Когда Волк пытается ревновать

Сукуна чувствует. Мегуми уже в лифте и поднимается наверх. Это не мысль, а вязкое, очень тёплое ощущение под рёбрами, будто невидимая нить, что тянется из самого нутра и соединяет их двоих, и которая с каждой секундой становится всё короче. Что ж, парень провёл выходные у Годжо, как и обычно наведываясь к нему на пару дней раз в месяц. И всё бы ничего, да только Годжо, будь он неладен, тоже волк. И, чёрт возьми, не просто волк, а грёбанный вожак стаи. Стаи, которая вечно путалась под ногами у Сукуны. Ладно, ладно, на самом деле сейчас это уже было не столь важно и не так актуально. Ведь стоило только Сукуне три года назад заявить о своих намерениях касательно Мегуми, своей пары, как тогда выяснилось, как их стаи за считанные недели смогли прийти к деловым соглашениям и необходимым договорённостям, которые они не могли заключить уже больше двадцати лет для необходимого перемирия. Да, но всё равно, всё это лишь фон. И точно так же это не отменяло того факта, что как бы безгранично мужчина ни любил Мегуми, каждый раз, отпуская свою пару в логово чужой для себя стаи, он чувствовал, как что-то первобытное и глубинное скребёт когтями изнутри. Да, он знает. Мегуми там рос и вырос, для него то место было своебразным домом. К тому же Годжо всегда заботился о нём как о собственном сыне и никогда не позволял ни одному из своих волков даже смотреть в сторону парня без разрешения. Только если бы Мегуми сам того захотел. Да, да, да. Конечно. Всё это прекрасно и очень мило. Но только Сукуна ведь тоже волк. И кому, как не ему, знать, что может творится в голове у оборотня, когда рядом оказывается кто-то настолько привлекательный и манящий, кто-то, кто пахнет так вкусно и зазывающе, кто-то, кто Мегуми? Парень был буквально запретным плодом в стае Годжо. Единственный человек среди тех, кто привык подчиняться не голосу разума, а желаниям, звериному нутру и инстинктам. Опять же, кому знать об этом лучше, как не Сукуне. Но только вот парень настоял, чтобы тот даже не встречал его, а просто смирно сидел и дожидался в их пентхаусе. К примеру, расслабился бы в джакузи на балконной площадке, под открытым небом и усмирил наконец свой нетерпеливый и беспокойный нрав. Ага, да. Будто Сукуна, блять, это может. Расслабиться. Может, конечно, и хочет, но внутренний зверь попросту не позволяет. Все два дня отсутствия Мегуми Сукуна был занят. Под завязку, до зудящей боли в висках, лишь бы не думать, лишь бы успокоить и хоть немного усыпить бушующего внутри зверя. Подчинённые всегда безошибочно считывали настроение вожака в такие дни. Дни, когда его пары нет рядом. Дни, когда лучше лишний раз не отсвечивать и не попадаться на глаза, рискуя попасть под горячую руку. И повезёт, если просто руку, ибо клыки Сукуна в эти дни и вовсе не прятал. Он просто ничего не мог с собой поделать. Он никогда не показывал Мегуми ни беспокойства, ни тени недоверия. Ведь действительность заключалась в том, что ни в одну такую поездку ничего не случалось, и всё всегда было спокойно. Максимум, что могло произойти, так это что парень привозил на себе чужие запахи. Но это ведь было неизбежно. Ненастойчивые, по-родственному дружелюбные касания, не больше. Просто касания. К тому же, Сукуна ведь чувствовал Мегуми. Где бы они ни находились, на каком бы расстоянии ни были (а в такие дни Сукуна никогда не выезжал за город, всегда оставаясь на низком старте, готовый сорваться в любой момент к своей паре), он ощущал всё, что происходило с парнем. Его веселье или грусть, озорство или тоску. Он будто пропускал чужие чувства сквозь себя, переживая их где-то в глубине. И никогда, ни разу Мегуми не был напуган. Ни разу не был в опасности. Так зачем эти глупые, выматывающие переживания? Ведь даже Годжо пусть и вёл себя наигранно-легкомысленно рядом с Сукуной (из раза в раз испытывая его терпение словесными выпадами, подначивая и дразня), когда дело всё же касалось безопасности его драгоценного подопечного, всегда становился предельно серьёзным. Так что волноваться было не о чем. И вот вечер воскресенья. Он уже получил сообщение от Мегуми о том, что тот припарковал свою машину на подземной парковке и уже поднимался на лифте прямиком к нему. И не важно, что Сукуна и так всё это чувствовал, стоило только колесам хорошо знакомой новенькой машины коснуться подъездной дорожки. И не важно, что сам он специально вернулся с работы аж на три часа раньше и всё это время нарезал круги по просторной гостиной, зная, что Мегуми раньше времени всё равно не приедет. Всё это неважно, когда внутри всё кипит и рвётся наружу, стремится навстречу. Сейчас ему казалось, что они не виделись не два дня, а чёртову вечность. Он давно стянул с себя всю одежду. Та его будто душила, неприятно сковывая движения и раздражая чувствительную кожу, особенно после такого загружённого под завязку дня. Ну, точнее, двух дней, которые он безвылазно провёл в стае, бесконечно раздавая указания, контролируя сделки и пару раз дав напутствующие наставления новичкам, которые разве что своими хвостами не виляли при виде их главного, который почему-то сверх меры своими феромонами всех в округе подавлял. Всё тело горело. Волк рвался наружу, стремясь к своей паре. Быстрее почувствовать, окружить собой, вдохнуть запах, пометить, убедиться, что… что он здесь. Что с ним всё в порядке. Что он вернулся. Ну же. Быстрее! Острый слух ловит долгожданный звук открывающихся на этаже дверей лифта, а сразу следом — торопливые шаги по мягкому ковру, что вот-вот остановятся перед единственной входной дверью, чтобы открыть её. Уже почти… Сукуна утробно рычит. Мурашки огненной волной проходятся по спине, заставляя волосы на загривке встать дыбом. Он разворачивается лицом к двери, и руки, скрещённые на груди, сжимают собственную кожу до боли. Челюсти сведены, а зубы почти скрипят. Ну же! Дверь знакомо пиликает, сообщая об открытом замке. — Я дома. Мегуми заходит внутрь, захлопывая за собой дверь, что сразу автоматически закрывается, и сам тут же замирает на пороге. Улыбка, которую он пытается сдержать, всё равно прорывается наружу, трогая уголки губ и сразу делая взгляд более игривым. — Что? Почему ты голый? — Это важно? — голос Сукуны низкий, чуть хриплый, словно он не пользовался им последние несколько часов. Хотя ведь так и было. — Ну… — Мегуми скользит взглядом по мужчине. Тот не двигается с места, стоит посреди комнаты в чём мать родила, нисколько не скрывая своего откровенного волнения. — Наверное, всё же нет. — Как добрался? Мегуми опускает полупустую сумку прямо на пол, спешит разуться, попутно скидывая лёгкую куртку, но не торопясь убирать её в гардеробную, а лишь кидая куда-то в сторону и удачно попадая на обувницу. Сейчас у него совсем другая цель. Он прекрасно видит, как сильно Сукуне неимётся, как его буквально распирает изнутри. Как сильно тот хочет подойти и сделать… хоть что-то. — Всё хорошо, без проблем. А ты… — Мегуми сглатывает. Такой открытый вид мужчины действует на него совершенно однозначно, разливая где-то внизу живота тянущее, вязкое тепло. Сглатывает снова. — И давно ты вот так ждёшь? — Нет, — ложь. — Ладно. А где собаки? Мегуми быстро оглядывается. Обычно псы накидывались на него прямо с порога, напрыгивая и вылизывая довольное лицо вернувшегося хозяина. Куро и Широ всегда слышали, как лифт в общем коридоре коротко звенел, оповещая о его прибытии (или прибытии Сукуны), и сразу же оживлялись, наперегонки стремясь ко входной двери, громко и радостно лая на весь дом. Сейчас, очевидно, их здесь не было. — С Урауме, — коротко отвечает Сукуна и глаз с парня не сводит. Мегуми лишь понимающе кивает. Собаки обожали Урауме и, когда проводили время в стае Сукуны, зачастую подолгу тёрлись возле красивого оборотня, который был совсем не против поиграть с двумя приставучими псами. Это было удобно, ведь у них появился человек (ну, почти человек), с которым можно было оставить собак, если им это вдруг понадобится. Прямо как сейчас. — Хорошо. Может, мне тогда стоит сперва душ принять? — Нет. — Сукуна, мне кажется, или ты слегка взволнован? Не хочешь подойти? Сукуна хмурится, но не двигается. Он чувствует запах. Такой родной, любимый, изученный до последней ноты. Его пара близко. Наконец-то рядом. Но вместе с тем, Сукуна чувствует и что-то ещё. Где-то на Мегуми. Что-то чужое. Не просто посторонние запахи, они и так слишком очевидны, и убрать их будет легко. Нет. Это глубже. Тонкий, почти неразличимый слой чужого присутствия, въевшийся в кожу. И это заставляет зверя внутри неприятно когтями внутренности скрести. Не дождавшись ответа, Мегуми понимает его молчание по-своему. На губах расцветает снисходительная улыбка, та самая, от которой у Сукуны внутри всё переворачивается. Парень делает шаг навстречу и тянет подол свободного свитшота вверх. Ткань скользит по телу, оголяя бледную кожу, освещённую мягким светом гостиной. Он быстро избавляется от одежды, отбрасывая её в сторону, и тут же замечает, как тяжело в ответ вздымается грудь мужчины, как темнеют его глаза. Делает новый шаг и тянется пальцами к тугим пуговицам на широких джинсах. Сукуна же в светлую кожу взглядом впивается, сканирует, рассматривая каждый сантиметр. Всё ищет. Проверяет. Но не находит ничего, кроме безупречной знакомой гладкости. Желание дотронуться, сжать, прижать к себе становится почти невыносимым, но он не может сосредоточиться, ведь чужеродный запах всё ещё там, на периферии, бесит и царапает ноздри. — Мегуми. — Что? — беззаботно спрашивает парень и склоняет голову, одновременно разжимая пальцы и позволяя плотной джинсовой ткани скользнуть по ногам и упасть на пол с тихим шорохом. Перешагивает через оставленную одежду и, делая последние шаги, оказывается вплотную прижатым к чужому твёрдому животу. Руки сразу же обхватывают широкую талию, пальцы наглаживают горячую кожу на боках и пояснице, чувствуя, как под ними перекатываются тугие мышцы. — Я чувствую, — почти рычит Сукуна. — Знаешь, а я ведь тоже кое-что чувствую. Прямо вот здесь, — Мегуми тянется рукой вниз и сжимает знакомое возбуждение, пальцами обхватывая заманчивую обнажённую длину, потирая её и раздразнивая. — Так рад меня видеть? Сукуна морщится слегка и тяжело выдыхает. Да, рад. Да, ждал. И да, просто с ума сходил от нетерпения, меряя шагами пустую гостиную, как одержимый. Настойчивые прикосновения начинают стирать обременительные мысли и буквально заставляют расслабиться, заполняя разум куда более приятным осознанием того, что в конце концов Мегуми и правда здесь, в его руках, тёплый, живой, его. Парень поднимает голову, скользит ладонью по широкому предплечью, чувствуя каждый выступ мышц под пальцами, медленно поднимается на твёрдое плечо и сжимает крупные мускулы. Кусает собственные губы от волнения и от того, как часто начинает биться сердце. Заглядывает в яркие красные глаза и видит, как там плещется что-то первобытное, едва сдерживаемое. Обнимает за шею, давит и настойчиво вниз тянет. — Ну же, поцелуй меня. — Мегуми… — Да? — Ты пахнешь… — голос снова срывается на рык. Мегуми мягко усмехается, снисходительно даже, чувствуя, как под его ладонями дрожит огромное тело. — Ты очень легко можешь стереть все эти запахи, хорошенько трахнув меня прямо сейчас вот этим, — он сжимает твёрдую плоть под самой головкой, ставшую такой мокрой лишь от пары его движений. Сукуна согласен абсолютно. Он может. Ещё как может. Выдыхает горячо и наконец прижимает парня к своему телу вплотную, вынуждая его на носки привстать. И это именно то, что нужно — ни миллиметра пустого пространства между их горячей, чувствительной кожей. Сукуна обвивает стройную фигуру руками, сжимает так крепко, что у Мегуми на секунду перехватывает дыхание. Склоняется и крепко целует такие мягкие и такие податливые, с радостью подставленные губы. Сукуна лижет их, втягивает между своими, впускает в себя сладкий вкус, и целует, целует, целует. Словно пытается насытиться за все дни разлуки. Но это невозможно. Невозможно насытиться Мегуми. Волк внутри бушует, и его легко понять, ведь он наконец смог дорваться до своей пары, и сдержать его теперь попросту невозможно. Острая, первобытная потребность пометить, запятнать, покрыть собой каждую клеточку заполняет сознание. Не должно остаться ни одного лишнего запаха, ни капли чужого присутствия. Он обязан заглушить эти неправильные прикосновения своими, задушить постороннее присутствие собой. Только он может быть здесь. Только он имеет право на это великолепное тело, на этот озорной, своенравный разум. Это его пара. Его. Нетерпение Мегуми, точно как и своё собственное, сплетается в один тугой узел, опаляет сознание, каждую грёбаную клеточку тела. Сукуна проникает длинным языком глубже, бездумно наполняя прелестный рот своей слюной, пока сам глотает чужую, чувствуя, как сбивается дыхание и как кружится голова. Они так близко. Но всё ещё недостаточно. — Я хочу… — Сукуна задыхается, кусает чужой язык в своём рту, и произносит невнятно, не отрываясь от дикого поцелуя: — Хочу войти в тебя. Прямо сейчас. — Я только этого и жду. Оба стонут, но каждый по-своему, когда внезапно понимают, что Сукуна, неожиданно даже для самого себя, в неутолимой жажде близости рвёт бельё прямо на сочной заднице. Ткань поддаётся с треском и теперь абсолютно бесполезная быстро падает к ногам. — Боже, какой же ты дикий… — Мегуми почти смеётся, но обжигающий рот тут же затыкает его, заставляя подавиться длинным языком и забыть, что он вообще хотел сказать. Парень цепляется за мощную шею и царапает короткостриженый затылок. Всё льнёт и льнёт, тянется и встаёт на носки, чувствуя теперь чужое возбуждение без каких-либо преград, такое горячее, влажное, пульсирующее. Потирается собственным членом, скользит, делает их обоих по-грязному мокрыми и стонет от резкого, режущего по нервам удовольствия. Грубые пальцы сжимают его оголившуюся задницу, чувствительную и готовую. О, боже… Безжалостный напор Сукуны заставляет ноги подкашиваться, и Мегуми буквально утопает в надёжных руках, позволяя мужчине держать себя. Мокрый, настойчивый язык во рту ни на секунду не прекращает ласкать его собственный, наполняет, вынуждает почти задыхаться. Это так хорошо. Безумно хорошо. Сукуна резко подтягивает парня выше, разворачивает и через пару шагов впечатывает их обоих в ближайшую стену. Удар выбивает из лёгких Мегуми весь воздух, и он сдавленно стонет сквозь поцелуй. Но мужчина уже спешит отпустить манящий рот и спускается ниже, к шее, что покорно задирается в ту же секунду. Сукуна ведёт языком по тонкой сахарной коже, кусает острый подбородок, не пропускает ни миллиметра. Слизывает вкус родного тела и методично стирает чужие запахи, оставляя вместо них крупные метки и дорожки блестящей слюны. Только я. Только я могу. Только мной он должен пахнуть. Это моё. Всё моё. Крупные ладони скользят по выгнутому телу, сжимают, мнут, расслабляют. Возбуждают. Вырывают несдержанные стоны. Пальцы тянут за тёмные отросшие волосы, заставляют Мегуми голову сильнее запрокинуть, при этом мерно шипя от сладкой, пьянящей боли. — Мегуми, детка… — голос Сукуны низкий, звериный. — Я трахну тебя… Я трахну тебя так, что ни у кого не останется сомнений, чей ты. Он, блять, заведён. Заведён до жгучей боли в костях, до искр перед глазами. Его член истекает смазкой, пульсирует в такт сердцу, требуя лишь одного — оказаться внутри как можно быстрее. — Все и так знают, чей я… — выдыхает Мегуми, толкаясь собственным членом в бедро Сукуны, ища хоть какого-то трения и желая ощутить хоть немного облегчения. — Этого недостаточно, — рычит и кусает соблазнительно торчащую ключицу. Мегуми слабо стонет, запрокидывая голову. Ему слишком хорошо. Всё это внимание, которое обрушивает на него Сукуна, было таким желанным все эти дни. Все те часы и минуты, что они провели порознь. Он не может понять, как мужчина справляется со всем этим наплывом эмоций и чувств, которые каждый раз заполняют его могучее тело до краёв, стоит им рядом оказаться. Каждый раз Сукуна чувствует за них двоих и даже держит себя в руках зачастую (хоть и не всегда успешно), пока сам Мегуми лишь в своих собственных ощущениях уже тонет и контроль теряет. Невероятный. А учитывая, что оборотни и без того чувствительны к любым внутренним потрясениям и переживаниям, это кажется чем-то и вовсе запредельным. Сукуна неожиданно выпрямляется. Отпускает парня, опирается предплечьем о стену чуть выше темноволосой головы. Нависает. Почти подавляет немыслимыми размерами, вынуждая почти застонать от одного только своего могучего вида. Смотрит сверху вниз и сглатывает шумно. — Повернись. Мегуми не ждёт ни секунды. Делает, как велено, опускает ладони на стену и как будто рефлекторно подаётся бёдрами назад, выставляя свою круглую задницу. Упирается щекой в прохладную ровную поверхность и дышит сбито. Он предвкушает. Они не были рядом два дня, а не трахались четыре. Это было совершенно непривычно и ощущалось, как нечто неправильное. Всё его существо буквально молило о том, чтобы скорее это исправить. И именно поэтому сейчас он так податлив, безропотно идёт на поводу у собственных желаний и желаний Сукуны. Он хочет, чтобы тот взял его. Завладел им. Чтобы не осталось ничего, кроме них. Но проходит секунда. Две. Ещё пара. И ничего не происходит. А так быть по всевозможным законам справедливого секса не должно. По законам, которые собственноручно принимал и подписывал Мегуми, когда соглашался отдать себя в лапы столь кровожадного, но такого ласкового хищника. Сукуна просто обязан дать ему хоть что-то. Прямо, блять, сейчас. Он оборачивается и уже было открывает рот, чтобы упрекнуть, но видит, как красный, неожиданно холодный взгляд в то же мгновение от его спины отрывается и смотрит в ответ. Мегуми сразу замечает, как и без того острые клыки вдруг удлинились. — Почему? — по голосу хорошо слышно, как мужчина сдерживается из последних сил. — Почему это здесь? Почему это на тебе? Мегуми хмурится. А когда чужие глаза вновь возвращаются на его спину, он неожиданно вспоминает, что принёс с собой не только чужой запах. Собственные зелёные глаза тут же прищуриваются, в них появляется тень вины, но одновременно и некое озорство. — Боже, это… Это ерунда, — слова срываются с губ слишком беззаботно, почти небрежно. — Мы просто дурачились с Юджи. Да. Если честно, Сукуна уже понял. Конкретно этот запах он запомнил уже давно. Чёртов сопляк. Всегда, когда Мегуми возвращался от придурка Годжо, на нём в основном были одни и те же запахи. Одних и тех же людей. Оборотней, вернее. И надоедливый пацан, Юджи, всегда и без исключения был в их числе. Сукуна смирился с этим уже давно, ну, точнее, просто безмолвно научился проглатывать глухое раздражение и выяснял подробности, только когда чувствовал что-то незнакомое. Но сейчас же стоило лишь взглянуть, вдохнуть раз, и в то же мгновение стало предельно ясно, кто именно был хозяином этого следа. Ладно. Медленный вдох. Ладно. Выдох. Этот пацан и правда не стоит лишнего внимания. Не стоит… Но чёрт!.. Четыре неглубокие царапины над лопаткой. Пара синяков над поясницей. Это уже гораздо больше, чем просто прикосновения, оставляющие шлейф из чужих запахов. Но только вот правда всё ещё в том, что у него нет никаких причин не верить Мегуми, ведь искренность парня сочится в каждом слове и проникает Сукуне под кожу. Да, с этим всё понятно, но… Но Волк в груди не спешит мириться с подобным. Наоборот, он готов сорваться, чтобы разорвать глупого мальчишку из стаи Годжо на куски прямо, блять, сейчас. Когда эти следы пропадут? Когда он сможет перестать думать о том, что его пару поцапал какой-то сопляк, прекрасно зная, как на это отреагирует Сукуна? Он же, блять, не настолько тупой, чтобы не понимать!.. Прежде чем мужчина закипит по-настоящему, Мегуми успевает его осадить. — Это правда ерунда, — парень тянется к чужому будто застывшему лицу. Скользит пальцами по щеке, а взглядом за острые клыки цепляется и тихо сглатывает от восхищения. Следом заставляет себя в потемневшие глаза заглянуть и поясняет спокойно и твёрдо: — Сукуна, я просто упал с дивана, когда мы играли в приставку. А этот тупица пытался меня удержать. Он был немного взволнован своей очередной победой и выпустил когти. Вот и всё. Вот и всё. Вот и всё? Да. Всё. Это не стоит такого уж сильного внимания. Синяки на теле Мегуми появляются часто из-за его нередкой неловкости. Они не такие, как те, что после себя оставляет Сукуна. Не такие яркие, не такие отчётливые. Это просто результат невнимательности, которую частенько провоцирует и сам мужчина, когда заставляет парня слишком уж сильно расслабиться. Это видно сразу. И сейчас тоже. Эти синяки были явно от обычного ушиба. Хорошо. Ладно. Он готов это проглотить. Готов. Но, блять, царапины! Боже, он убьёт его!.. — Нет, Сукуна, — Мегуми прерывает мысленный поток ненависти, сжимает его челюсть неожиданно крепко, заставляя себе в глаза посмотреть. — Всё в порядке. Я сам виноват. Слышишь? — Это не важно, — низко рычит Сукуна, даже не пытаясь вырваться из хватки. — Нет, это важно. Господи, Сукуна… — шепчет Мегуми и чувствует, как от этого дикого напора у него задница сжимается. Он ничего не может с собой поделать. У него есть определённая слабость на некоторое количество несдержанности Сукуны. И совладать с этим просто невозможно. Тело всегда само реагирует, ну правда. Эта злость, это чувство дикого собственничества, которое мужчина так старательно держит под контролем и которому никогда не позволяет хоть как-то досаждать Мегуми. Они просто… слишком сексуальны. Парню нравится эта сторона его Волка. Нравится чувствовать себя принадлежащим ему. Именно поэтому он всегда с радостью позволяет помечать себя, покрывать, трахать гигантским узлом и заливать внутренности спермой сколько угодно. И он в восторге. И сейчас эта старательно контролируемая ярость разжигает в нём что-то столь же дикое, как и Волк Сукуны. — Боже… — голос срывается, тело начинает бесконтрольно подрагивать. — Ты должен забыть обо всём сейчас же. Не замечая реакции, Мегуми резко бьёт по застывшему лицу раскрытой ладонью. Получается довольно звонко. Тут же с облегчением улыбается, замечая, как красные дикие глаза в один момент вспыхивают осознанностью, а мощная челюсть сжимается от усилия. Мегуми доволен. Он вернул чужое внимание себе. Выдыхает, а следом почти приказывает: — Я хочу, чтобы ты трахнул меня прямо сейчас. Ты понял? И думать ты должен только обо мне. Я, чёрт возьми, запрещаю тебе думать о ком-либо, кроме меня. Скажи, что понял. Сукуна дышит глубоко, шумно. Грудь тяжело вздымается, щека, получившая удар, начинает покалывать, и это чувство отрезвляет, возвращая в реальность. — Я понял. И Мегуми видит это. Правда видит. Как мужчина сдаётся ему. Как приручает бушующего зверя внутри себя. С замиранием чувствует, как в это же время чужой большой член истекает прямо на его задницу, в нетерпении пачкая выставленные ягодицы. — Отлично. Покажи мне себя, злой Волк, — голос Мегуми сочится лукавством и тяжёлым придыханием, становится низким, почти мурлыкающим. — Я хочу принять всё твоё возмущение и нетерпение. — И ты, блять, их получишь. У Сукуны в голове пустота. Абсолютная. Ни одной мысли, ни одного образа. Все его чувства и эмоции, вся его суть лишь в Мегуми. Он будто испачкался в нём, пропитался до костей, а следом окончательно утонул. Пара, которая поглотила своего Волка с головой, приручила и обуздала дикое животное одним щелчком пальцев. Не напрягаясь, застегнула ошейник, нацепила поводок, приказала сидеть у собственных ног и заставила восхищаться своим новым местом. Да. Именно здесь его место. У ног Мегуми, где он должен прислуживать и восхвалять своего хозяина. Самого любимого и горячо обожаемого хозяина. Сукуна подталкивает парня вперёд, заставляя снова уткнуться в стену. Проводит рукой по собственному возбуждению, почти выжимая из себя непрекращающиеся потоки предсемени, скользкие и мутноватые, стекающие по пальцам тягучими нитями. Свободной ладонью оттягивает чужую ягодицу в сторону, позволяя своей влаге скользнуть в раскрытую ложбинку. Удерживает член у самой головки и ведёт им от самых яиц до сжатой дырочки, пачкая парня своим желанием и умирая внутри от пульсирующего в венах огня дикой похоти. — Расставь ноги шире и подтяни задницу кверху. Живее. Мегуми стонет от каждого указания, раздающегося за спиной, от настойчивых ласк между ягодицами, от грубой хватки на заднице. Подчиняется и приподнимается на носках, ведёт бёдрами, трётся о крупную мокрую головку. Да, они не трахались четыре дня. Да, ему плевать. Он просто примет всё, что предложит Сукуна, и будет умолять не останавливаться. Мало что в нём любит боль, но эта боль… она другая. Она захватывающая и опьяняющая. В конце концов, Мегуми ведь его пара. Пара Сукуны. Он предназначен для него. И очевидно для его члена тоже, иначе как описать тот дикий кайф, который эта волнующая длина доставляет ему, лишь дразня его задницу? Сукуна слегка приседает. Разница в росте не даёт слишком много удобства, чтобы трахать парня у стены, но о том, чтобы идти сейчас куда-то ещё, не возникает и мысли. Он действует аккуратно и не стремится растягивать тугую дырочку пальцами лишь потому, что точно знает, что в таком случае его опрокинут на пол и просто сверху сядут. Что, если честно, тоже не так уж плохо представляется. Сейчас он просто следует чётким указаниям, что обозначил этот красивый рот чуть раньше, и не смеет злить парня своими промедлениями. К тому же он не стал бы причинять Мегуми боль, если бы точно не знал, что тот сможет справится с ней. Если бы не знал, что тот желает её. Сукуна изучил это тело вдоль и поперёк уже давным-давно. Именно поэтому он так уверен, что сделает ему приятно и сделает это как следует. Трётся головкой о вход, чуть надавливает, раскрывая самым кончиком. Наблюдает, как тугой ободок медленно расходится под напором, и забывает, как дышать. Ведёт ладонью по всей длине, собственную смазку прямо внутрь выдавливая. А Мегуми, кажется, замирает совсем. — Я вхожу, милый, — произносит глухо, не отрывая взгляда от происходящего внизу. Снова проводит по длине, делая себя скользким и ещё более твёрдым. — Я трахну тебя… Выебу твою сладкую задницу и заполню собой каждую твою клеточку. Он смотрит на свой член и в очередной раз, блять, не может поверить, что способен с такой лёгкостью поместить всю длину внутри этого тела. Некоторые навыки Мегуми не перестают восхищать его. Тогда как способность кончать лишь от этого, от наполненности, восхищает вдвойне. Свободной рукой придерживает парня под животом, помогая устоять на месте, и вновь толкается вперёд. Пальцами помогает крупной головке проскользнуть внутрь, наблюдая, как налившаяся плоть медленно исчезает в соблазнительной глубине. Слышит, как Мегуми безуспешно цепляется за стену и хнычет жалобно. — Пожалуйста, Сукуна… пожалуйста… Головка наконец погружается в тугую задницу, и Сукуна зубы скалит, в мгновение теряя свой хвалёный контроль и позволяя проявиться звериным ушам и хвосту. Смотрит, как блестящая смазкой дырочка жадно затягивает в себя каждый последующий сантиметр тяжёлой плоти, выглядя так, будто ей мало. Мало и мало. Будто она не может насытиться. Пока ещё нет. Мужчина знает, как именно ему следует продвигаться, под каким углом заходить, чтобы свести Мегуми с ума в тот же миг. Он знает, и он делает. Член проникает на треть, и он сдвигает бёдра чуть ниже, отчего всё ещё текущая головка немного поднимается внутри, надавливая точно на трепещущую в ожидании простату. Мегуми кричит надрывно, как будто даже испуганно, и, восхитительно прогибаясь, отталкивается ладонями от стены, стремясь податься назад и насадиться глубже. Дырочка пульсирует вокруг толстой длины, но ему не удаётся как следует сжаться, поэтому он снова двигается назад и чувствует, как поистине волшебно его распирает изнутри. Ближе к середине член Сукуны становится чуть толще, и это лишает рассудка каждый чёртов раз. Удовольствие застилает глаза резкими бликами, боль от первого проникновения стирается, уступая место чему-то всепоглощающему, а изголодавшееся по наслаждению тело требует большего. Сукуна пускает слюну вниз, так как не успевает сглатывать густые капли, что скапливаются на языке сверх меры. Подтёки падают на поясницу, на дрожащие ягодицы и прямо, чёрт возьми, на собственный член, исчезающий в тугой глубине. Он умело проникает до конца за секунды, но для них обоих это ощущается как бесконечно долгие, сменяющиеся мгновения. Они будто теряются во времени и растворяются в происходящем. Первые толчки заменяются следующими, быстро нарастающими движениями их бёдер навстречу друг другу. Всё так знакомо и правильно. Они двигаются в унисон, стонут от накатывающего наслаждения. Сукуна сдавливает обеими ладонями узкие бока, прижимает пальцы к чужому животу и чувствует, как где-то глубоко внутри ездит его длинный член, раздвигая податливые внутренности своей толщиной, так и продолжая пачкать их тёплой смазкой. Длина скользит внутрь и наружу, разрабатывая тугое колечко мышц, проезжаясь по чувствительной простате из раза в раз. Темп нарастает. Сукуна дышит тяжело, выпуская из пышущей груди почти кипяток. Они оба заставляют воздух вокруг накаляться и искрить. Пространство наполняют мерные ритмичные шлепки мокрой кожи о кожу, слабые хрипы Сукуны и сдавленный скулёж Мегуми, чей голос слишком быстро сломался под чужим напором диких толчков. Парень закатывает глаза от удовольствия, чувствуя нарастающую дрожь в коленях и подгибающиеся пальцы на ногах. Он не сможет стоять в такой позе слишком долго, понимает, что вот-вот сползёт по стене, но терять любимый член не желает ни за что, блять, на свете. — Сукуна… Сукуна… Я… Мне… Сукуна понимает с полуслова. Хотя на самом деле ему даже этого полуслова не нужно, чтобы понять. — Сейчас, сладость моя, — хрипит в ответ, и его низкий голос оседает на коже Мегуми сладкой лаской. Перехватывает парня под животом уже одной рукой и подтягивает чуть выше, отрывая его ноги от пола, когда свои собственные наконец выпрямляет. Вот так. Он выебет его со всей любовью. — Боже, блять! — кричит Мегуми и сильнее за стену цепляется, со следующим толчком грудью в её гладкую поверхность врезаясь, чувствуя, как холод контрастирует с жаром, пылающим под кожей. Сукуна рычит в ответ, даже не думая останавливаться. Свободной рукой подхватывает аппетитную ножку, закидывает себе за колено, давая хоть какую-то опору, чувствуя, как Мегуми тут же и вторую сам точно так же доверчиво поднимает. Силы Сукуны предостаточно, чтобы удерживать парня одной рукой сколько, блять, ему вздумается, поэтому второй он сжимает тонкую шею, обхватывая искрящуюся каплями пота кожу сзади, пальцами сдавливая упругую плоть. Его ладонь ведь эту изящную шейку почти целиком обхватить может. Это завораживает. Впечатляет. Напоминает, насколько Мегуми хрупок в его руках и насколько безоговорочно доверяет. Сукуна тянется вперёд, ведёт языком по левой лопатке. Именно там, где расположились четыре чужие царапины, там, где загрубевшие края ран так отчётливо под губами ощущаются, и кровь в жилах снова гневом вскипает. Он лижет, целует совершенно хаотично, почти кожу царапает удлинёнными клыками. Остервенело хочет стереть этот след, сделать изувеченную кожу обратно девственно гладкой и нежной. Чтобы можно было сделать вид, что никаких отметин здесь и не водилось вовсе. Нет. Хватит. Ему ведь запретили думать хоть о чём-то, кроме Мегуми. Сейчас его прелестная, до безобразия развратная пара прямо перед ним, всего себя отдаёт, мечется в его руках и буквально с ума сходит от ласк. Насколько же невежественным он будет, если нарушит своё же слово? Если заставит свою пару мучиться пусть даже секунду, вынуждая того вновь отрываться от удовольствия и отчитывать его? Нет. Сукуна будет послушным. Верным. Позаботится о чужих желаниях, что уже впору считать своими собственными. Он поднимается губами выше, на плечо, следом прикусывая и покрасневшее ушко, носом перед этим влажные тёмные пряди отодвинув. — Я хочу пометить тебя… — Ты можешь… — всхлипывает Мегуми. — Я хочу присвоить тебя… — Я уже твой… — Я хочу зарыться в тебя. Засесть глубоко под кожей, обосноваться в твоей голове, быть рядом каждую чёртову секунду… Хочу быть твоим, хочу отдать тебе всё, что когда-либо было моим. Хочу сделать тебя самым счастливым в этом грёбаном мире… — Но ты уже… — Этого недостаточно, — перебивает и душит в себе поднимающуюся злобу. Злобу на самого себя. — Отметь меня… — скулит Мегуми и чувствует, как стая мурашек от чужого гортанного рыка бежит вдоль позвоночника. — Сделай так, чтобы я пах тобой вечно. Чтобы я всегда чувствовал тебя внутри и снаружи. Я хочу принадлежать тебе всегда… Сделай это. Оставь столько следов, сколько понадобится… Сукуна сжимает парня в руках чуть сильнее. Глаза плотно закрыты. Ему так хорошо. Ему так хорошо прямо сейчас. Мегуми хочется растерзать и одновременно укрыть собой. Его просто хочется до ломоты в костях, до крови, выпущенной из собственной груди. Он никогда раньше не думал, что можно быть помешанным настолько. Что можно свою жизнь отдать кому-то с такой радостью, а после ещё и с облегчением наблюдать, как твоё собственное сердце забирают прямо из груди. Только вот чувство такое, что одного лишь сердца мало. Но разве есть у него что-то ещё? Он никак не может найти этого, не может удовлетворить свою острую зависимость отдавать. Всё. Абсолютно всё лишь для Мегуми. Для его собственной второй половины. Для его души. Мегуми — это его Луна и Солнце. То, без чего он ни как Волк, ни как Человек попросту не сможет выжить, не сможет просуществовать ни секунды ни в этом мире, ни в каком-либо другом. Вся его жизнь была пустой. Бессмысленной и серой без Мегуми. Понимание этой простой истины накрывает с головой каждый чёртов раз, когда он видит парня, касается его, думает о нём. Ах, боже… Член дёргается внутри сочной задницы. Эйфория от существования рядом со своей парой накрывает с головой. Как и понимание того, что прямо сейчас, в это самое мгновение, он находится глубоко внутри него. И не только физически. На уровне ментальном, абсолютно чувственном он точно так же наполняет парня и покрывает собой. — Давай же… — умоляет Мегуми и дрожит от возбуждения, от нетерпения, от того, как сильно он хочет. Крупный язык всё ласкает его кожу, мягкие губы сжимают плоть, но зубы так и не рискуют лишний раз сомкнуться, будто не уверенные, что чужая боль того стоит. Мегуми едва держится, поднятый в воздух и продолжающий принимать дикую похоть обезумевшего мужчины сзади. Каждый новый толчок его всё ближе к стене жмёт. Спина изогнута, ноги слабеют, обнажённая грудь всё трётся о гладкую поверхность, раздражая чувствительную плоть, заставляя тёмные соски твердеть и зудеть от нехватки внимания. Где-то позади массивный хвост Сукуны тяжело к их ногам прижимается, задевая и кожу на щиколотках, щекоча, пробирая мягкими ощущениями до мурашек. Рука, что сжимала шею, скользит по телу вниз, подхватывает парня под бедром, сжимает крепко, помогая держаться на весу. Мегуми всхлипывает громче, чувствуя себя сейчас максимально на чужой член насаженным. Поза, в которую его загнал Сукуна, позволяет ощущать неистовые толчки прямо в животе. Его будто насквозь пронзить пытаются. А твёрдая рука, что с такой лёгкостью удерживает его под животом, лишь усугубляет ощущение трения внутри. Внизу всё пошло хлюпает от чужой натёкшей слюны и смазки, которой так активно продолжает истекать животный член, наполняя его и изнутри тоже. Всё такое скользкое, мокрое, непристойное… и такое приятное, что кружится голова. Чёрт, он хочет отдать себя ещё больше. Хочет, чтобы его Волк съел его, поглотил без остатка. — Пожалуйста… пожалуйста… — Я не буду, — произносит задушенно куда-то в чужой загривок, в очередной раз жадно вдыхая родной сладкий запах. — Я знаю, что ты хочешь… Ну же, злой Волк, я хочу, чтобы ты съел меня… Укуси меня… — Я уже пожираю тебя, милый. И будь уверен, не оставлю ни кусочка… Сукуна никогда не кусал Мегуми. И всё потому, что был прекрасно осведомлён о том, как же это больно, когда острые клыки вспарывают кожу и плоть. А ведь его собственные болевые пороги весьма высоки, да и животная регенерация всегда углы сглаживает. Но именно из-за этого знания позволить своей паре испытать нечто подобное он не осмелится никогда. Слегка прикусить, оставить небольшой след или синяк — да, конечно, он всегда рад покрыть бледную кожу своими отметинами. Только это однозначно будет сладкая боль. Мимолётная. Но причинить настоящую — ни за что. Он всегда мог присвоить Мегуми по-другому. По-своему. Забираясь ему в голову или раздвигая его плоть, заполняя и оставляя свой запах на каждом сантиметре прекрасного тела. Втирая его в нежную кожу, пропитывая и обволакивая. Как снаружи, так и внутри. Его феромоны, как вожака, всегда были сильны. Вряд ли у кого-то получилось бы стереть их бесследно. Нет. Он уверен, что все оборотни в округе всегда могли быть уверены, кому именно принадлежит Мегуми. Куда бы тот ни пошёл, шлейф запаха Сукуны всегда преследует его, предупреждая посторонних, вынуждая держаться настороже, а желательно и вовсе подальше. Этого достаточно. Ни в каких особенных метках нет необходимости. Мужчина вбивается в тело перед собой, зубы скалит, бёдрами двигает привычно безумно, но каждое движение при этом контролирует. Он скользит в тугой заднице слишком правильно, и реакция Мегуми лишь подтверждает это. Сукуна своим членом чувствует, как упругие внутренности дрожат на нём, стискивают, когда он прямо по простате трахает. Удовольствие застилает глаза. Он жмурится, звериные уши к голове прижимает в сосредоточенности, только лишь феромоны не контролирует и позволяет им в самую суть парня проникнуть, когда то же самое делает и своей животной длиной. — Ты мой, малыш… Насколько хорошо ты чувствуешь это прямо сейчас, щеночек? — Идеально, просто идеально… Я чувствую… Сукуна, боже… Сильнее… Мегуми дышит сбито, широко открывает рот, жадно воздух губами хватая, и чувствует, как в то же время по подбородку слюна стекает. Щекой трётся о стену при каждом толчке и задыхается от чужой интенсивности. Его собственный член истекает, капая густым предсеменем прямо на пол. Ощущение, как его буквально в стену втрахивают, заставляет скулить и умолять только активнее. Ему хочется больше, сильнее, напористей. Он ведь так соскучился, так истосковался. Никто на свете не сможет заменить ему внимания, которым его окутывает Сукуна. Это так сладко — чувствовать себя центром чьей-то жизни, чьей-то вселенной. Получать всю возможную заботу и ласку, страсть и похоть. Быть чьей-то одержимостью. Парой. В груди у Мегуми огонь разгорается, и он стонет. Волчья аура его укутывает и в дикий восторг приводит. Внизу тоже всё горит. Он чувствует себя таким наполненным. Просто невероятно. Чужой член выбивает из него почти весь дух, а он только больше просит. Идеально. Это и правда то, как он себя сейчас чувствует. Он идеально отдаётся и идеально принимает. Он создан для этого. Для Сукуны. Волк в груди мужчины уже завывает и дрожит от нетерпения завладеть своей парой окончательно. Повязать и раствориться. Погрузиться в долгожданное умиротворение. Сукуна утыкается лбом в чужой затылок, смотрит вниз из-под полуприкрытых век. Бледная спина блестит в тусклом томном свете от пота, выгнутая так соблазнительно, так маняще привлекательно для него, для того, чтобы его член мог двигаться внутри с самой комфортной для них двоих глубиной, вколачиваясь до самого основания, позволяя тяжёлым яйцам биться о чужую нежную плоть. Он смотрит вниз и не может оторваться. Место, где их тела соединяются, не позволяет взгляд отвести. Его крупная длина скользит внутрь и наружу так плавно, абсолютно сексуально, каждым толчком выбивая вязкую смазку из милой податливой дырочки, пачкая ею круглые напряжённые ягодицы и собственный пах. Всё так мокро и совершенно развратно. Скользко и непередаваемо туго. Его объёмы исчезают внутри чужого тела слишком уж красиво, а истекающая головка долбится в самое нутро. Он под собственной рукой, что лежит на плоском животе, чувствует, как она двигается в горячих внутренностях Мегуми, раздвигает своими толчками упругие влажные стеночки, своим присутствием заставляя чудесную задницу буквально течь… — Боже… Ты весь течёшь от моего члена, словно маленькая сучка, что никак не может насытиться… — рычит Сукуна, и голос его срывается на сдавленный стон, будто каждое слово даётся через силу. Стонет и старается не упустить ни одного ответного звука Мегуми, ловит каждый всхлип. — Но… На самом деле… Это ведь твой член течёт… Прямо во мне… — голос парня дрожит, прерывается, тонет в собственном хныканье. — Да? Тогда скажи мне, что это такое? Сукуна перемещает руку с напряжённого бедра парня выше, прямо на его безумно мокрый от естественной смазки член. Обхватывает длину ладонью, медленно скользит вверх и вниз пару раз, чувствуя, как та пульсирует под пальцами. Мегуми поражённо вскрикивает, сжимаясь вокруг мужчины, пульсируя нещадно, с жадностью затягивая в себя животную плоть. — О, боже, боже! Ещё, пожалуйста… — Ты стал таким мокрым и спереди, и сзади благодаря мне… — каждое слово вибрирует где-то в груди. — Скажи, разве ты не моя сучка прямо сейчас? — Чёрт, да… Да! — Я тебя не понимаю, малыш. Тебе стоит выражаться яснее… Мегуми безвольно пытается двигать бёдрами, одновременно толкаясь на чужой член и стремясь в тесную хватку спереди. Движения сбиваются, мешают друг другу, и в итоге он только хнычет громче, наблюдая, как звёзды вспыхивают под веками. — Сукуна, Сукуна, боже… Я сейчас… — Скажи мне… Сукуна сдерживает рычание и брови хмурит. Он тоже близко. Его яйца поджимаются от скорой разрядки, а мощные бёдра стремятся как можно глубже долбиться. Ему так хорошо. Его Волку, блять, так хорошо. С каждым толчком он всё ближе к краю. — Я твой, твой… Твой… Боже, я весь только твой!.. Слёзы неожиданного удовольствия срываются с глаз Мегуми в тот самый миг, когда Сукуна в последний раз стремится внутрь, буквально вжимая его в стену своими бёдрами и грозно рыча куда-то в плечо. Крупная головка внутри, что так хорошо живот оттягивает, взрывается в мокром оргазме, выпуская густые потоки спермы. Внутри всё белым заливает, стремясь пропитать каждый, чёрт возьми, сантиметр. — Чёрт!.. Боже, боже… — Мегуми шепчет в полном бреду, глаза закатывая, чувствуя так много всего внутри. Сукуна всегда кончает слишком долго… Слишком много… Чёртов оборотень. Мегуми не может удержать глупое всхлипывание, замирая в чужих руках и с облегчением чувствуя, как внизу всё заполняется… Переполняется. И когда последние капли проливаются, последующая знакомая пульсация сразу же в дрожь бросает. — Да, да, блять… да… Звериный член внутри него наливается. Любимый узел у основания раздувается, быстро становясь чем-то до безумия горячим, чем-то, что ни в какой реальности он бы не смог игнорировать. Да, блять. Вот оно. Самое лучшее, что может быть в сексе с волком. С Сукуной. Его узел растягивает парня до предела, почти до боли, удерживая на грани, затыкая текущую задницу, закрывая все пути и не давая густой сперме пролиться. Боже, будь он женщиной, сколько бы уже он Волку щенят принёс… Ибо нет ничего более сладкого, чем этот самый момент. Когда он позволяет Сукуне быть в нём максимально глубоко, кажется, соединяясь с ним в одно. Позволяет наполнять себя из раза в раз, наслаждаясь тем, каким сверх меры полным он ощущает себя в эти мгновения. — Только мой… — хрипло произносит Сукуна прямо в покрасневшее ушко и сразу тянет чужие бёдра к себе ближе, вызывая тем самым дичайший восторг у Мегуми, когда позволяет полностью набухшему узлу немного сдвинуться внутри. Мужчина чувствует, как чужие ноги слабеют и сползают всё ниже, не в силах больше цепляться за него. Жмёт парня к стене, перехватывает его под коленями, почти усаживая на себя, вырывая тем самым приглушённые стоны. Разворачивает их и сам прижимается спиной к уже согретой чужим жаром стене и аккуратно сползает вниз, позволяя Мегуми откинуться на свою грудь и чуть шире раздвинуть ноги на полу, оставляя их согнутыми в коленях. Томное мычание заполняет пространство. Слишком много шевелений для такой чувствительной сейчас задницы. Сукуна вновь обнимает парня поперёк живота, не давая ему больше сдвинуться с места, фиксируя на своём члене. Пару раз вздыхает и, глядя на чужое ещё не выпущенное возбуждение, произносит: — Мне трахнуть тебя? Он прекрасно знает, как сильно Мегуми любит его узел. Как сильно любит, когда он трахает им его разбитую вдребезги дырочку, позволяя сперме вытекать в процессе и делая их двоих максимально грязными, но крайне удовлетворёнными. Нередко именно так парень и умоляет его делать и доводить до пика. Но сейчас в голове стучит чужое умиротворение, и хоть он уже знает ответ, всё равно не мог не спросить. Мегуми слабо выдыхает, подтверждая мысли Сукуны: — Нет, стой… Ах, хочу, чтобы ты просто побыл внутри, — сглатывает, цепляясь за широкое предплечье. — Просто… Просто потрогай… Доведи меня… Сукуна мычит согласно, целует его влажную шею, спускаясь губами на подставленное для ласк плечо. Тянется свободной ладонью вниз, оглаживает мокрое бедро, с наслаждением пачкаясь во всём, что успело натечь с них обоих. Сразу же обхватывает чужую красивую длину, своей лаской заставляя парня вздрогнуть. Быстро водит рукой и не может удержаться, чтобы и свои бёдра не подкинуть пару раз, раздражая затраханные донельзя упругие внутренности. — Кончи для меня, малыш… — шепчет на ухо, едва касаясь губами, чувствуя, как чужая разрядка уже подступает, а растянутая дырочка отчаянно пульсирует вокруг него. — Кончи, сидя на моём члене, набитый моим узлом и залитый моей спермой. Давай, милый, выпусти это и запачкай меня… — Боже!.. Чёрт, Сукуна-ах!.. У Мегуми голос срывается. Он выгибается, вжимаясь спиной в крупное тело позади себя, а задницей в чужой пах, проталкивая узел глубже и позволяя крупной головке в своём животе едва-едва проехаться по растянутым белыми подтёками стенкам. Голова откидывается на широкое плечо, и разум стремительно расплывается, пока его член мелко дёргается в чужой скользкой хватке, изливаясь на собственный живот, оставляя мутные капли и на длинных пальцах. Оргазм поглощает его с головой, заставляя забыть обо всём на свете. Сукуна стонет. Его член сдавлен жаркими внутренностями так сильно, так крепко, почти болезненно. Непередаваемое чувство. Чужой оргазм прямо по собственному рассудку бьёт и самодовольство Волка подпитывает. Сукуна даёт себе возможность насладиться моментом, когда в очередной раз собственноручно смог довести свою пару до края и помочь перешагнуть его. Сногсшибательное удовольствие Мегуми по венам растекается, который в эту самую минуту безуспешно ноги сжать пытается, ощутимо царапая при этом кожу на широком предплечье. Ох, это просто неописуемо великолепно. Ещё ни один собственный оргазм не смог переплюнуть чувство насыщенности, когда в его руках кончал Мегуми. Чувство, что это он смог удовлетворить, он смог утолить и помочь потеряться в омуте сплошного экстаза. — Обожаю… Обожаю тебя, малыш, — шепчет уже куда-то в макушку, лежащую теперь у него на плече, не переставая родной запах вдыхать, то и дело носом шевеля тёмные пряди и нежно целуя их. Мегуми медленно обмякает в его руках, дышит часто, прерывисто. Сукуна убирает ладонь, проводит по тяжело вздымающемуся животу, едва-едва округлившемуся от обилия спермы внутри и всё ещё стоящего члена. — Господи, просто… невероятно… — глухо шипит Мегуми, и в его голосе полное, абсолютное удовлетворение. Поворачивает голову вбок и с наслаждением отвечает на тут же обрушившийся на него поцелуй, ведь Сукуна определённо не тот, кто будет медлить, когда чарующий рот оказывается настолько близко. Мужчина жадно лижет влажные губы, сцеловывает обжигающее дыхание, проникает в жаркую глубину языком и глотает чужую слюну. Волшебно. Мегуми просто чудесен. ~ Они целуются всё время, пока крупный узел не спадает, а член Сукуны не обмякает, всё ещё оставаясь внутри, но переставая удерживать сперму. Густые капли стекают по его яйцам и бёдрам, делая белую лужу на полу всё шире. Дырочка Мегуми тоже понемногу сужается, пока влажные звуки их поцелуев продолжают наполнять пространство вокруг них. — Ты сладкий до безумия, — шепчет Сукуна в зацелованные губы. — Как и ты… — слабо хихикает в ответ Мегуми, немного поворачиваясь и сдвигая бёдра. — Ох, чёрт… Из-за его движений член внутри смещается, и ему ничего не остаётся, кроме как приподняться, окончательно выпуская мягкую длину наружу. Он тут же стонет слабо и чувствует, как стремительно оставшиеся внутри тяжёлые подтёки активно выливаются из его задницы. С замиранием смотрит вниз, наблюдая самую грязную картину, что видел за последние дни. — Боже, как будто больше, чем обычно… — Совсем нет. Сукуна помогает парню развернуться на своих коленях и сразу же прижимает его к своей груди, оглаживая руками его спину и ягодицы. Мегуми обнимает мужчину за шею, зарываясь в его короткие волосы, склоняется и целует линию челюсти, кусает за подбородок и медленно вылизывает мощную шею. — Мы такие грязные. — Да, но теперь ты пахнешь так хорошо… — То есть тобой? — улыбается Мегуми, не отрываясь от поцелуев, заставляя своими действиями Сукуну немного взбодриться. — То есть мной, — легко соглашается тот и глубоко мычит от удовольствия. — Но я должен трахнуть тебя ещё три раза. — Ох, почему три? — За каждый день, что не мог быть в тебе… — произносит, а руками уже ласкает едва ли закрывшуюся дырочку. Боже, он хочет накачать её своей спермой до отвала. Хмурится немного и добавляет: — И… за каждую оставшуюся царапину на твоём плече. — Ну, нет, забудь уже, — стонет Мегуми недовольно, всё же отстраняясь и послушно обвивая чужую поясницу ногами, когда мужчина начинает подниматься, всё так же удерживая парня на руках. — Я не смогу забыть, пока буду отчётливо видеть это ужасное напоминание. — Я сказал правду, это была моя вина. Считай это мелким бытовым несчастным случаем. — Хах, ты такой наивный, Мегуми. — Хэй, может, мне и далеко до всех этих твоих звериных замашек, но даже так я бы не стал ревновать из-за подобного. Сукуна открывает дверь, ведущую в шикарную ванную комнату. Заходит в просторную душевую кабину и включает самую комфортную для Мегуми по температуре воду, но не спешит шагать под тёплые струи. — И это мне говорит тот, кто приревновал из-за моей вежливой улыбки официанту. — Боже, ты мне до конца жизни будешь это припоминать? — в голосе Мегуми звучит преувеличенное возмущение. — Да. — Та улыбка была слишком долгой для простой вежливости. — Конечно. — И это была не ревность. — Точно. Мегуми хочет добавить что-то ещё про его сияющий взгляд (который он, конечно же, надуманно преувеличил), но Сукуна прерывает его, целуя сладкий рот и входя наконец под струи воды, которые сразу же смывают с них следы их жажды. Только вот Сукуна понимает прекрасно, что запах, которым он так старательно покрыл парня, вода смыть не сможет. Да и, если уж откровенно, ничто не сможет. Ибо слишком уж хорошо он втрахал его внутрь парня, оставляя след в самой его сути. Мегуми же послушно затыкается и принимается целовать с гораздо большим напором, с радостью напоминая Сукуне, что точно так же, как он принадлежит его Волку, этот самый Волк принадлежит и ему.