Яма

      Между ними нет ни диалогов, ни чего-то схожего, что подтолкнуло бы ближе друг к другу и сделало роднее по смыслу.       Никаких точек соприкосновения, кроме общих знакомых и десяти рукопожатий, косые взгляды на уроках да соперничество старост на пятьдесят процентов. На второй половине Пэнси как-то даже плевать, что где-то в красно-золотом мирке Гриффиндорского безрассудства существует такая заучка Грейнджер, подружка Героя Магической Британии и единственный мозг на целую троицу.       До того бесячая, что никотин просится из лёгких наружу в перерывах между учёбой и мыслями, как не сдохнуть до возможного замужества, сидевшего в печёнках с детства.       Потому что это обязанность любой чистокровной аристократки: быть хорошей супругой для выбранного родителями партнёра, с кем действительно разлучит только смерть — разводы не приняты, разводы запрещены ещё со времён Мерлиновой прабабки, посчитавшей это унизительным.       Старая карга, чтоб она трижды перевернулась в своём гробу и корячилась в котле Преисподней, или куда там попадают всякие зловредные мрази за нехорошие делишки после высосанной в Азкабане демонторами души, оставляя на месте волшебника иссушенную телесную оболочку, не способную мыслить, осознавать и чувствовать что-то кроме звенящей пустоты. Ничего внутри не остаётся: ни светлого, ни тёмного — всё оно лишено смысла и не представляется значимым. В пустых глазницах отражаются каменные своды стен, вдоль которых непроницаемая решётка, и Пэнси в них тонет всякий раз, когда вспоминает своего отца, гниющего заживо в тёмной камере за верность павшему от палочки Гарри Поттера Лорду.       Постарался, герой, спас мир от анархии и процветания холокоста полукровок и магглорожденных, нечего сказать. Только этим всё равно не смыть, не искупить грехи, перекинутые родителями на плечи детей, даже не принимавших участие в собраниях и не входивших в число Пожирателей Смерти, служивших верой и правдой Волан-де-Морту (и в собственной голове это произносится уже легче, без дрожи от животного ужаса, внушаемого к себе злобным волшебником), готовых пойти на всё ради похвалы и опуститься на моральное дно, запятнав себя убийствами и массовыми беспорядками.       Ненависть сожрёт когда-нибудь подобно поцелую дементора и иссушит эту чашу до дна, до последнего глотка, потому и приходится выбирать из двух зол — между телесными наказаниями в мэноре за отказ взять отцовскую вину на себя и возвращением в полуразрушенный Хогвартс на восьмой курс для продолжения обучения, где теперь всё совсем иное: чужое, незнакомое и холоднее родных подземелий в отсутствием отопления в лютые морозы.       Как раньше уже не будет.       Война никого не щадит: ни детей, оставшихся без родителей и крыши над головой, ни самих взрослых, выбравших кривую дорожку в страхе за свои жалкие жизни вместо борьбы, из-за которых руки собственные по локоть в крови и в ненавистных шрамах.       Шрамах, на которых чужие губы с языком танцуют танго кинжальными лезвиями и ощущаются дико правильно, будто на своём месте и в порядке вещей, о чём Паркинсон старается думать меньше или не зацикливаться вообще.       Подумаешь, что поцелуи в тёмных углах школы всегда спонтанные и не впервые, как по щелчку пальцев со снятыми предохранителями случаются, а близость с магглорождённой ученицей не должна вписываться в вечерний рацион юной аристократки естественным порядком вещей: её нужно устранить до того, пока сорняки не пустили корни проблемы глубже.       Убеждает себя так глупо, что просто крышу сорвало от скуки на нудных уроках и долгом отсутствии близости с мужчиной, а в женщинах есть какой-то свой особый шарм, ощушающийся совсем иначе типичного секса ради продолжения древнего чистокровного рода из-за глупых традиций.       Глупые — традиции и соблюдающие их люди, глупая Пэнси, сигареты которой уже тоже не помогают разгрузить мозг от всего того дерьма, длившегося три с половиной года как минимум, не приструняют расшалившихся тараканов в черепной коробке вместе с вихрем в кромешной темноте, раз она вообще начинает всё это первой без задней мысли о будущем и трещавшей по швам помолвке с каким-то мальчишкой из Дурмстранга.       От скуки, конечно.       Ложь, и Паркинсон это знает, однако действует на опережение со здравым смыслом, отдав предпочтение телесному искушению.       У этой девчонки под мантией точно есть на что посмотреть и за что подержаться, не боясь испачкать руки грязной кровью: она у всех одинаковая, а чистота — жалкая формальность, и как-то даже становится похуй на нравственность и все те втравливаемые в капиллярное русло устои.       Сорняками в кровь пущен яд с первым касанием губ, слегка покусанных, мягких, немного припухлых от кусания в ответ. По привычке слизеринка старается оттяпать кусок больше положенного и быть грубее, потому что нельзя было позволять себе вообще зажиматься в коридорной нише после отбоя с чёртовой Гермионой Грейнджер, на чьи мозолистые грубые пальцы под мантией можно молиться и позорно растечься лужей, не способной на любые другие звуки, кроме жалобных стонов в изгиб плеча, куда зубы вонзаются, глуша крики.       Она должна быть тихой. Услышат же.       Но проваливается в карий омут глубже и распадается на части при падении на дно, откуда живыми не возвращаются.       Какая же Пэнси жалкая и ничтожная, раз позволяет себе быть слабой, наплевав на гордость и внушаемый с молоком матери постулат «не яшкаться с магглорождёнными», и уж тем более даёт вербальное разрешение оттрахать её до кружащихся звёзд перед глазами, поощряет заходить дальше положенного и разжигать потухший костёр алыми всполохами магии.       В этом вся гриффиндорская заучка, Мерлин её раздери.       Это необходимо до зуда под рёбрами, а Гермиона лишь рада дать однокурснице то, что ей необходимо, пусть даже это закончится привычным сценарием: разойтись после секса по своим комнатам и делать вид, будто они чужие люди и вовсе не доводящие друг друга до тахикардии и мокрых снов.       Паркинсон снова не в духе — явление привычное. Заведённая, как после хорошей словесной перепалки. Такую грех не целовать, зализывая оставленные зубами крохотные ранки, наплевав на мир вокруг. Потенциальная опасность заводит, повышая уровень адреналина в крови, призывающего действовать осторожнее, что не менее предвкушающе.       Чёртова ты искусительница, Грейнджер.       А с виду кажется такой правильной, чьи глаза в обрамлении пушистых ресниц не видели чужое обнажённого тело когда-либо вообще, что далеко не так. Пэнси лично в этом убеждается, ощущая скрученную спираль в низу живота от гуляющих по телу рук Гермионы в тех местах, где необходимее всего.       Грейнджер с ума её сведёт и заставит кончить раньше слишком быстро, но не то чтобы она против.       И это вовсе не так, как описывала строгая — с замашками закостенелого неисправимого консерватора — мать, вбивая с детства в голову слова о неправильности и мерзости однополых отношений, пока Пэнси без зазрения совести отодвигает трусики в сторону и призывно раздвигает бёдра со стекающими от возбуждения по коже тонкими каплями влаги, без стеснения подставляется под юркий язык стоящей на коленях заучки с Гриффиндора, и себя в этот момент до дрожи под пальцами ощущает гораздо свободнее, чем когда-либо вообще.       Гермиона Грейнджер, золотая девочка и староста факультета, героиня войны, преклоняет колени перед изгоем со Слизерина и так жадно вылизывает, что искры из глаз сыпятся. Дышать становится трудно от давления кончика языка на клитор и хаотичных движений под аккомпанемент хлюпающих влажных звуков. Блядство. Кому рассказать — не поверят, но Пэнси и без того размазывает по стене от приятных ощущений; она стон ладонью глушит, свободной рукой зарываясь в шоколадные кудри, надавливая на затылок и вжимая в себя сильнее.       Их могут увидеть, и Гермиона быстро толкается языком, несдержанно постанывая от ответного удовольствия.       Грубо, резко, где-то размеренно, — идеально и так, как нужно Пэнси, пожёстче. Грейнджер оказывается той ещё развратницей с талантливым ртом, из которого не только льются заумные длинные речи, но и такие приятные звуки, будоражащие кровь и сознание.       Вот и доверяй самой себе после этого. После всех тех споров с отражением в зеркале с чётким пониманием того, что что-то в этой жизни стремительно скатывается глубже Марианской впадины и нужно менять привычный ход вещей, остаётся только теряться в ощущениях и ощущать каждой клеточкой ломку от невозможности слиться с этой девчонкой и остаться приклеенной к её губам навсегда.       Пэнси оказывается всего этого мало; её колотит, пожар расплывается под кожей, собственные бёдра в поисках большего трения подаются навстречу старательному рту, а один лишь вид раскрасневшейся Грейнджер перед ней заставляет сильнее сжаться и задрожать в сладкой истоме, взорвавшейся целой вселенной перед закатившимися глазами. До слёз, что давно не скатывались по щекам, приходится жмуриться, чтобы не видеть сияющие глаза и завороженный взгляд, не чувствовать нежные поцелуи на внутренней стороне бедра и под коленом, какие она, не стесняясь, готова закинуть ей на плечи и умолять о продолжении.       Но никогда не скажет чего-то более личного и глубокого, чем сейчас себя чувствует.       Кажется, с ума от переизбытка ощущений именно так и сходят. Когда уже не знаешь, чего хочешь больше, остаётся плыть по течению, а не брать сразу всё — так будет гораздо приятнее награда за томительное ожидание.       Но наступает только молчание, нарушаемое лишь шумными вздохами и шелестом сквозняка по каменному полу коридора.       Возможно, это тоже правильно, но Пэнси об этом не задумывается — ей не до этого, ей хорошо и приятно; только льнёт к шее изголодавшейся по хозяйской ласке кошкой, а Грейнджер в это время поглаживает спину в попытках унять дрожь и дать понять, что пока то требуется, будет рядом, ведь не против всего того безумия между ними, как бы аморально то не было.       Этого Пэнси достаточно. Пока что. Об остальном можно подумать желательно никогда и забыть до следующего срыва в яму имени Гермионы Джин Грейнджер, заслуживающей зваться талантливой ведьмой.