяным, пронизывающим холодом. — Я держу тебя. Тише, тише… Он сделал вдох, который, как он мог поклясться, должен был стать его последним. — …давление падает… переливание… — …нельзя рисковать… вводите… плазму… А затем очнулся под звук аппарата, дышащего за него. — … уже… действие проходит…? — …тер. В животе чувствовалось давление. Огромное, горячее, мучительное давление, словно раскалённый прут пронзил его насквозь. Он пытался хрипеть, стонать, кричать, звать на помощь, сделать хоть что-нибудь… — …определённо… Доктор Ву… стойте… Он не мог пошевелиться, не мог издать ни звука. Он был заперт, обездвижен, мышцы онемели и стали бесполезными. Неужели он окончательно замёрз от этого пронизывающего, мучительного холода. Или это было нечто большее? — …просыпается… — …я по запястье в… кишках… вырубите его… — …Питер… Пронзительные, оглушительные звуки перекрыли людской гомон — визжащие сигналы тревоги кричали вместо него, издавая те крики, которые сам он выпустить не мог. — …пульс… критический… его теряем… — …фибрилляция желудочков… дефибриллятор… — Питер. Голос принёс с собой успокаивающую ясность посреди хаоса. Вместе с ним вернулось и зрение: всё вокруг было белым, ослепительным. Бесчисленное множество ламп заливало их светом такой интенсивности, с которой могло сравниться разве что солнце. Голос принадлежал человеку, который выделялся на фоне всего этого. Его присутствие почему-то ощущалось отчётливее всего остального. И всё же он был прозрачным — призрачным, чистым, как стекло. — Сосредоточься на мне, — он не мог прикоснуться к Питеру, его руки были слишком призрачными, слишком неосязаемыми. И всё же он подплыл ближе, насколько они вообще могли приблизиться друг к другу. — Сосредоточься на звуке моего голоса. Мужчина был одет в зелёный хирургический костюм, а нижнюю половину лица закрывала бумажная маска, скрывавшая произносившие слова губы. Те немногие волосы, что выбивались из-под такой же хирургической шапочки, были зачёсаны назад и отливали серебром — едва заметная проседь смешивалась с иссиня-чёрными прядями. Бирюзовые глаза пронизывали насквозь, выражая куда больше, чем слова, эхом разносившиеся в воздухе и невесомо отскакивавшие от стен. — Питер, тебе жизненно необходимо сосредоточиться на мне, — произнёс прозрачный, парящий в воздухе мужчина. Питер почувствовал, как в груди заклокотал судорожный вдох — этот внетелесный опыт пронзил его волной ужаса. Он в панике поднёс дрожащие руки к лицу и увидел, что они такие же прозрачные. Он умер. Он мёртв. Он просто обязан быть мёртвым, это была смерть, а внизу лежало тело, привязанное ремнями, с бесконечным количеством трубок, всё залитое алой кровью, и… «О господи, неужели это я? Это сон?» — Это не сон. Но ты запомнишь это точно так же, — спокойно, но твёрдо объяснил мужчина. — Это называется астральной формой. Я вытащил тебя из физического тела, пока врачи не заставят препараты снова подействовать на тебя. Питер не помнил, чтобы задавал этот вопрос вслух, и даже не был уверен, есть ли у него язык во рту, чтобы говорить, но благодаря какому-то чуду или магии мужчина услышал его. Звуки не прекращались: писк аппаратов и крики людей становились только громче, яростнее, угрожая разорвать барабанные перепонки. — Питер, тебе нужно посмотреть на меня. Питер и не осознавал, что всё ещё смотрит на лежащее на столе тело, пока мужчина не велел ему отвернуться. Его тело, подключённое к аппаратам, истекающее собственной кровью, которая хлестала, лилась из него ручьём, словно из разбитого сосуда, высушивая его до дна. Он посмотрел на мужчину; леденяще-голубые радужки глаз смотрели на него в ответ. «Я умру, да? О боже, я сейчас умру» — Ты не умрёшь, Питер. Твоё тело умирает, но ты не умрёшь, — настаивал тот. — Ты сильный. Ты выкарабкаешься. Питер почувствовал, как его тело — чем бы оно ни было, этой полупрозрачной, похожей на медузу оболочкой — становится горячее, потрескивая от приближающегося жара. Он снова поднял испуганный взгляд на мужчину. «Как?» Мужчина увёл их обоих прочь от эпицентра бури, подальше от операционного стола, окружённого людьми, аппаратами, медицинскими предметами и его умирающим телом. Свет вокруг них стал ещё ярче, до боли ярким, пока в этой ослепительной электрической вспышке не растворился даже силуэт полупрозрачного мужчины. — Сосредоточься на мне, — настаивал тот, и его голос начал таять вдали. — И если ты в это веришь, возможно, тебе стоит помолиться. Ш-ш-ш-ш-ш. Щёлк-щёлк. ПИП. Он задыхается. — Питер! Эй, тебе нужно успокоиться! Питер! Он не мог дышать, каждый вдох насильно вталкивался в грудь против его воли. Он попытался сбежать, но не смог пошевелить ни одной конечностью. Попытался открыть глаза, но ничего не видел — было слишком ярко. Слишком ярко, слишком громко — слишком громко, слишком громко! — Питер — парень! Ты должен перестать сопротивляться! Паркер, чёрт возьми, остановись! Пожалуйста, пожалуйста, пусть это прекратится! Слова так и не сформировались, вместо них наружу вырвались лишь хрипы и рвотные позывы. Он чувствовал, как мышцы судорожно сжимаются вокруг инородного предмета — скользкая трубка змеилась по горлу, и каждое шипение сопровождалось толчком непрошеного воздуха, насильно расширявшего лёгкие. Ему хотелось кричать, но получалось лишь едва слышно стонать. — Он сопротивляется, кто-нибудь, несите ремни… — Нет! — пронзительный женский голос прервал истерику. — Повторять не стану: никаких ремней! — Доктор Чо… — Лечащий врач здесь я, и мне решать, нужно ли его фиксировать! Введите ещё четыреста миллиграммов усиленного анальгетика, и если я услышу, что кто-то ещё хотя бы заикнётся о ремнях… Её крик был громким, резким. Он ощущался как сверло, вонзающееся внутрь слухового канала. Питер недоумевал, почему она так злится, пока не понял, что именно из-за неё он не может пошевелиться: навалившаяся тяжесть была её хрупким телом в сочетании с десятком других рук, отчаянно пытавшихся удержать его на месте. Питер осознал, что источником всей этой паники был он сам. Он моргал, щурился, крепко зажмуривал глаза, но зрение никак не фокусировалось. Было слишком ярко. Лица окружал ослепительно-белый ореол, смотреть на них было больно — свет буквально выжигал сетчатку. Он чувствовал, как горячие слезы катятся по коже, стекая по вискам прямо в волосы. Запахи были невыносимыми, до тошноты резкими: каждый антисептик и каждое хлопковое волокно марли жгли ноздри. Пожалуйста, пусть это прекратится! — …просто за гранью абсурда. Я требую, чтобы в его карте было отмечено: у него в анамнезе травматический опыт ненадлежащего использования фиксации, что приведёт к обострению ПТСР. И я не хочу, чтобы ещё хоть один Бабо предлагал нам… — Сделаем, хорошо? Мы всё запишем. Просто… выдохни, Хелен. Пожалуйста, — он узнал этот голос. Он слушал лекции в школе, в которых звучал этот голос. Доктор Брюс Беннер. — Встретимся в лаборатории. Мы что-нибудь для него придумаем. Всё растворилось в приглушённом, монотонном гуле; звуки всё ещё оставались, но уже не казались столь пугающими. Это совсем не было похоже на сон. Даже когда он отключался — когда накатывало забытьё в те моменты, когда он переставал чувствовать всё, что ниже груди — это всё равно не было сном. В те моменты, когда он не чувствовал боли, когда оставался наедине со своим разумом, он умолял о помощи. Питер умолял о сне. — Ты в безопасности, Карапуз. Никто тебя не тронет, пока я здесь. Это был единственный голос, который он мог выносить посреди этого оглушительного хаоса. Даже Мэй, как бы сильно он её ни любил, как бы паршиво ему ни было от того, что он заставил её плакать, звучала слишком громко. Он молил её замолчать, пожалуйста, потише, ведь даже её всхлипывание скрежетало по ушам, словно ногти по классной доске. Голос мистера Старка никогда не был таким. Он был спокойным, тихим, мягким и глубоким, даже когда срывался на хрип или тихий ропот. — Мис… мистер Старк? — пробормотал он, слова выходили тяжёлыми и невнятными. Две крошечные лампочки испускали мягкое свечение из нагрудной пластины перед ним; металл был тускло-серым и чёрным, лишённым того яркого красно-золотого блеска, что делало Железного Человека тем, кем он был. Взгляд то фокусировался, то расплывался, пока он тратил те жалкие крохи сил, что у него остались, чтобы посмотреть на держащего его человека. — Я здесь. Я держу тебя, — отозвался мистер Старк, и его слова заглушил бушующий гул морской бездны. — Всё кончено, я рядом. Это ощущение всегда было рядом. Даже когда он чувствовал себя бесконечно одиноким, окружённым незнакомцами в медицинских халатах, лишённым остатков достоинства и сил — голос, приносивший абсолютное чувство безопасности, всегда был рядом. Когда он кричал о помощи, пока не сорвал горло в кровь, не в силах выносить агонию, и будучи уверенным, что умрёт от этой боли… — Я здесь, Питер. Я никуда не уйду, — мистер Старк поймал его взгляд, и в его глазах горела твёрдая, непоколебимая решимость. — Я тебя не оставлю. Когда он чувствовал себя уязвимым, беззащитным, а длинный пугающий стержень иглы приближался, чтобы ввести очередное лекарство… — Расскажешь мне обо всём позже, Пит. Я буду здесь. Я никуда не уйду. Воспоминания ускользали от него, словно фрагменты пазла, парящие в открытом космосе. Они были где-то рядом, он знал это, но мозг упорно отказывался удерживать на них фокус. Словно его умственные способности сильно притупились с тех пор, как… С тех пор, как… Спиральный вихрь воспоминаний обрушился на него в то самое мгновение, когда по венам побежала новая порция лекарства. Питер схватил щит быстрее, чем Дмитрий успел среагировать. — Га-а-А-АХ! — с мучительным криком он рванул вверх и вибраниум с силой врезался в голову врага. Дмитрий резко вскинул лицо, уставившись на него: — Ты — ничто, слышишь меня? Ты жалок, <глупый мальчик>. Младенец, возомнивший себя героем. Ты связался не с тем человеком, и ты сдохнешь из-за этого. — <Глупый мальчик>, — русский акцент заставил его вздрогнуть, вырывая из оцепенения. — Тебе не положено здесь находиться. — Клум. Используй свою дрянь, чтобы заткнуть его, — его голос был низким и рычащим. — Живо. — Это вы за всем стоите? — спросил Питер, поднимаясь на ноги. — Я стою за всем, мальчик, — прошипел мужчина. Русский акцент ложился на его язык густо и тяжело. — А теперь ты пойдёшь со мной. Всё началось на том складе, где груда тикающих бомб замедленного действия ждала своего часа. Казалось, это было целую вечность назад, словно далёкий сон из какой-то прошлой жизни. Только теперь вместо жара от пересобранных голов Читаури по его нервам струилось совсем другое пламя. Этот жар скручивал мышцы, начиная от шеи и медленно расползаясь по всему телу. Кожа горела, во всём теле разлилась слабость, сознание поплыло и… И яркий свет наконец-то погас. — Ну вот и всё, молодец, — мистер Старк запустил пальцы в его волосы, мягко массируя и прогоняя пульсирующую, изводящую его изнутри боль. Казалось, кто-то наконец-то нашёл регулятор его чувств и убавил этот бесконечно нарастающий уровень боли до относительно терпимых одиннадцати. Он снова мог дышать полной грудью, а выжженная пустыня багровой боли в животе постепенно угасла, сходя на нет. Запахи стали не такими резкими: даже гель для душа мистера Старка теперь ощущался лишь лёгким, едва уловимым шлейфом, а не удушающим, каким казался мгновение назад. Воспоминания больше не тревожили — лекарство, разлившееся по телу, погрузило его разум в блаженное затмение. — Сладких снов, Карапуз. Питер позволил себе окончательно покинуть собственное тело, уплывая куда-то вдаль и тая в каждом проплывающем мимо звуке. Щёлк. ПИП. Щёлк- щёлк. Ему казалось, что он покачивается, повинуясь воле какого-то неведомого ритма. Это было приятное, умиротворяющее ощущение. Под ногами словно струилось невидимое течение, плавно покачивая его из стороны в сторону, будто маятник часов. Щёлк. ПИП. Щёлк…. щёл… Резкие, механические звуки аппаратуры сменились мерным рокотом воды, плеском и шелестом волн. Вдали щебетали птицы, целые стаи, но слишком далеко, чтобы их крики могли раздражать. В ноздри ударил густой запах морской соли, а тепло… боже, как же было тепло. Пронизывающий холод, разъедавший его кости, наконец отступил под согревающими лучами солнца. Питер открыл глаза, зажмурившись от яркого заходящего солнца, бившего прямо в лицо. Он приставил ладонь ко лбу, пытаясь рассмотреть расплывчатое пятно красок перед собой. Постепенно слепящее жёлто-оранжевое марево начало рассеиваться и блекнуть по краям, и с каждым взмахом ресниц зрение возвращало чёткость. Пелена перед глазами спала, явив взору стоящего напротив немолодого мужчину. Тот смотрел на него, мягко и тепло улыбаясь. — Ну надо же, — поприветствовал он. — Вы только гляньте, кто это у нас. Питер во все глаза уставился на него — ошеломлённый, с широко раскрытым ртом и нахмуренными от недоумения бровями. Рука, которой он только что прикрывал глаза от слепящего заката, безвольно опустилась. — Дядя Бен? Улыбка Бена ни на миг не угасла; он заговорщически подмигнул, словно знал какую-то тайну, в которую Питера ещё не посвятили. — Привет, чемпион. Внутри у Питера всё испуганно сжалось от дурного предчувствия. Дядя Бен выглядел точно так же: взъерошенные седеющие волосы и аккуратно подстриженная борода были в точности такими же, как в последний раз, когда он видел его, в ту самую ночь, когда он… Питер посмотрел на свои руки, пошевелил пальцами, потрогал кожу — разве что не ущипнул себя, чтобы проверить, сон это или явь. Он что, тоже умер? Нет, не может быть. Этого не могло случиться, он не помнил ничего такого… и он не мог вот так оставить тётю Мэй, только не сейчас, не тогда, когда она… — Ты так и будешь сидеть тут весь день или всё-таки поможешь своему старику с грузилом? — спросил Бен с улыбкой в голосе. На мгновение Питер поймал себя на том, что просто не может отвести взгляд, даже когда Бен поднял удочку, показывая, что ему нужна помощь. Лишь когда над их головами с криком пронеслась стая птиц, Питер наконец очнулся. Он вскинул голову, провожая взглядом чёрных пернатых. Их щебет постепенно затих где-то далеко в вышине. Питер дёрнулся, чтобы подняться, и от неожиданности чуть не свалился со своего места. Опустив взгляд, он заметил, что сидит на деревянной скамье старой, потрёпанной рыбацкой лодки. «Лодка Бена» — осознал он. Они выбирались на ней всего несколько раз, летом, когда стояла хорошая погода. Улова почти никогда не было, но Бен упорно повторял, что суть вообще не в этом. Мэй всегда смеялась и говорила, что Бен — единственный мужчина, который ходит на рыбалку ради чего угодно, только не ради рыбы. Питер тогда не очень понимал, что она имела в виду. Он оглянулся: во все стороны на многие мили вокруг простиралась гладь Гудзона. Очертания города терялись так далеко в дымке, что их было не разглядеть. На дне лодки лежала ещё одна удочка и открытый красный чемоданчик с надписью «Бенджамин Паркер», доверху забитый наживкой и крючками. — Точно, — Питер едва выдавил кивок. — Точно, да, конечно. К тому времени, как Питер закрепил маленькое металлическое грузило на леске, Бен уже подготовил вторую удочку. Они поменялись снастями: Питер вернул удочку Бена, а Бен протянул Питеру его собственную. — Спасибо, приятель, — произнёс Бен и нацепил наживку на крючок. — Эти штуковины сплошная головная боль. Питер уставился на выданную ему удочку, поворачивая её, пока не наткнулся взглядом на выгравированные на рукояти инициалы «ПП». На его губах сама собой появилась тёплая улыбка. Он вспомнил тот день, когда Бен взял его с собой в магазин, чтобы купить эту невзрачную маленькую удочку — в тот самый год, когда Питер признался, что за всю свою короткую жизнь ещё ни разу не рыбачил. И это, к слову, был тот самый год, когда Бен и Мэй приняли его в свою семью. Он вспомнил, как дядя тогда ворчал: «Ну и братец у меня. Прожил в городе слишком долго и напрочь забыл свои чёртовы корни. Мы идём на рыбалку, парень». Вскоре после этого рыбалка стала их общим маленьким хобби — возможностью для Бена вырваться из городской суеты, отдохнуть у воды и, как он выражался, «слиться с природой». Питера вся эта романтика дикой природы мало прельщала, честно говоря, он терпеть не мог жуков, холод и запах дохлой рыбы — это была совершенно не его стихия. Но он ни за что на свете не признался бы в этом дяде. Он слишком дорожил его компанией, чтобы от неё отказываться. Поэтому он терпел укусы насекомых, обгоревшую на солнце кожу и отвратительную вонь рыбы, ни на секунду не жалея об этом, пока у него была возможность проводить время со своим дядей. Когда он снова поднял глаза, Бен уже замахнулся и закинул леску вперёд. Наживка с грузилом с тихим всплеском ушли под воду. Питер заворожённо наблюдал, как круги расходятся по воде всё дальше и дальше, пока водная гладь снова не успокоилась, и лишь лёгкий ветерок гнал по реке мелкую рябь. Он тоже замахнулся удочкой и закинул леску, пуская новую череду кругов на воде. Старая рыбацкая лодка плавно и мягко покачивалась на воде. — А здесь тихо, знаешь. Хорошо, — Бен повернулся к нему, высоко вскинув бровь. — А у тебя как, Пит? Было тихо в последнее время? Питер пожал плечами, крутя рукоятку своей удочки. — Наверное. Бен долгое время служил в армии, и у него была одна особенность: ему не требовалось слов, чтобы его поняли. Одно лишь выражение лица могло сказать больше тысячи слов. Питер отвёл взгляд, едва заметив этот его фирменный прищур, который безмолвно говорил: «Не вешай мне лапшу на уши, сынок. Я и так сыт по горло». — Нет, — в конце концов признался он, низко опустив голову. — На самом деле нет. Бен нахмурился ещё сильнее, отчего на его и без того постаревшей коже пролегли глубокие складки. Он снова посмотрел на воду впереди. — На твои плечи столько всего свалилось с тех пор, как меня не стало. Заботишься о Мэй, о Куинсе… — Бен слегка, едва заметно дёрнул удочку на себя. — А вот о себе ты совсем не заботишься, приятель. Питер постучал удочкой по металлическому борту лодки, и этот ритмичный стук — дзынь-дзынь-дзынь — повис в воздухе между ними. — Я пытаюсь. Правда пытаюсь, — с нажимом произнёс Питер, в голосе сквозило одновременно упрямство и обречённость. — Просто… я постоянно всё порчу, Бен. Каждый раз, когда я пытаюсь помочь, я… Между ними воцарилось молчание, и Бен с любопытством выгнул бровь. — Я не умею читать мысли, Пит. Тебе придётся закончить предложение. — Каждый раз, когда я пытаюсь помочь, я всё порчу! — Питер бросил удочку и с силой провёл обеими ладонями по лицу. — Я думал, если буду упорно трудиться, то… то со временем во всём разберусь. Но что бы я ни делал, у кого-нибудь обязательно находятся ко мне претензии. Издалека донеслось приглушённое щебетание — это была стая птиц, улетающая всё дальше и дальше от них. — Ты правда в это веришь? — с ласковым терпением спросил Бен. Питер раздражённо всплеснул руками. — Конечно верю! Сначала я пытался поймать Мистерио, и из-за этого у меня только возникли проблемы с мистером Старком. Я должен был поймать его ещё до того, как всё стало совсем плохо — на Таймс-Сквер, пока он не украл шлем-хамелеон. Потом я попытался помочь той женщине в горящем здании… — Питер резко выдохнул и обречённо покачал головой. — Там не было никакой женщины. Я попался в их дурацкую ловушку, меня похитили, и… Угх! Поверить не могу, что позволил себя похитить. Неудивительно, что все относятся ко мне, как к ребёнку — какой Мститель даёт себя похитить? Я просто ничтожество, полный неудачник. Бен смотал леску, разочарованно хмыкнув при виде съеденной наживки и отсутствия улова. Он наклонился к ящику со снастями, не сводя при этом глаз с Питера. — Ну, за всех остальных я говорить не могу, чемпион, но я могу сказать то, что вижу сам… — произнёс он, выпрямляя спину и насаживая новую наживку на крючок. — А вижу я, что ты сам считаешь себя неудачником куда сильнее, чем кто-либо другой. Питер склонился над бортом лодки, окончательно забыв про удочку. В конце концов, они всё равно никогда не ловили здесь много рыбы. Бен закинул леску обратно в воду, уже без особой надежды поймать хотя бы малька. — Попробуй сказать это мистеру Старку. Он так гордился мной после того, как мы остановили Потрясающего Андроида… — Питер скривился, ещё сильнее наваливаясь на борт. — Я понятия не имею, как после такого смотреть ему в глаза. — Будешь смотреть так же, как и в любой другой день, — просто ответил Бен. — Это другое. Это… — Питер опустил подбородок на предплечья и тяжело вздохнул. — Я облажался. По-крупному. Не удивлюсь, если после этого он навсегда отберёт у меня костюм. Бен покачал головой. — Я мало что знаю об этом мистере Старке, но кое-что я знаю о тебе самом. Вот это вот всё уныние и жалость к себе, которые ты тут развёл? Мы оба знаем, что ты выше этого. То, что ты один раз оступился, не перечёркивает все те добрые дела, которые ты совершил. Ты человек, Пит. А ошибки — это то, что делает нас людьми. Ошибки дают нам возможность расти и учиться. Ты не повзрослеешь, если не набьёшь пару шишек по пути. Питер резко выпрямился, спина напряглась. — Да, ну а как же великая сила? И ответственность? Как я могу позволить себе оступиться, если моя обязанность — использовать эти силы во благо? Как мне заставить тебя гордиться мной, если… Питер осёкся. Болезненный ком перехватил горло, лишая его голоса. Он снова отвернулся к воде и сморгнул горячие слёзы, готовые вот-вот сорваться из глаз, после чего медленно опустился обратно на деревянную скамью лодки. Бен притих. Он упрямо сжал челюсти — Питер знал, что это означает глубокую задумчивость, словно дядя вспоминал момент из тех времён, когда самого Питера ещё и на свете не было. Наконец он громко шмыгнул носом и посмотрел на Питера с едва заметной усмешкой. — Я когда-нибудь рассказывал тебе про Германию восемьдесят шестого? Год, когда я чуть не подставил весь свой отряд… — Потому что ты испугался кроликов, да-да, я помню, — Питер негромко рассмеялся, широко улыбнувшись. — Мэй тебе потом всю жизнь эту историю припоминала. Как же он скучал по тем временам. Пальцы Питера как-то сами собой снова потянулись к удочке. Он принялся теребить провисшую леску, вспоминая вечера на кухне вместе с Беном и Мэй: как они ужинали и смеялись над историями, которые слышали уже сотни раз, но которые никогда не надоедали. И пусть он ни за что на свете не променял бы свою жизнь Человека-паука, в его душе всё же жила щемящая тоска по тому Питеру Паркеру, которому так и не суждено было появиться на свет. По самому обычному Питеру Паркеру, которого никогда не кусал паук и который уж точно никогда бы не оказался здесь — где бы вообще ни находилось это «здесь». — Знаешь, что мой командир всегда говорил мне после этого? — спросил Бен, прерывая его мысли и поворачиваясь к нему. — Семь раз упади, восемь раз поднимись. На мгновение они встретились взглядами. Твёрдый, пронзительный взгляд Бена буравил Питера — такой знакомый, до боли родной. Грудь сдавило с такой силой, с какой не могла бы сравниться ни одна из его боевых травм; каждая клеточка его существа умоляла остаться здесь. Никогда не покидать эту лодку. Никогда не возвращаться к той жизни, которую он теперь знал. Но Бен отвёл взгляд, снова уставившись на бескрайнюю гладь воды вокруг них. Его плечи опустились вместе с тяжёлым, умиротворённым вздохом. — Здесь хорошо. Тихо и спокойно. Внезапно над ними с шумом пронеслась стая птиц. Они летели так быстро, что поднятый ими поток ветра взъерошил волосы Питера. Их щебет стал громким, настойчивым. Это пение показалось Питеру предупреждением, сработавшим таймером. Он не понимал почему, но что-то подсказывало ему, что птицы — это знак. Он оторвал взгляд от неба и снова посмотрел на Бена. Из его сердца были готовы хлынуть копившиеся годами эмоции — чувства, которые он подавлял так долго, слишком долго. — Дядя Бен, прости меня. В ту ночь, когда мы… я… Бен отмахнулся от этой темы лёгким взмахом руки и мягкой улыбкой. — Просто наслаждайся тишиной и покоем, пока есть возможность, Пит. Питеру стоило огромных усилий промолчать — ему хотелось возразить дяде и говорить без умолку, пока не истечёт время, пока его извинения не растворятся в пустоте, оставшись неуслышанными никем, кроме него самого. Ведь это был его шанс. Шанс наконец обрести покой после стольких лет, прожитых под неподъёмным гнётом вины и сожалений. Неважно, реально всё это было или нет. Улыбка Бена стала чуть менее заметной, и он добавил: — В конце концов, ничто в этой жизни не длится вечно. Птицы скрылись из виду, унеся с собой свою природную песню. Питер медленно повернулся и снова посмотрел вперёд. Закат чётко выделялся на фоне воды: огромный позолоченный шар плавился на линии горизонта. Единственным звуком остался тихий плеск воды о борт лодки. Питер кивнул, плотно сжав губы. Бену не нужны были его извинения. А самому Питеру нужно было научиться жить с чувствами, которые никакими извинениями не исправить. Солнце зашло, краски померкли, пока всё вокруг окончательно не погрузилось во мрак, и водную гладь больше нельзя было разглядеть. Питер вздохнул и закрыл глаза. Тьма под его веками ничем не отличалась от той, что поглотила его снаружи. Тепло солнца и присутствие Бена испарились, и он снова остался один. Лодка покачивалась. Она мягко подпрыгивала на речных волнах, убаюкивая его под безмолвную колыбельную дискомфорта. Подспудное присутствие боли больше не пугало — он уже привык к её постоянному, монотонному гулу. Боль превратилась в фоновый шум его будней — она редко становилась достаточно громкой, чтобы заглушить мысли, и в основном лишь отвлекала. Пальцы скользнули по шершавой деревянной доске, на которой он сидел. Питер вспомнил занозы, которые часто сажал в детстве из-за этой самой истёртой древесины. Рыбацкая лодка была старой, ей хватало одной трещины, чтобы развалиться на куски, но Бен всегда твердил, что эти поездки вообще никогда не затевались ради улова. «Я прихожу сюда ради тишины и покоя». Нарастающий звон в ушах стал для Питера единственным звуком — тишиной, которую он умолял продлиться подольше, покоем, от которого он, к своему глубокому сожалению, чувствовал, что стремительно отдаляется. Вскоре безмятежная атмосфера речного берега растаяла без следа. Звон становился всё громче, монотонный гул — настойчивее. Навалилась такая чудовищная усталость, какой он не испытывал никогда в жизни — она заполнила всё его существо, непреодолимым грузом утягивая на дно. И один резкий писк разом оборвал всё, перерезав ту невидимую нить, за которую он так отчаянно цеплялся. …ИП. …к… щёлк. ПИП.