стервятники

двадцать девятое сентября. завтрак в полдень хлебом с маслом и малиновым джемом никогда не был настолько увлекательным, ведь шлейф духов и табака минджи витал по всей квартире и оседал в лёгких. будто она до сих пор здесь. юхён не покидает ощущение близости с ней, которой слишком много сейчас и было вчера, о чём ей хочется вспоминать и одновременно нет. даже крошится масло, когда она думает о боре с её фавориткой, и растекается сверху джем, когда та мнит о минджи. боже. юхён не помнит, как это произошло и как она так быстро опьянела местным элем, но страшнее всего, что она опьянела местными дамами и одна из них — её спасла. из публичного дома, каких в районе сохо десятки. из бёдер и лап её подруг, и да, юхён вспомнила всё, запивая сладость чаем с молоком и перечитывая вновь дневник отца. её сладкие мысли о минджи затмились зловонным запахом чеснока под носом, после следующих строк, на которые ранее юхён не обращала внимания. «один хороший друг из похоронного бюро однажды показал мне, что такое мышьяк. к нему привезли одну из жертв стервятников, а её кружевной воротник и рукава запахли чесноком, стоило их сжечь или нагреть на углях. эту дрянь использовали, чтобы одурманить и отравить девушку, причём не важно, наливали ли это на одежду или сжигали в камине порошок мышьяка — результат был один и тот же. сладковатый горелый запах, опьянение и отравление вплоть до гроба, где и оказалась эта бедная девочка». её вчерашний плащ у входа ещё пах этой «сладостью», благо мешался с духами минджи, но юхён пришлось открыть окна, чтобы думать было легче. но всё оказалось куда сложнее. я, наверное, сошла с ума и надышалась мышьяком. но описание, место и поведение боры и шиён наводили её только на одну мысль: — минджи в опасности тоже. она накинула бордовый фрак, пахнущий явно лучше, чем её одежда после ночи, и выбежала на улицу подзывать фиакр конный наёмный экипаж с каретой.

✦✦✦

библиотека была пуста. заместительница минджи — хандон — подслеповатая мышь в пенсне, подняла голову от картотеки. — мисс ким? она нынче не приходила, дорогая. у неё сегодня выходной. вы пробовали поискать в таверне или в соседнем ресторане у её подруг? таверна днём походила на труп, оставленный на солнце. без вечернего марева ламп и табачного дыма её убожество предстало во всей неприглядной наготе: липкие столы и запах прокисшего эля. дверь была не заперта, но внутри — ни души. вчерашний бармен дремал за стойкой. ресторан через квартал был закрыт. на двери висела табличка «по определённым обстоятельствам», и сердце юхён кольнуло нехорошее предчувствие, ведь помнит это «сгоревшее обстоятельство». донорский центр минджи — работал только по будням. она не знала и адреса её квартиры — минджи ни разу не пригласила её, и сейчас эта неизвестность разъедала тревогой мысли. на улице уже темнело и плотный, влажный воздух выходил из лёгких с трудом, будто ближе к ночи на лондон осядет туман. юхён стояла посреди тротуара, чувствуя, как отчаяние подкатывает к горлу комом — и вдруг замерла, взглянув на фрак, в котором она была на опере. воскресенье. последнее воскресенье месяца. «я люблю слушать орган на вечерней мессии каждый конец месяца, — говорила Минджи тогда, в ковент-гардене, когда оркестр настраивал инструменты и публика шуршала программками. — этот звук... он чистит душу. даже если эта душа давно уже непроглядна, как ноябрьская темза». юхён поймала карету и направилась в ближайшую к холборну церковь с трубным органом. она ворвалась в её притвор, задыхаясь, хватая ртом ладанный воздух. орган гремел на весь боро, и каждый тяжёлый аккорд сотрясал рёбра. юхён замерла у входа, обводя взглядом ряды скамей. минджи сидела в третьем ряду, у самого прохода. её угольная шляпка с короткой вуалью — та самая, которую юхён заметила ещё в их первый день — темнела на фоне светлого камня колонны. она сидела неподвижно, сложив руки на бёдрах, и слушала. юхён перевела дыхание, наконец-то отыскав её. сердце колотилось где-то в ушах, заглушая даже орган. она подошла к ней, присев рядом. чёрное конное платье «амазонка» лишало дара речи даже при первой встрече, не говоря про чулки и ноги, куда, боже, юхён не хотела смотреть именно в церкви. — я знала, что вы придёте, — произнесла минджи и тепло улыбнулась, придвинувшись ещё ближе. её губы оказались снова у уха непристойно быстро. — видите ящик подле ног музыканта? там копятся монеты пар, что только обручились. они проходят всю церковь, кидают кроны, чтобы брак их был вечен, как органная музыка, и выходят из дверей обратно, — минджи прервалась в словах, увидев как юхён рядом с ней и без того смущена одними её интимными рассказами, но не прервалась в действиях и, взяв её под локоть, повела к органу. юхён и не могла сопротивляться её улыбке, хоть и была шокирована действом. а минджи вела себя необычайно уверенно и спокойно — вышагивая по ковровой дорожке к органу и кидая большую подать музыканту — так, будто делает это каждый месяц. необычно даже, что тот её не осуждает, называя кощунством, вряд ли он был слеп, раз играл по нотам перед глазами, но минджи явно уважал и любил этот город, не смея прикасаться к ней и грязным словом. она застыла у дверей церкви, почти закончив свой ритуал. — кажется, я позабыла рассказать вам о концовке, где пара целуется, но принимая в обстоятельства ваши румяна на щеках и что мы на людях, будете ли вы согласны поговорить об этом позже? юхён ахнула от её смелости. — вы не боитесь говорить это под дверьми церкви? — не верую, к счастью. так вы согласны провести со мной вечер? и тут же юхён покорно кивнула, вспомнив, зачем она в конце концов искала её. — что-то не так? — мне нужно будет кое о чём вам рассказать, просто будьте рядом. — слушаюсь вас, дорогая. боже, и как такая дама, как она, может дружить с такими людьми? туман уже опустился на лондон молочной пеленой. они отходили от церкви святого августина, где одинокий клирик гасил свечи в высоких стрельчатых окнах, погружая неф во мрак. юхён, кутаясь в дорожный плащ с бархатной оторочкой, взглянула на свою спутницу. минджи шла с улыбкой молча, её руки, облачённые в тонкие перчатки, покоились на муфте. но даже сквозь ткань юхён разглядела, как они побелели — неестественно, мертвенно, подобно мрамору старых надгробий. — ваши руки совсем оледенели, — вырвалось у неё, прежде чем она успела прикусить язык. и, не спрашивая дозволения — верх неприличия — она взяла ладонь минджи в свою, потянув её за собой. — идёмте скорее. я заварю чай, либо откупорю отличное кларет для вас, оно всё ждало своего часа. — да, пожалуй, я буду его. минджи и не сопротивлялась её дерзости. она позволила вести себя сквозь туманные улицы, где газовые фонари метали больные, жёлтые отсветы на скользкую брусчатку, вверх по знакомой витиеватой чугунной лестнице через порог не большой, но уютной квартиры. внутри пахло старыми книгами и — едва уловимо — бергамотом, как в первый раз, когда та прибежала к юхён, моля о поддержке. минджи опустилась на стул у круглого стола красного дерева, стоящего в центре комнаты. на нём сиротливо стояла кружка с недопитым чаем, а вокруг неё раскиданы исписанные летящим почерком листы — письма её отца. юхён взялась за вино. пробка вышла с мягким хлопком, и рубиновый сок полился в хрусталь. за стеной будто нарочно зазвучала меланхоличная сонета от соседа-пианиста, приглушая тиканье напольных часов и проклятый стук собственного сердца. — вы нашли что-то новое в деле отца? — голос минджи был ровен, но взгляд её — о, этот взгляд! — скользил то по верхним листам, то по спине юхён с хищным интересом. юхён замерла у буфета, сжимая в руках бокал так, что костяшки пальцев побелели. — одного из подозреваемых. она мялась, не решаясь подойти. обвинить подруг минджи — значило бросить тень на саму минджи, оклеветать её. и всё же она приблизилась — зашла за спину и, нечаянно коснувшись плеча, поставила бокал перед ней. — как долго вы знаете бору и шиён? и, обойдя стол, опустилась напротив. — с момента как переехала в лондон, — минджи взяла бокал, но не пила, лишь мотала его в ладонях, словно искала в хрустале утраченное тепло. — они меня нашли сами, когда уже были парочкой воркующих голубков. если вы беспокоитесь из-за вчерашнего, то не бойтесь, более они вас не тронут со своими фривольными повадками. прощать их — я не прошу. — за отравление мышьяком вряд ли простит и падшая, — голос юхён дрогнул, но в нём прорезалась сталь, кованная долгими бессонными ночами над отцовскими записями. минджи подняла на неё молчаливый взгляд — долгий, изучающий, подобный взору антиквара, оценивающего подлинность древней камеи. и томно вздохнула, опустив взгляд в бокал, подбирая слова. — к сожалению, они прибегают и к незаконным «афродизиакам», — пригубила вино. — я дала вам ночью уголь, чтобы вас обошла стороной хворь от него. вы думаете обратиться к гвардии с заявлением на них? — меня не беспокоит этот мышьяк, — юхён подалась вперёд, пальцы её впились в скатерть, собрав её в мелкие складки. — меня беспокоите вы и ваша близость с ними. — из-за моей близости с вами? в борьбе с минджи юхён одолело собственное смятение. щёки слабо покрылись маковым цветом. эта проклятая невозможная лёгкость сейчас из её уст — дурманит и кажется просто издевательством. — простите, юхён, за флирт, — на мгновение маска светской дамы дала трещину, и минджи устало и нежно пробормотала. — мне их правда незачем бояться. но юхён резанула: — даже если это шэрёны? минджи замерла на миг, вздёрнув бровями. метнула взгляд в сторону. и странно усмехнулась, стоило зазвучать вальсу на пианино. под рёбра юхён закрался первобытных страх, диктуемый ей инстинктами, то ли от минджи, то ли от волнения за её жизнь. маятник в часах пробивает полночь и наступает тридцатое сентября — последний день пред октябрём. глубокая мёрзлая осень неуступчиво приближается к англии, как плавно приближается и минджи, которую юхён совершенно не читает сейчас. возможно боится всего, что она может недоговорить. возможно, слишком влюблена в неё и глупа. возможно, слишком близка к ней и к разгадке, осознавая насколько. минджи, стоя над ней огромной величественной статуей в бесчеловечно — о, боже — привлекательном виде — снимает перчатки, обнажая впервые руки с алыми ногтями, похожими на когти вурдалака из тех кошмаров, и нежно улыбается уголками губ на поднятый к ней взгляд юхён. у той сердце бьётся в венах, подобно импрессивным ударам пианиста об клавиши, ведь юхён совершенно не может её узнать и понять. как не знает, будет ли она сейчас миндальничать, целовать её или захочет прибить к стулу признанием — что всё знала. но минджи протянула ей руку навстречу. — потанцуйте со мной. у юхён дрожит тело, как и голос в груди. — я спросила вас... — я слышала, — минджи склонила голову, и в полумраке спавшей чёлки блеснул её взгляд — тёмный, бездонный, с искрами давнего, тлеющего пожара, что не угасал столетиями. — и я расскажу вам обо всём. юхён смотрела на протянутую руку и вложила свою ладонь в её, желая довериться, как делала это и раньше. а минджи осторожно приподняла юхён со стула и обхватила тонкую талию во фраке, как желала того раньше в ковент-гардене. их тела слились в аккуратном сплетении одежды, минджи, медля, коснулась губами каждого оголённого участка — от костяшек пальцев до венок на шее — дабы успокоить трепет в них. её алые ногти стали не страшны, а лишь желанны на теле, почему минджи сжимала её всё крепче и крепче, пока юхён утопала в собственном раскалённом пламени под кожей, чувствуя себя рассыпающимся угольком в камине. юхён уже казалось, что она растапливает и холод минджи собою, но та лишь разогревала больше, пустившись в беспамятство. спустя неделю знакомства — для юхён это было мгновением ока, а для минджи вечностью — их губы выражают возникшие чувства в ласках, где юхён пропадает в мгновение ока, а минджи вводит в вечный транс, скользя от верхней губы к нижней и поднимаясь обратно, то сжимая их, то милостиво отпуская — и бесконечно улыбаясь. спустя пару провалов в памяти от удовольствия и сотни томных вздохов, выпущенных в лицо минджи — она прикусывает губы в поцелуе — и юхён приходит в себя, несдержанно ахая. минджи смущённо отстраняется в извинении, прислонившись щекой к скулам юхён и поглаживая её талию. подавливает пальцами на её фрак. и отшагивает вправо, не отпуская юхён, а лишь притягивая, желая утянуть ту в медленный танец. юхён уже потянулась за ней и закружилась в вальсе. на фоне грации минджи всё, как и раньше, становилось неважным: комната поплыла, утратила очертания, превратившись в размытое пятно. юхён теперь лишь чувствовала желание согреть её ледяные пальцы, и видела свои глаза, отражающиеся в тёмных зрачках напротив — вопрошающие, но уже покорные, стоило ей ощутить ласку на обнажённой незащищённой шее. минджи вела уверенно, властно наступая и притягивая её всё ближе, стирая последние дюймы приличия. — вы так и не ответили ранее, — выдохнула юхён, чувствуя, как кружится голова то ли от близости к минджи и произошедшего, то ли от её душащего запаха дамасских роз. — а вы так и не спросили того, чего действительно боитесь сейчас и когда доверяли мне руку. губы минджи оказались у её виска с прохладой дыхания, что коснулась бархатистой кожи. юхён закрыла глаза в желании потерять сознание, чтоб остаться в этом моменте и не знать, что будет дальше. — я лишь боюсь, что вы знаете больше, чем говорите, — голос юхён сорвался на шёпот, каким исповедуются в каморке священника, каким признаются в смертных грехах и в любви. — тогда мою исповедь стоит начать с того, что вы мне нравитесь. — что? вальс подло стих оставив юхён в рое мыслей. минджи остановилась, но не отпустила её из рук. наоборот — она коснулась подбородка юхён, заставляя приподнять смущённое лицо — юхён только сейчас поняла, что минджи надела специально для неё сапожки с каблуками. её пальцы были холодны, как темза в рождественскую ночь. минджи чуть наклонилась, и губы замерли вновь в дюйме от сладких уст юхён. сердце вновь выбивается из колеи из-за неё, но что ж поделать, когда оно хочет тоже её. минджи пробудила все сплетения нервов под кожей, стоило просто потянуться за поцелуем ещё раз. губы не переставали быть прохладными и одновременно пылкими к ней. как и не переставал удивлять свирепый язык, что умело подхватывал верхнюю, втягивая юхён глубже в поцелуй. глубже и глубже, пока юхён не оцепенела — о нет, анемией минджи не умела заражать, просто юхён не верила с детства в сказки, что читал ей отец перед сном, о том, как зла без добра не существует и что одно всегда притягивается к другому, неважно каким путём. юхён зашла слишком глубоко и почувствовала, что клыки минджи стали в раз пять длиннее, царапнув той нечаянно губы. и к своему сожалению, юхён быстро, но поздно поняла, кто минджи такая и что отец ей не врал ни в записях, ни в детстве. но минджи к ней уже притянулась, въелась под кожу чернилами и протекала в сердце, как вампирская болезнь в её жилах. и в онемении тела деваться ей было некуда, кроме как бесполезно вопить о пощаде, кою, юхён понимала, не дадут. минджи оторвалась от неё, всё ещё сжимая в объятиях. юхён не открывала глаз. ведь боялась, что если откроет — её сердце разобьётся вдребезги, и осколки прорежут грудь насквозь. как порежет и образ минджи пред собой с животными клыками. — вы хотите правды? юхён в ответ лишь дрожала от ноябрьской вьюги, вселившейся в её тело. потому что выбора более у неё не оставалось. оставалось только считать удары сердца, кои она слышала громче голоса минджи. — я была последней, кого увидел ваш отец перед смертью. а шэрёны — знакомые вам бора и шиён — они это знают. поэтому им есть чего бояться, а вам юхён… она провела большим пальцем по её щеке, стирая несуществующую слезу. — вам бояться уже нечего. в камине догорали угли, рассыпаясь в серый, бесплотный пепел. юхён понимала, что она не феникс, как и сгораемые угольки, и тьма, наконец, поглотила всё.

✦✦✦

первое октября. правда оказалась горше любого мышьяка. смерть юхён была достойна слёз самого альбиона, ведь над её телом никто не чах, кроме театрально плачущей минджи и гробовщика на пенсии, стоящего рядом. шэрёны в ночь с тридцатого сентября по первое октября вновь напились и ухватили в свой бордель малолетнюю девицу из другой почётной семьи. минджи уж не знает, кого подложить гвардии на стол следующим, но если она дала им жизнь — то и отнимет в два счёта. похоронный оркестр уже дошёл до округов лондона, что в честь юхён сыграл траурный марш по просьбе минджи и её кошелька, и теперь, где-то за соседним холмом, пастух выгуливал своих белых овец, чьё блеяние доносилось до могилы юхён и разбавляло мёртвую тишь. минджи, услышав их, тихо лепетала, что юхён похожа на этих божьих агнцев, и признавалась, что любила каждую.