Давай возьмём перерыв

— Привет, — тихий дребезг звоночка, и Аркаша снова тут, — я к Марину. — Привет, — пожимает руку Данил (как всегда уставший администратор салона). — Проходи.       Аркаша поджимает губы в улыбке и, находу стягивая куртку, проходит в конец коридора. Знакомая тёмная дверь, единственная без наклеек и росписей — этим Марин и отличается. Он никогда не походил на типичного тату-мастера: вместо широких шмоток — чёрная рубашка поло под рабочий фартук, всего две-три тату на себе (кажется, все можно увидеть, только если он разденется догола), строгая причёска, очки и спокойный, уравновешенный характер. Возможно, именно этими отличиями он и притягивал его, вечно импульсивного.       Костяшками двух пальцев стучит коротко. — Можно? — а в ответ тишина. Аркаша тянет ручку — и дверь со скрипом открывается. Обычное подвальное помещение с небольшим окошком у потолка, чёрное кожаное кресло посередине, яркая лампа над ним, тумбочка на колёсиках с аппаратом, красками, салфетками и однотонные тёмные шкафы вдоль стен.       Кабинет пуст. Аркаша пожимает плечами, но проходит дальше. Как и всегда, оставляет куртку на крючке у двери, берёт телефон и, плюхнувшись на кушетку, затягивается ашкой. Лента пустая, бессмысленная, а внизу живота томится предвкушение. Он закидывает ногу на ногу и лениво выдыхает дым в сторону потолка. Запах в кабинете специфический: антисептик, краска, личный адеколон мастера и что-то металлическое. И это тот запах, от которого всё внутри скручивается в узел — чувство, по которому скучаешь. Ещё больше скучаешь по гулу машинки, сосредоточенной мине Марина и боли от иглы, проникающей под кожу.       Аркаша, незаметно для себя, поглаживает правое бедро, что ноет заранее, фантомно. В голове уже проносятся картинки, как Марин в своих сексуальных чёрных перчатках и очках будет бубнеть, как он задрал приходить так поздно, когда завтра на работу к восьми.       Он, когда взгляд примагнитился к ряду баночек на тумбочке, двигается к ней ближе. Краска выставлена по оттенкам, аккуратно разложены запечатанные иглы, держатели, салфетки, но главное — всё на своих местах. Перфекционист чёртов.       Пальцы сами подхватывают одну из баночек, крутят, чтобы удалось получше рассмотреть густой пигмент. — Интересно? — раздаётся совсем рядом низкий голос.       Аркаша вздрагивает, чуть не роняет краску и резко оборачивается. Марин стоит в дверях, помешивает растворимый кофе, смотрит с прищуром. Та же чёрная поло, фартук, перекинутый через плечо, и одноразовая маска, висящая на одном ухе. — Я уж думал, ты не придёшь, — улыбается устало Аркаша, откладывая баночку обратно. Марин закрывает за собой дверь и проходит внутрь. — Не задолбал я тебя ещё со своими ночными сеансами? — Даже если и задолбал, я тебе об этом не скажу, — отвечает он и отставляет чашку. Руки легко набрасывают фартук, завязывают пояс. — Это ж работа, всё-таки. — Получается, сказал, — поддевает Аркаша, прослеживая движения.       А Марин подкачался после последнего визита. — Получается, — усмехается он и, усевшись на стул, бросает короткий взгляд поверх очков, перед тем как достать айпад с эскизом. — Но ты всё равно продолжишь приходить после девяти, да? — Да-а, — довольно тянет Аркаша.       Секунда в тишине — и они склоняются над экраном. Марин водит стилусом вдоль линий, своим безмятежным тоном объясняет, как будет выглядеть итоговый результат, поглядывает на него, чтобы убедиться, что его слушают. Аркаша поддакивает, угукает, реагируя больше на голос, чем на разъяснения. — Ладно, — откладывает планшет, запускает печать на принтере сзади, — давай примерять. — Уже? — Аркаша вздёргивает брови. — Без ужина и прелюдий? — Не прибедняйся. Вся кушетка в твоём распоряжении, — улыбается Марин. Аркаша закатывает глаза, стянув обувь. После спускает штаны до середины бедра. — Мне чуда ждать? Снимай полностью, а то останешься без прелюдий. Возьму тебя насухо, — а бумажка с эскизом уже шелестит между пальцев. — Я тут готовился, вообще-то, — подмечает смущённый Аркаша, оставляя штаны на краю кушетки. — Как тебе? — Шикарно, — скользнув карими по чёрным боксерам с кричащей надписью «приватизированное имущество», оценивает Марин. С характерным резине шлепком на руках оказываются перчатки. — Только сегодня мне придётся раскулачить твоё «приватизированное имущество». — Ужас, — тихо смеётся Аркаша. — Иди ко мне.       Несколько лёгких движений бритвой, салфетка. Вот и холод геля покрывает слоем кожу — и живот сам поджимается. Пальцы размазывают, рисунок переходит на кожу, и уже сейчас прикосновения пробирают до мурашек. Что будет дальше?       Аркаша ещё раз смотрит на отпечаток эскиза на коже: всё легло именно так, как он и представлял. Что-что, а Марин в своём деле профессионал. — Да. Супер, — кивает он. Марин не спрашивает лишнего, просто соглашается с решением и тянет ближе к себе за щиколотку. — Ляг сюда.       Аркаша устраивается на спине и быстро соображает, что «сюда» не получится лечь, не раздвинув ноги. Он фыркает: — Я не к гинекологу записывался. — А по белью так и не скажешь, — играет бровями Марин и помогает улечься, отвечая на хихиканье расслабленной улыбкой.       Он пододвигается, усаживается между худых ног, проверяет свет. Добавив яркости, Марин направляет лампу в нужное место. Слишком близко. Слишком интимно — тело реагирует раньше головы. — Если что, — тянет Аркаша, — я согласие не подписывал. — Поздно, — подмигивает Марин и легко сжимает его бедро, оценивая плотность мышцы.       От этого прикосновения по коже расходится дрожь — и до Аркаши доходит, что ощущение дискомфорта появляется из-за банальной уязвимости.       Сеанс будет тяжёлым. — Слушай, Мар, а можно полотенце?       Марин поднимает бровь. — Стесняешься? — Скорее переживаю, что государство в лице мастера конфискует моё приватизированное имущество.       Марин тихо смеётся, подаёт полотенце. Аркаша укрывает им пах и, глубоко дыша, старается не подавать виду, что собственное тело выходит из-под трезвого контроля. Тем временем знакомые пальцы подготавливают аппарат окончательно: машинка, игла, проверка, а после фиксируют кожу. — Готов? — Делай, — уверенно, хотя сердце стучит как сумасшедшее.       Игла касается кожи — и мир резко сужается до головокружащих ощущений. Чёртова сладкая боль. Горячая, точечная, проникающая слишком глубоко. Аркаша выдыхает, пока перед глазами всё плывёт. По телу прокатывается странно приятная волна, выбивающая почву из-под ног.       Марин работает уверенно, спокойно. Каждое его движение плавно, точно, выверено. Волна за волной боль то отступает, то обрушивается. Все мышцы напрягаются в ожидании следующего «укола» — и это то чувство, за которым Аркаша пришёл. Ему нравится ощущать это. Глупо скрывать.       Нервные окончания реагируют слишком остро и откровенно каждый раз, когда чужие пальцы сжимают бедро особенно сильно или игла проникает достаточно глубоко.

***

      Проходит время: не сразу понятно, сколько именно, просто потому что минуты давно перестали складываться во что-то счётное. Боль меняет форму, становится частью тела, ощущений и мыслей. — Терпимо? — негромко интересуется Марин, не отвлекаясь от очередной тонкой линии. — Угу, — кивает Аркаша, продолжая наблюдать за крепкими руками.       Марин качает головой, пропадая в любимом занятии. Когда на одном месте слишком много линий, комментирует вполголоса: «сейчас потерпи чуть-чуть», «дыши», «тут ещё немного». Аркашины ответы скорее вздохи, короткие звуки, мычание, нежели слова.       Когда настолько хорошо, буквы перестают складываться во что-то связное.       Проходит около часа, когда Марин машинально поднимает взгляд и замирает на долю секунды.       Аркаша раскраснелся. Раскраснелся сильно: пятнами по щекам, шее, дальше под кофту. Пальцы одной руки до побелевших костяжек сжимают край кушетки, а другой — спокойно лежат поверх полотенца. Только всё это хорошо, кроме взгляда: мутный, расфокусированный, чересчур расслабленный, откровенно довольный. — Больно? — спрашивает осипшим голосом. — Перебор? — Да нет, — пожимает плечами Аркаша. — Скажешь, если станет. — Не станет, — отмахивается тот, — а если станет, то я попрошу сильнее.       Марин усмехается, неодобрительно качает головой, но к работе возвращается, уже не задумываясь, что делает, а следя за напряжением давнего клиента. Ещё пару минут работает молча. Взгляд сам цепляется не за линии, а за лицо Аркаши: слишком уж он расслаблен и слишком уж он не здесь.       Марин останавливает машинку. Гул обрывается, повисает внезапная тишина. — Давай возьмём перерыв, — не обсуждая, спокойно.       Аркаша промаргивается, будто его только что посреди ночи выцепили из хорошего сна после тяжёлого рабочего дня. — Чего? Почему? — недовольно. — Там же чуть-чуть… — Ещё полчаса, да, — соглашается Марин, — но давай возьмём паузу.       Аркаша недолго хмурится, глядя на него, а после фыркает и утыкается взглядом в потолок. — Зануда. — Ты сегодня странный, — парирует беззлобно Марин и отъезжает на стуле. — Подыши.       Аркаша привстаёт на локти — полотенце, издеваясь, соскальзывает, но он перехватывает его на автомате всё ещё слегка подрагивающими руками.       Ашка сама оказывается между пальцев. Затяжка глубокая, жадная — и длинный-длинный выдох в потолок.       Марин, сидящий напротив, допивает давно остывший противный кофе, смотрит поверх очков, щурится с тем самым профессиональным скепсисом, за которым спрятано слишком хорошее понимание. — Ты от боли заводишься, — констатирует он, отставляя кружку.       Аркаша молчит, облизывая губы.       Марин подъезжает обратно, берёт салфетку, машинально протирает кожу от краски, скользит пальцами вдоль, ниже, ниже, там, где даже не касался до этого. Аркаша нервно сглатывает, не отрывая глаз от уверенной ладони, гладящей с внутренней стороны бедра. Перчатка размазывает краску, тянет кожу.       Ну блять.       Марин притормаживает, словно осознав, что делает. Бросает короткий понимающий взгляд и убирает руки.       Перерыв заканчивается незаметно.       Аркаша едва сдерживает стон — то ли от банальной боли, то ли от жуткого удовольствия, — потому что тело уже уставшее, до предела чувствительное, но дрожь всё же пробирает до мурашек.       Теперь Марин внимательнее: чаще следит за эмоциями на лице напротив, чаще отрывает машинку, чаще шепчет подбадривающие реплики.       Наконец, отодвигается. — Всё.       Аркаша и не замечает, как он заканчивает: настолько всё быстро, выверенно и чётко. Марин очищает, наносит средство, аккуратно наклеивает заживляющую плёнку и снова зачем-то оставляет ладонь на припухшем бедре. — Инструкции знаешь, — говорит он монотонно. — Не сдирать, не парить, не выдумывать, короче, — на что Аркаша медленно кивает, всё ещё растаявший. — И полежи ещё немного. Ты сегодня… не в себе. — Да нормально… — отмахивается Аркаша. — У меня так всегда.       Марин осуждающе смотрит поверх очков. — Я сказал полежать, что непонятного?       Аркаша, закатив глаза, сдаётся и вновь опускается на кушетку. Марин оставляет его лежать, а сам принимается за уборку: использованные салфетки, испачканные в чёрной краске, отправляются в мусорку, машинка — на очистку, все поверхности обрабатываются антисептиком. По своему кабинету он перемещается бесшумно, каждое движение медитативное. Лампа гаснет, остаётся только приглушённая гирлянда вдоль подоконника.       Глаза сами непослушно закрываются. Марин ещё недолго шелестит бумагами, потом скрывается за дверью. Аркаша сосредотачивается больше на звуках, чем на мыслях. Приглушённые голоса. — Всё, я закончил. Закрою, — говорит Марин устало. — Давай, — отвечает Данил. — До завтра.       Тихий звон колокольчика у входа, проворот ключей. Шаги обратно.       Тело ватное, непослушное. Аркаша нехотя поднимается, откладывает полотенце, берёт штаны, еле как сгибается, когда одна лишь фраза, сказанная этим голосом, останавливает: — Я бы не торопился.       Аркаша вздрагивает, прослеживает взглядом тёмный силуэт. Марин уже без фартука, маски и перчаток. Ворот поло расстёгнут, руки недовольно скрещены на груди, карие оценивающие, сомневающиеся. — Я подумал, что уже всё… — оправдывается Аркаша, но штаны послушно откладывает обратно.       А маринов взгляд странно меняется: строгость тает, расслабляется, выискивает небезразличие.       Небезразличие?       Он кладёт ладонь Аркаше на плечо, сжимает. Пара секунд — и ладонь ниже, гладит вдоль бицепса. Марин стоит между его раздвинутых ног, смотрит сверху вниз и ароматом своим сносит крышу. Только-только сделанная татуировка жжёт и побаливает, и хотелось бы сказать, что от этого Аркаша трезвеет и понимает всю сюрреалистичность происходящего, но ему становится только хуже. Или лучше: это с какой стороны посмотреть.       Чужая ладонь соскальзывает ниже. Аркаша сам приподнимает бедро, чтобы пальцы побыстрее накрыли только-только приклеенную плёнку, — искренний, податливый вздох, полустон. Марин так уверенно смотрит на него, на каждое сомневающееся действие, что хочется разрешить ему всё, если он уже не… — Мазохист, — шепчет Марин, сжимая начавшую постепенно заживать кожу. Аркаша жмурится, не сдерживает всхлипа.       Возбуждение невозможно выдержать. — Есть такое, — дрожью улыбается Аркаша и теряет стон, когда его сухие накрывают чужие мягкие, влажные, горячие. — Мар… — когда поцелуи опускаются по шее, а мужчина прижимает к кушетке, соскользнув пальцами ниже. Аркаша теряется, абсолютно точно пропадает в ощущениях и не стесняется постанывать.       Марин трогает внизу мягко, прижимая, и это настолько сильно контрастирует с тем, как он до этого сжимал болящее бедро, прекрасно зная, наскольно это неприятно, что Аркаша плавится моментально, чуть ли не растекается по кушетке. Вздохи, ахи, охи, жар на лице, кружащаяся голова, приятная тяжесть внизу — всё это добивает.       Пальцы проходят под резинку.       Поджимается живот.       Марин ловит его немой стон губами, обхватывает, двигает рукой так безжалостно желанно, что остаётся только сжимать пальцами его дурацкое поло и с просьбой потираться бедром о чужое.       Аркаша готов поклясться, что Марин умеет читать мысли: ногтями легонько царапает по плёнке — изнутри желание настолько ядрёное, яркое, что Аркаше ничего не остаётся, как дёрнуться и сжаться от удовольствия. Живот поджимается снова, неподконтрольно движется от слишком приятных ощущений. — М-мар… — голос сдаётся. Марин улыбается самодовольно, дрочит жёстче, быстрее, кусает шею, царапается щетиной, пока Аркаша уверен, что попал куда-то выше рая. — Садист… — Отличная из нас пара, не правда ли? — томным, подуставшим голосом, но с такой издевательской улыбкой, что хочется то ли придушить, то ли раздвинуть ноги шире. — Садист и мазохист…       Аркаша запрокидывает голову: рука внизу сжимает достаточно сильно, не щадя. Марин склоняется ближе, целует шею, оставляя поцелуи припухлостями, кусает у уха, двигается быстро, доводя до края за считанные секунды. — Мар… Мар!.. — голос хрипит, тело непослушно двигается, ладонь выжимает всё насыщение. Аркаша закатывает глаза, вздрагивает. Марин принимает его всего, зацеловывая челюсть.       Когда Аркаша расслабляется окончательно, Марин плавно достаёт ладонь из его трусов, оставляет его сидеть, пока сам отходит за салфетками.       Грудь вздымается быстро, во рту сухо, голова кругом. — Это входит в цену сеанса? — сипло интересуется Аркаша. — Нет, придётся доплатить отдельно, — усмехается Марин и оттягивает резинку белья, чтобы вытереть оставшиеся следы. Аркаша не сдерживает уставшей улыбки, наблюдая за его прикосновениями. — Что насчёт повторного сеанса завтра вечером? У меня нет записей после девяти, так что… — Хочешь посмотреть, как заживает? — нетрезво, уже согласно на всё. — Хочу убедиться, что ты возбуждаешься, когда я причиняю тебе боль, — с улыбкой у самых губ. Резинка бьётся о кожу. Аркаша тянет его к себе за ворот.