То, что заставит сердце биться чаще

      Он думал, что знает её.       Знал через чужие глаза, через чужую кожу, через сердце, которое билось в груди брата. Знал, как она выглядит в моменты боли, страха. Знал, как дрожит её тело, когда она злится, но ничего не может с этим сделать, как истошно кричит, когда её пытали. И знал, насколько красивой она выглядела в эти моменты, насколько красивой она могла быть и насколько красивой является сейчас. Знал — и ненавидел себя за это знание. Потому что оно не принадлежало ему. Потому что оно впилось в него осколками чужой жизни, чужой любви, чужой боли.       Но хуже всего было другое. Хуже всего было то, что однажды утром он понял, что больше не понимает, где заканчивается Каин и начинается он сам.       

***

      Чайник закипел неожиданно громко. Авель не привык к тому, что это маленькое железное создание может издавать такие звуки, и потому машинально, чтобы прекратить «крик», потянулся к ручке, так как стоял возле плиты. На автомате Лэйн сделала то же самое. Авель даже не понял, как это произошло. Просто в какой-то момент его пальцы сомкнулись на эмалированной ручке – и в то же мгновение сверху легли её пальцы. Тёплые, сухие. С едва ощутимой шероховатостью подушечек – то ли от бумаги, то ли от работы, которой она занималась вчера.       Мир замер.       Авель чувствовал всё сразу: тепло её ладони на своей кисти – жарче, чем мог бы дать любой чайник. Лёгкое давление, потому что она тоже тянула ручку на себя. То, как дрогнули её пальцы, когда она поняла, что наткнулась не на металл, а на живую плоть.       Прошла секунда. Две. Никто не одёргивал руку.       Авель смотрел на их сплетённые пальцы – и не мог пошевелиться. Внутри него что-то происходило. Что-то, чему он не знал названия. Это не было похоже на воспоминания Каина – те всегда приходили с налётом чужого, лёгким искажением, будто смотришь на мир через мутное стекло. А это же было что-то чистое, беспримесное, обжигающее сейчас.       Её кожа на его. Её тепло, впитывающееся в него.       Лэйн одёрнула ладонь первой – испуганно, будто обжёгшись. Авель – следом. Но было уже поздно. Кожа уже запомнила и пустила электрический разряд, ударивший оттуда прямо в солнечное сплетение.       — Извини, – сказала Лэйн, отводя взгляд. – Я не хотела…       — Ничего.       Его голос звучал ровно, спокойно. Так, как должен звучать голос ангела, которому всё равно. Но внутри ангела всё перевернулось.

***

      Прошло два дня.       Два дня, в течение которых Авель научился новому виду пытки – следить за тем, чтобы случайно не коснуться её. Но звучало это просто только в теории: держи дистанцию, не подходи ближе, чем на два метра, не оказывайся в дверях одновременно, не тянись к одному и тому же даже на автомате. В теории нужно было просто контролировать своё проклятое тело, которое живёт отдельно от головы и понятия не имеет, что такое самоконтроль.       В жизни же это выглядело иначе. Как бесконечное, изматывающее напряжение, от которого к вечеру сводило плечи и ныли мышцы. Как вечная настороженность – где она, в какой стороне, не идёт ли сзади, не возникнет ли внезапно из-за угла. Как постоянный внутренний счёт: шаги, метры, сантиметры, опасность. Смешное слово. Нелепое. Он – ангел, переживший падение брата, раскол небес и чужую память, вживлённую в собственную душу как занозу, – боялся обычной девушки в старой футболке. Он боялся, что если подойдёт слишком близко, то не сможет уйти, что если коснётся ещё раз, то уже не отдёрнет руку. Он боялся себя – того, кем становился в те короткие мгновения, когда забывал контролировать дыхание.       Утро третьего дня началось с дождя.       Серый свет сочился сквозь занавески, делая кухню похожей на аквариум. Капли барабанили по стеклу, и этот звук заполнял тишину, которую никто не решался нарушить. Лэйн сидела за столом, разбирая бумаги. Авель делал вид, что читает книгу, устроившись в кресле у окна. На самом деле он не видел ни строчки – буквы расплывались, потому что краем глаза, периферией, всем существом он следил за ней. Как она морщит нос, когда находит что-то на непонятном человеку языке. Как покусывает колпачок ручки – той самой, чёрной, с облупившимся логотипом.       Как поправляет свои бордово-красные волосы, заправляя непослушную прядь за ухо – длинное, плавное движение, от которого у Авеля каждый раз пересыхало во рту. Ему доводилось в подростковом возрасте учиться с девушками в школе. У них были волосы различных цветов: от жёлтых до радужных. Красные он тоже видел и не испытывал к ним какого-то трепета или особой симпатии. Но волосы Лэйн были исключением. Они придавали её смуглой коже ухоженность, а саму девушку делали дерзкой, властной и неимоверно притягательной.       — Чёрт.       Голос Лэйн вырвал его из оцепенения. Авель поднял голову и увидел, как она шарит рукой по столу, потом заглядывает под стул, потом наклоняется, чтобы заглянуть под стол.       — Потеряла что-то?       Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Он же хотел молчать. Он же решил не начинать диалог первым, не привлекать внимания, не давать себе повода.       — Ручку уронила, — Лэйн вздохнула и полезла под стол дальше. — Сейчас, секунду…       Она не нашла.       Потому что ручка лежала на полу, метрах в полутора от стола – укатилась под действием каких-то неизвестных законов физики. И Лэйн, не видя этого, продолжала шарить рукой там, где ручки не было.       Авель наблюдал за этим и чувствовал, как уголки губ предательски ползут вверх. Глупая. Какая же она глупая. Искренне, по-человечески глупая – когда ищет не там, где потеряла, а там, где удобнее искать. Когда ругается под нос, не замечая, что её слышно. Когда волосы падают на лицо, и она сдувает их, смешно надувая щёки. Авель смотрел на неё сейчас – и не знал, как назвать то, что чувствовал.       — Да где же ты… — Лэйн выпрямилась, оглядывая комнату. Взгляд скользнул по Авелю, по полу рядом с ним – и остановился. — А, нашла!       Она встала и направилась к ручке.       Авель замер.       Она шла прямо к нему. Нет, не к нему – к ручке, которая лежала в полуметре от его кресла. Но это значило, что сейчас она будет рядом. Близко. Очень близко. Настолько близко, что он снова почувствует её запах. Услышит дыхание. Увидит, как расширяются зрачки, если она вдруг поднимет глаза.       Он должен был встать. Уйти. Сделать что-то.       Но он не мог пошевелиться.       Лэйн приближалась. В серых спортивных штанах, такого же цвета кофте с завязками на груди и белой майке, с растрёпанными волосами и сосредоточенным выражением лица. Она не смотрела на него — только на ручку, на цель, на эту чёртову пластиковую палку, которая вдруг стала центром вселенной.       Она наклонилась.       Авель наклонился следом.       Он даже не понял, как это вышло. Тело среагировало быстрее головы — инстинкт, рефлекс, что-то древнее, что включается, когда видишь, что кто-то тянется к тому же, что и ты. Или когда просто хочешь быть ближе. Так близко, как только возможно.       Они столкнулись.       Не сильно — почти невесомо. Но в тесном пространстве между креслом и журнальным столиком их головы оказались в сантиметре друг от друга. Лэйн замерла, согнувшись, с протянутой к ручке рукой. Авель замер напротив, забыв, зачем вообще наклонился.       Тишина.       Только дождь за окном. Только стук сердца — слишком громкий, слишком отчётливый. Только дыхание — её, его, смешавшееся в одно облако тёплого воздуха.       Лэйн подняла глаза.       И Авель утонул.       Потому что такого взгляда не было ни в одном воспоминании Каина. Потому что такой взгляд нельзя передать — его можно только пережить самому. Огромные, распахнутые. Зрачки расширены настолько, что радужка кажется тонким ободком вокруг бездны. Ресницы дрожат — мелко, часто, как крылья испуганной бабочки. Губы приоткрыты — так, чтобы видеть край зубов и понять: она тоже забыла дышать.       В этом взгляде не было ничего от той Лэйн, которую он знал из чужих снов. Не было укоренившейся ненависти, страха, злости, желания убивать. Не было ничего грубого. Было что-то другое, тёплое, искреннее, спокойное. Что-то, от чего у Авеля внутри всё перевернулось.       Растерянность. Та самая, первобытная, когда мир ломается за секунду. Испуг — не от того, что он страшный, а от того, что она не знает, что делать дальше. И — глубже, скрытое, почти незаметное — любопытство. То самое, опасное, женское, которое заставляет смотреть на мужчину чуть дольше, чем позволяют приличия.       Сколько это длилось?       Секунду. Две. Вечность.       Авель не считал. Он считал только миллиметры, оставшиеся между их лицами. Три. Два. Один. Если она сейчас шевельнётся, если потянется вперёд хотя бы на полсантиметра… Он не знал, что сделает тогда. Не знал, хватит ли у него сил отстраниться. Не знал, захочет ли.       Воздух между ними стал густым, как мёд. Вязким, тягучим, липким. В нём нельзя было дышать — только пить его маленькими глотками, задыхаясь и не напиваясь.       Авель чувствовал всё сразу.       Её запах — тот самый, который преследовал его во снах, но теперь в сто раз сильнее, потому что настоящий, живой, идущий от её кожи, от волос, от дыхания. Тёплый запах сна, смешанный с чем-то чистым, мыльным — она мылась утром, совсем недавно, и этот запах ещё держался. Её тепло — излучаемое каждой клеточкой тела, которое было так близко, что он чувствовал его даже без касания. Горячее, живое, пульсирующее в такт сердцу — он слышал его стук или это стучало его собственное? Её взгляд — распахнутый в него, как окно в комнату, в которую ему нельзя было входить. Но он уже вошёл. Он уже был там. Он смотрел в самую глубину её зрачков и видел там отражение себя — замершего, напряжённого, с глазами, в которых плескалось то же самое, что и в ней.       Испуг. Растерянность. И — любопытство.       Проклятое, опасное, невозможное любопытство.       Он хотел спросить: «Что ты видишь? Кого ты видишь? Его или меня?». Он хотел коснуться её лица – просто провести пальцем, снова ощутив тепло и мягкость её кожи, как тогда. Но он держался и вместо этого просто смотрел. И тонул, зная, что это конец.       Губы Лэйн шевельнулись. Беззвучно. Почти незаметно. Она хотела что-то сказать — и не могла. Слова застряли где-то в горле, перекрытые дыханием, которого не хватало. Авель видел это движение. Видел, как её губы складываются в первую букву — «п» или «и», он не успел понять. Видел, как язык касается нёба, готовясь произнести звук. Видел, как она сглатывает — и ничего не происходит. Это было интимнее любого поцелуя.       Смотреть, как человек пытается заговорить и не может, потому что ты лишил его дара речи просто тем, что оказался слишком близко. Потому что воздух кончился. Потому что мир сузился до миллиметров между вашими лицами.       Наконец, она выдохнула. Не слово — просто воздух. Тёплый, влажный, пахнущий чаем, который она пила утром. Он коснулся его губ — и Авель почувствовал это каждой клеткой.       — Прости, — выдохнула она.       Но это было не «прости» за то, что помешала. Это было «прости» за то, что не может отвести взгляд. За то, что смотрит так, как не должна смотреть на него. За то, что между ними происходит что-то, чему нет названия и не должно быть.       Она отшатнулась.       Резко, испуганно, будто очнулась от гипноза. Метнулась назад, задев локтем столик, едва не опрокинув чашку. Схватила ручку — наконец-то, эту чёртову ручку, из-за которой всё началось — и сунула ему. Даже не глядя. Просто ткнула в сторону, надеясь, что он возьмёт.       Авель взял. Их пальцы снова соприкоснулись. Коротко. Сухо. Почти невесомо.       Но кончики его пальцев коснулись её ладони — той самой, тёплой, мягкой, с выступающими венами на запястье. И в этом касании, длиной в полсекунды, уместилось всё, что не случилось между ними за эти долгие секунды близости. Её кожа горела. Он чувствовал это даже сквозь мимолётность прикосновения. Она горела так же, как горел он. Она чувствовала то же самое. Она боялась того же самого.       Лэйн отдёрнула руку быстрее, чем он успел сжать пальцы.       Вскочила. Отступила на шаг. Ещё на один. Прижала ладонь к груди — ту самую, которой только что касалась его, будто пыталась удержать это тепло или стереть его.       — Спасибо, — выдохнула она.       Голос прозвучал хрипло, чужим.       Авель кивнул. Он не мог говорить. У него внутри всё дрожало — мелко, противно, неостановимо. Пальцы, сжимающие ручку, колени, которые он с трудом удерживал в неподвижности. Сердце, которое должно было биться ровно, выплясывало какую-то бешеную пляску.       Лэйн развернулась и вышла. Быстро. Почти бегом. Не оборачиваясь. Авель смотрел ей вслед и не мог пошевелиться.       Спустя несколько минут – а может, и часов, – Авель разжал пальцы. На ладони лежала ручка. Чёрная, дешёвая, пластиковая. Тёплая от её руки – или от его, он уже не мог различить, да и не хотел.       «Это память Каина, — сказал он себе в тысячный раз. — Это просто осколки чужой страсти, которые застряли во мне, как заноза. Я реагирую на неё только потому, что он реагировал. Я хочу коснуться её только потому, что он хотел. Я смотрю на неё так только потому, что он смотрел. Это не моё. Это никогда не было моим».       Он повторял это как мантру. Как заклинание. Как молитву, в которую сам не верил. Потому что в глубине души, там, куда он боялся заглядывать, уже зрело что-то другое. Что-то, что не имело отношения к Каину. Что-то, что росло из каждого случайного взгляда. Из каждой общей минуты. Из этого утра, из этой ручки, из этих миллиметров между их лицами.       Он открыл глаза и посмотрел на ручку.       Потом медленно, очень медленно, спрятал её в карман.       Не выбросил.       Не оставил на столе.       Спрятал. Туда, где носил самое дорогое — хотя у него никогда не было ничего дорогого. Туда, где теперь будет лежать она — чёрная, дешёвая, пластиковая, пахнущая ею.

***

      Последние дни слились в одну сплошную полосу напряжения: утро сменялось вечером, вечер — ночью, ночь — новым утром, и в каждом из этих отрезков была она. Лэйн. Её голос. Её смех. Её случайные взгляды, которые он ловил краем глаза и которые жгли сильнее любого прикосновения. И которые, казалось, имели скрытый смысл после их общей «заминки».       К вечеру четвёртого дня он выдохся настолько, что едва держался на ногах.       Не физически — физически он мог бы не спать неделями, ангельская сущность позволяла. Но эмоционально… Эмоционально он был выжат досуха. Каждое мгновение рядом с ней требовало контроля. Каждый взгляд — самоконтроля. Каждое случайное слово, слетавшее с её губ, приходилось пропускать через фильтр, отделять «просто информацию» от «того, что заставит сердце биться чаще».       Он устал.       Он смертельно, бесконечно, до дрожи в пальцах устал бороться с собой.       Поэтому, когда Лэйн пожелала спокойной ночи и скрылась за дверью своей комнаты, Авель рухнул на кровать, не раздеваясь. Просто лёг поверх одеяла, закрыл глаза и провалился в темноту быстрее, чем ожидал. Он думал, что сон — это спасение. Он ошибался.       Сначала была темнота.       Глубокая, плотная, тёплая — та, в которой можно раствориться и не думать ни о чём. Авель плыл в этой темноте, как в воде, чувствуя, как напряжение уходит из мышц, как расслабляется каждая клетка тела.       Потом появился свет.       Слабый сначала, серый, как предрассветные сумерки. Он сочился откуда-то сбоку, разгоняя тьму, и Авель понял, что стоит на кухне. Той самой. С плитой, на которой всегда стоит чайник. Со столом, заваленным её бумагами. С окном, в которое сочится утренний свет. Всё было как всегда. И всё было по-другому.       Потому что в углу кухни, прислонившись плечом к косяку, стояла Лэйн. Не такая, как днём. Не в старой футболке, не с растрёпанными волосами, не с тёмными кругами под глазами от недосыпа. Другая. На ней было платье — коричневое, с портупеей на талии и разрезом на правой ноге. Оно идеально струилось по её фигуре. Волосы рассыпались по плечам длинными крупными кудрями: гладкие, пахнущие чем-то сладким. Тихая. Смотрящая прямо на него.       — Авель.       Её голос прозвучал иначе — глубже, ниже, с хрипотцой, от которой по позвоночнику пробежал холодок.       — Ты так долго смотришь на меня, — сказала она, не двигаясь с места. — Почему ты не подойдёшь?       Авель хотел ответить.       Хотел сказать, что не может. Что нельзя. Что они напарники, и это всё, что между ними есть и будет.       Но во сне слова не слушались.       Язык прилип к нёбу. Губы шевелились беззвучно. В горле застрял ком, который невозможно было ни проглотить, ни вытолкнуть. Лэйн улыбнулась. Медленно. Почти печально. Так, как улыбаются, когда знают что-то, чего не знаешь ты.       — Ты боишься, — сказала она. — Я чувствую твой страх. Он пахнет… горько. Как полынь.       Она сделала шаг. Один. Всего один — но кухня вдруг стала меньше. Расстояние между ними сократилось до нескольких метров.       — Чего ты боишься, Авель? — спросила она. — Меня? Себя? Того, что между нами происходит?       Он не знал, что между ними происходит. Он вообще перестал что-либо понимать с того самого утра, когда их пальцы встретились на ручке чайника.       — Я вижу, как ты смотришь на меня, — продолжала Лэйн, приближаясь. — Вижу, как ты отводишь взгляд, когда я ловлю тебя. Вижу, как ты замираешь, когда я вхожу в комнату.       Ещё шаг.       — Это только я? — спросила она тихо. — Или ты тоже это чувствуешь?       Она подошла вплотную. Авель смотрел на неё сверху вниз — и не мог надышаться. Вблизи она была ещё прекраснее. Ещё невозможнее. Ещё опаснее. Кожа светилась изнутри — мягким, тёплым светом, как бывает только во снах. Глаза блестели — влажные, огромные, с зрачками, расширенными настолько, что радужка казалась тонким ободком вокруг бездны. Губы — чуть припухшие, тронутые влагой, приоткрытые ровно настолько, чтобы видеть край зубов.       — Ты дрожишь, — прошептала она.       И подняла руку.       Авель смотрел, как её пальцы приближаются к его лицу — медленно, очень медленно, давая ему возможность отстраниться, отшатнуться, проснуться. Он не сделал ничего. Он вообще перестал существовать — только ждал, только хотел, только молился всем богам, чтобы это случилось.       Её пальцы коснулись его скулы. И мир взорвался. Тёплая. Мягкая. Живая. Её ладонь легла на его щеку — и это было невыносимо. Невыносимо хорошо. Невыносимо правильно. Невыносимо — потому что такого не могло быть. Потому что это сон. Потому что наяву она никогда не коснётся его так.       — Какой ты горячий, — прошептала Лэйн. — Будто у тебя температура.       Она провела пальцами по скуле — медленно, изучающе, будто пыталась запомнить его на ощупь. От виска к подбородку. От подбородка к губам. Остановилась в миллиметре от нижней губы, и Авель перестал дышать.       — Ты хочешь, чтобы я поцеловала тебя? — спросила она.       Да.       Да.       ДА.       Он хотел этого так сильно, что больно было даже моргать. Хотел так, что внутри всё кричало — одним сплошным, непрерывным криком. Хотел так, что готов был отдать всё — крылья, бессмертие, саму сущность, — лишь бы это случилось. Но во сне нельзя было говорить. Поэтому он просто смотрел. Смотрел и ждал. Смотрел и умирал от этого ожидания. Лэйн склонила голову набок — как птица, как кошка, как что-то дикое и прекрасное, что нельзя приручить.       — Ты не отвечаешь, — сказала она. — Но я слышу тебя. Я слышу, как ты кричишь внутри.       Её лицо приблизилось. Сантиметр. Ещё один. Тёплое дыхание коснулось его губ — пахнущее мятой и чем-то сладким, неуловимым. Глаза Лэйн смотрели прямо в его — бездонные, тёмные, манящие.       — Я тоже хочу, — прошептала она одними губами. — Я тоже это чувствую. С самого первого дня. С того утра, с чайника. С того момента, как ты посмотрел на меня так, будто я — единственное, что существует в этом мире.       Её губы коснулись его.

***

      Авель проснулся от того, что ударился лбом о спинку кровати.       Резко, сильно — так, что в глазах вспыхнули искры. Он сел, хватая ртом воздух, и несколько секунд вообще не понимал, где находится и что происходит. Сердце колотилось где-то в горле — бешено, неостановимо, готовое вырваться наружу. Дыхание сбилось настолько, что каждый вдох давался с усилием.       — Чёрт, — выдохнул он в темноту. — Чёрт, чёрт, чёрт…       Голос прозвучал хрипло, чужим. Авель обхватил голову руками и зажмурился. Но за закрытыми веками всё ещё была она. Её глаза. Её губы. Её шёпот: «Я тоже это чувствую».       — Это сон, — сказал он вслух. Громко, чётко, пытаясь убедить себя. — Просто сон. Просто игра подсознания. Просто…       Он не договорил. Потому что знал: сны так не пахнут. Сны так не звучат. Сны не оставляют после себя пульсирующую, ноющую пустоту в груди, которую ничем не заполнить. Это было не «просто сон». Это было откровение. То, что он прятал от себя днём, вырвалось наружу ночью. То, что он запрещал себе чувствовать, расцвело в подсознании ядовитым цветком.       Авель сидел на кровати и смотрел в стену невидящими глазами.       Рука сама потянулась в карман. Ручка была там. Тёплая. Ждала его. Он достал её — и в темноте комнаты, залитой лунным светом, она показалась ему единственной реальной вещью в этом мире, который вдруг перестал быть надёжным.       Луна светила в окно — холодно, равнодушно. Где-то за стеной тикали часы. Где-то в другой комнате спала она — не та, из сна, а настоящая. Живая. Тёплая. Спящая. Может быть, в той самой старой футболке. С растрёпанными волосами. С приоткрытыми губами. С рукой под щекой. Он представил это — и внутри всё сжалось до размеров точки.       Она лежит сейчас там. Одна. Беззащитная. Дышит ровно, вздыхает во сне, может быть, улыбается чему-то. Волосы разметались по подушке. Простыня сбилась, открывая плечо — голое, тёплое, пахнущее ею.       Он представил — и захотел увидеть. Так сильно, что пришлось вцепиться пальцами в ручку, чтобы не встать. Чтобы не пойти. Чтобы не сделать то, о чём потом будет жалеть вечность.       Ручка впилась в ладонь острым краем — пластик больно резанул кожу, отрезвляя.

***

      Когда Лэйн спустилась на кухню, её чай уже стоял на столе. Горячий. Сладкий. С молоком. Именно так, как она любила. Лэйн замерла на пороге, глядя на кружку. Потом медленно перевела взгляд на Авеля, который сидел в углу с книгой и делал вид, что читает.       — Это ты? — спросила она тихо.       Авель пожал плечом, не поднимая глаз.       — Чайник закипел. Я налил лишнего.       Ложь. Глупая, прозрачная ложь. Он никогда не пил чай с молоком.       Лэйн долго смотрела на него. Потом взяла кружку, обхватила ладонями, вдохнула пар.       — Спасибо, — сказала она.       И улыбнулась.       Авель не видел этой улыбки — он смотрел в книгу. Но он почувствовал её. Всем телом. Всем собой. Ручка в кармане жгла бедро сквозь ткань. Губы помнили поцелуй, которого не было. Пальцы помнили её пальцы — на чайнике, на ручке, в миллиметре от его губ. Сердце колотилось так, будто он пробежал марафон. Авель перевернул страницу и сделал вид, что читает.       Внутри него умирал и воскресал ангел, который больше не знал, как жить дальше, если она не чувствует того же.