Логово.

                           Это было безумие. Настоящее, осязаемое, которое чувствовалось кожей. Сердце билось где-то в висках, заглушая мысли, а пальцы, сжимавшие холодный металл лома, были влажными и скользкими. Лезть одной в логово воронов Одина - верный способ пополнить список их жертв. Но Гита знала, что иногда правда стоит того, чтобы рискнуть жизнью. Она не была самоубийцей, но и не была трусихой. У неё было что терять, слишком много, чтобы отступать сейчас.              План был весьма прост. Напарники устраивают шум на противоположном конце квартала, выкуривая бандитов из их норы, а она проникает внутрь и находит неопровержимые улики причастности главаря к смерти ее бывшего начальника. Всё решали минуты.              Ночь стояла тихая, безветренная, но листья на асфальте всё равно шевелились, будто от чьего-то невидимого дыхания. Цоканье её каблуков гулко отдавалось в пустоте, и каждый шаг казался выстрелом. Гита подошла к чёрным воротам гаража, единственному, более незаметному входу.       Она поддела низ ворота ломом. К её удивлению, дополнительной защиты не было, ни замков, ни сигнализации. Видимо, бандиты полагались на устрашающую вывеску и не ждали вторжения. Гита нажала, приподняла тяжёлый металл, затем ухватилась руками за край. Ворота поползли вверх с протяжным, тоскливым скрежетом, от которого у неё похолодела спина. И тут же над головой разразился ад. Вороны, дремавшие в ветвях, с диким карканьем сорвались с мест и закружили в свете уличного фонаря. Сердце, казалось, сейчас проломит рёбра.       Никто не вышел. Ни лая собак, ни окриков. Только удаляющийся шум крыльев.       Она перевела дыхание и, согнувшись, нырнула в тёмный проём. Опускать ворота пришлось почти вслепую, на ощупь. Металл снова лязгнул, но теперь этот звук прозвучал приговором, она отрезала себя от внешнего мира. Внутри было темно и сыро, пахло резиной, бензином и страхом. Гита достала маленький фонарик, но включать не решилась. Она двинулась вглубь. Каждый шорох, каждый скрип собственных шагов отдавался в ушах набатом.       Она сделала ещё один шаг, осторожно переступая через какую-то трубу, валявшуюся на полу. Далее глазами девушка выхватила из темноты что-то серебряное. Гита прищурилась, пытаясь разглядеть очертания, и машинально протянула руку. Пальцы нащупали холодный металл, гладкий и прохладный. Она провела ладонью дальше. Кожа, мягкая, но плотная, явно дорогая. Седло.              Гита включила фонарик, прикрывая его ладонью, чтобы свет не бил слишком ярко, и медленно повела лучом по сторонам. Сердце пропустило удар, когда перед ней предстал мотоцикл. Настоящий, огромный, хищный. Высокий руль поблёскивал хромом, длинное серебристое седло было таким дорогим и ухоженным, что казалось музейным экспонатом. Но больше всего её внимание приковал задний бок, на нём красовался череп, выгравированный или нарисованный, угрожающе скалящийся в полумраке. Она знала этот мотоцикл. А также кому он принадлежит.       Тело Гиты пронзила мелкая дрожь. Если он здесь, значит, и она теперь, явно, больше не одна. Как только следовательница об этом подумала, успела вздохнуть, свет в гараже вспыхнул, и откуда ни возьмись появилась шершавые пальцы на её горячей шее. Гита успела сглотнуть.              — Мышонок, — раздался низкий шёпот прямо у уха сзади, когда она начала вдыхать приятный аромат бергамота, такой для нее знакомый. Вторая ладонь девушки оказалась на талии, притягивая ближе, лишая возможности дёрнуться. — Добро пожаловать в гости. Думала, я настолько буду глупа? Думала, я не замечу, что моя любимая наконец пришла ко мне?              — Не трогай меня, — Гита зашипела сквозь зубы, пытаясь унять предательскую дрожь, которая пробирала всё тело, и то, как низ живота болезненно скрутило от этого голоса, дыхания и пальцев на шее. Она ненавидела себя за эту реакцию, за то, что тело жило своей жизнью, но не могла ничего поделать. Гита не шелохнулась, боялась и предвкушала одновременно. Действия этой нахальной блондинки всегда были непредсказуемы. Она могла задушить, поцеловать, рассмеяться и отпустить, а могла прижать так сильно, что кости хрустнут. И она по-прежнему оставалась смертельно опасной. Гита не забывала этого ни на секунду, даже когда сердце колотилось, а разум плавился от близости той, кого она так боялась.              Когда та довольно усмехнулась, вибрацией отдаваясь в спину и сжала шею сильнее, пальцы впились в кожу почти до боли, Гита не сдержалась. Из горла вырвался сдавленный, жалкий звук, не то всхлип, не то стон. Но рука уже сама потянулась к кобуре, пальцы нащупали прохладную рукоять пистолета, и это прикосновение вернуло каплю самообладания.              — Пожалеешь, — выдохнула Гита, и в голосе её, несмотря на дрожь и сорванное дыхание, прозвучала сталь. — Отпусти, Одэтт.              Та в свою очередь аккуратно, что удивительно, убрала каштановые локоны Гиты в сторону, обнажая тыльную сторону шеи, и прикоснулась к ней губами. Горячее дыхание обожгло кожу, дразняще унимая чужую дрожь, хотя саму Гиту трясло теперь ещё сильнее. Блондинка выдохнула голод, долгое ожидания. Как же она хотела обладать.              В ту же секунду, едва губы блондинки коснулись её шеи, следовательница рванула пистолет из кобуры снизу, закрепленной на бедре, резко разворачиваясь, чтобы наконец увидеть это самодовольное лицо, ехидные глаза в упор, чтобы направить дуло прямо между них, и пусть только попробует усмехнуться. Но Гита даже не поняла, как это произошло, как вот уже её запястье перехвачено жёсткой хваткой, пистолет с глухим стуком падает на бетон, отскакивая. А в следующую секунду её спину встречает холодный металл мотоциклетного седла, задница вжимается в гладкую кожу, и на шее снова оказывается та же самая рука, только теперь предплечьем, прижимая, фиксируя, лишая возможности дёрнуться.              Гита ухватилась ладонями за её плечи с силой, отчаянием, пытаясь оттолкнуть, отодрать от себя. Но пальцы лишь скользнули по плотной ткани куртки, бессильно сжались и разжались. Одэтт была невероятно сильной. Особенно сейчас, когда ей препятствуют. Она не сдвинулась ни на миллиметр. Гита чувствовала под ладонями напряжение чужих мышц, почти каменных, неподатливых. И от этого осознания где-то в животе разливался липкий, томительный холод. Или жар. Она уже не понимала.              Одэтт впилась в её губы. Поцелуй собственнический, не оставляющий пространства для дыхания. Язык голубоглазой скользнул по её губам, требуя, и Гита, к своему ужасу, поняла, что отвечает. Будто не она минуту назад тянулась к пистолету.       А потом Одэтт оторвалась от её губ резко, будто вспомнив о чём-то важном. Глаза блестели, зрачки расширились так, что радужки почти не осталось. Грудь вздымалась часто, сбивая ту идеальную ровность дыхания, которой она щеголяла минуту назад.              — Так не пойдёт, — выдохнула она хрипло, и в голосе прорезалась та самая низкая нота, от которой у Гиты подкашивались колени. — Неудобно.              И прежде чем Гита успела понять, что она имеет в виду, рука на её шее исчезла. На мгновение стало легко,       но это длилось ровно секунду. Потому что в следующее мгновение ладони Одэтт, горячие и уверенные, легли ей на бёдра, сжали их. Пальцы впились в плоть сквозь ткань юбки.       Гиту приподняли, и в следующую секунду она уже сидела на мотоциклетном седле поперек, ноги свесились с одной стороны. Одна рука инстинктивно метнулась, вцепившись в край сиденья справа, другая в руль слева. Только бы не схватиться за Одэтт, не обвить руками её шею и сдаться.              Мотоцикл качнулся под её весом, резина амортизаторов мягко скрипнула, металл отозвался низкой вибрацией. Гита сидела открытая, уязвимая, развёрнутая к Одэтт всем телом. А потом девушка шагнула между её ног, задирая юбку, и затмила дыхание. Она нависала сверху, глядя на сидящую следовательницу, и в этом взгляде было столько власти и голодного торжества, что Гита выпустила вздох. Даже сидя перед ней, она была ниже.              — Вот так, — выдохнула Одэтт довольно. — Теперь ты никуда не денешься.              Её руки всё ещё лежали на бёдрах и медленно, дразняще, начали поглаживать большими пальцами внутреннюю сторону, почти касаясь промежности. Гита сидела боком, и это положение делало её ещё более открытой. Ещё более доступной, когда она расстегнула молнию на юбке, ткань упала, оставив ее в одной блузке, туфлях и капроновых колготках.              — Боже... — выдохнула Гита, но голос прозвучал сипло, слабо, почти умоляюще. Внутри всё кипело. Злость на себя, на неё, на ситуацию, но где-то глубже, в самом тёмном углу, пульсировало что-то другое, то, чему она отказывалась давать имя.              Одэтт не ответила. Она вновь приникла губами, но теперь к шее. Губы впивались в нежную кожу, оставляя ярко-алые метки, одна за другой, словно ставила клеймо. Гита чувствовала, как под этими поцелуями пульсирует кровь, взбухают следы, горит каждый сантиметр, которого коснулась эта девушка. И от этого жара хотелось одновременно закричать и зажмуриться, провалиться в темноту.              Была бы её воля, Одэтт пометила бы её полностью. Везде. Чтобы тело Гиты кричало, что оно занято, принадлежит только одной - именно ей. От этой мысли у блондинки перехватило дыхание, низ живота сладко заныл, и она вибрирующе застонала прямо в очередной поцелуй шеи следовательнице, а следом тут же усмехнулась, словно издеваясь над собственным нетерпением.              У Гиты от этого стона всё внутри перевернулось. Звук проник куда-то под рёбра и она закусила губу до крови, чтобы не выдать себя, не ответить таким же предательским звуком. Пальцы, вцепившиеся в руль, побелели ещё сильнее.       Пальцы одной руки скользнули ниже, останавливаясь на колготках, там, где ткань плотно обтягивала трусы. Одэтт надавила легонько, проверяя, и чуть не задохнулась от восторга, что даже колготки сочились смазкой.              Гита почувствовала это давление и её бросило в жар. Позор обжёг щёки, но вместе с ним пришла волна такого острого возбуждения, что в глазах потемнело. Она хотела сжать ноги, закрыться, но между ними стояла Одэтт, и каждое движение только плотнее прижимало её к чужой руке.              — Может, тебе не бога просить надо, мышонок? — выдохнула Одэтт, и голос её звучал хрипло, срываясь от предвкушения. — Бога ты вряд ли интересуешь. А вот меня...              Она не договорила. Рваное движение и пальцы вцепились в блузку Гиты. Пуговицы с хрустом разлетелись в стороны, жалко звякнув о бетон, и ткань распахнулась, открывая взгляду кружевное совершенство.       Гита вздрогнула от резкого звука, от холода воздуха, коснувшегося кожи, но ещё сильнее от осознания, что она сейчас полуобнажена перед той, кого должна ненавидеть.              Чёрный бюстгальтер, тонкое кружево, полупрозрачное, опасное, идеально обтягивающее грудь, которая тяжело вздымалась от сбитого дыхания. Контраст с бледной кожей, на которой уже алели её засосы, был сокрушительным. Блондинка смотрела так, будто перед ней открылось сокровище, которое она искала всю жизнь. Она старалась не облизываться, но взгляд выдавал всё.       Гита понимала, что никогда на неё не смотрели так. С таким обожанием. С такой жадностью. С таким чувством, будто она - самое ценное, что есть в этом мире. Одэтт же оторвалась от шеи, чтобы полюбоваться, впитать это зрелище.              — Какая же ты... — выдохнула она, и в голосе не осталось насмешки. Только восхищение. — Красивая.              Пальцы, только что сжимавшие ткань, осторожно, почти нежно коснулись кружева, очерчивая край, спускаясь ниже, к ложбинке, к горячей коже, которая горела даже сквозь тонкое плетение.              Гита вздрогнула от этого прикосновения, как от удара током. По позвоночнику пробежала дрожь, соски предательски затвердели под тканью, и она ничего не могла с этим поделать. Она чувствовала, как кожу покалывает миллионом иголок там, где пальцы Одэтт прошлись по краю бюстгальтера. Хотелось оттолкнуть. Хотелось прижаться сильнее. Эти два желания разрывали её изнутри, и от этой раздвоенности кружилась голова.              — Специально для меня? — прошептала Одэтт, поднимая глаза к лицу Гиты. — Или просто повезло?              Гита смотрела на неё, не в силах произнести ни слова. Горло сдавило спазмом, в голове было пусто, только кровь шумела в ушах, заглушая всё. Руки всё ещё впивались в руль и седло, но хватка ослабевала. Она чувствовала, как тает последняя опора, как пальцы сами собой разжимаются, готовые потянуться к светлым волосам.              — Мразь, — выдохнула Гита, сорвавшееся с губ помимо воли. Потому что в тот самый момент рука Одэтт сжала её грудь без тени нежности. Сквозь тонкое кружево чёрного бюстгальтера Гита чувствовала жар чужой ладони, как пальцы впиваются в плоть, сминают и присваивают. Следовательница хотела вспомнить, кто она и зачем пришла сюда. Но тело жило своей жизнью, выгнулось навстречу, предательски, и из горла вырвался тот самый звук, который она никогда себе не простит. Грудь горела под чужой ладонью, соски затвердели до боли.              Одэтт вновь коротко усмехнулась, и рванула ткань. Бюстгальтер разлетелся в стороны с жалобным треском, и холодный воздух гаража обжёг обнажённую кожу. Гита вздрогнула от неожиданности, от резкого перепада температуры, от осознания, что теперь она полностью открыта перед голубоглазой. Но уже в следующее мгновение стало горячо. Невыносимо горячо.              Язык Одэтт скользнул по груди пробуя на вкус, словно она голодала всю жизнь и только сейчас добралась до еды. Гита чувствовала, как шершавая поверхность языка очерчивает круги вокруг левого соска, дразнит. Каждое прикосновение отдавалось вспышкой где-то внизу живота, и Гита закусила губу до крови, пытаясь сдержать рвущиеся наружу звуки.              — Вкусная, — выдохнула Одэтт, на секунду отрываясь, и её дыхание обожгло влажную кожу. — Самая вкусная грудь, которую я когда-либо пробовала.              И прежде чем Гита успела ответить, зубы сомкнулись на левом соске. чувствительно, до короткой вспышки боли, вскрика, который она не смогла подавить. Одновременно пальцы правой руки впились в правый сосок. Терзали. Выкручивали и не жалели. И от этого жестокого ритма у Гиты низ живота сводило сладкой судорогой. Она чувствовала, как грудь горит под чужими пальцами и губами, каждое прикосновение отдаётся пульсацией глубоко внутри. Такая упругая, такая чувствительная, такая податливая. Одэтт будто читала её тело, находя самые сладкие места, выжимая из неё стоны, которых Гита стыдилась и не могла сдержать.              — Трясёшься, — прошептала Одэтт ей в кожу, между поцелуями. — Дрожишь вся. И мокрая уже. Я чувствую, мышонок. Твой запах. Самый лучший.              Рука скользнула по животу медленно, дразняще, заставляя мышцы сокращаться под пальцами. Гита чувствовала, как каждый миллиметр кожи горит там, где проходит чужая ладонь. Она не могла ответить ей на слова, потому что сама думала о бергамоте неделями, считая это одержимостью.              Пальцы впились в внутреннюю сторону бедра, сжимая, раздвигая, заставляя ноги еще раскрыться шире.       Пальцы надавили сквозь колготки прямо туда, где ткань уже пропиталась насквозь, и от этого давления у Гиты перехватило дыхание.       Рваное движение и колготки тоже затрещали, разрываясь под чужими пальцами. Ещё одно движение и трусы, красивые, чёрные, кружевные, подобранные с утра без всякой мысли о том, что сегодня случится, бессильно повисли, открывая всё. И тогда Одэтт вошла одним пальцем, собрав секрет вокруг, очень медленно, Гита чувствовала, как девушка скользит внутрь, собирая влагу, собирая её всю, до последней капли. Каждый миллиметр внутри горел, пульсировал, сжимался вокруг чужого пальца, и от этого ощущения можно было сойти с ума.              — Ты даже не представляешь, — выдохнула Одэтт. Она поднесла палец к губам, глядя Гите прямо в глаза. — Ты даже не представляешь, как долго я хотела попробовать тебя на вкус. Каждую ночь. Каждую бессонную ночь я представляла, как ты будешь пахнуть, какой у тебя будет вкус, как ты будешь стонать подо мной, моя Вельва.              Она обвела языком палец, медленно, смакуя, не отрывая взгляда от расширенных глаз следовательницы. Гита смотрела, как язык Одэтт облизывает её собственную влагу, и от этого зрелища низ живота свело новой судорогой. Это было слишком интимно.              — Лучше, чем в моих снах, — прошептала Одэтт, наклоняясь. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от самого чувствительного места. Гита чувствовала её горячее дыханье,. — А я видела тебя каждую ночь, мышонок. Каждую.              Гита не успела вздохнуть, только вцепилась в руль мёртвой хваткой, когда горячий язык коснулся её там, сразу внутри.              — О..нет... — выдохнула она, запрокидывая голову. Вцепилась в руль так, что костяшки побелели. Вторая рука впилась в седло сзади, удерживая равновесие, которое давно потеряла.              Язык двигался внутри неё невыносимо правильно. Каждое движение собирало новый звук и дрожь. Голова Гиты запрокинулась, глаза закатились, зрачки ушли куда-то глубоко, в никуда. Рот приоткрылся, но вместо слов оттуда вырывались только сбитые, рваные вздохи. Рука сама потянулась вниз. Пальцы вцепились в светлые волосы, сжали, не чтобы оттолкнуть, чтобы прижать ближе.              Одэтт лишь нарастила темп. Язык задвигался быстрее и настойчищее. Гита застонала громко, уже не сдерживаясь. Бёдра дёрнулись, пытаясь то ли отстраниться, то ли насадиться глубже. Одэтт сжала их сильнее, фиксируя, не позволяя выбора.              — Чёрт... — выдохнула Гита, но это было даже не слово, просто звук, сорвавшийся вместе с дыханием.              Язык вышел и скользнул выше к клитору. Одэтт обвела его кругами медленно, дразня. Тело Гиты выгнулось дугой, пальцы в волосах сжались до боли. А потом два пальца вошли внутрь резко, глубоко, сразу на всю длину, сгибаясь как надо без лишней помощи, все прекрасно итак стекало по половыми губам. Следовательница вскрикнула со стоном.              Вторая рука Одэтт легла на низ живота и надавила. Заставляя чувствовать пальцы ещё глубже. И одновременно все еще язык продолжал терзать клитор. Гита дёрнулась, пытаясь вырваться, но хватка на бёдрах стала стальной. Пальцы в волосах только прижали ближе. Она застонала длинно, не сдерживаясь, уже срываясь на всхлип. Внутри всё сжалось. Тело выгнулось.              Оргазм накрыл волной. Гита кричала, захлёбываясь собственным криком, пальцы рвали светлые волосы, бёдра бились в чужих руках. Казалось, что она могла была рухнуть на противоположную сторону от мотоцикла. Но Одэтт не остановилась ни на секунду.       Пальцы продолжали двигаться внутри, даже быстрее, глубже, растягивая, не давая отойти. Язык продолжал вылизывать клитор, выжимая последние капли. Гита дёргалась на чужих пальцах, пыталась отползти, но хватка держала мёртво, приходилось лишь стонать.              — Не... — выдохнула она, но это утонуло в новом стоне.              Пальцы внутри ускорились еще сильнее. Язык не останавливался. Второй оргазм накрыл сразу без предупреждения и передышки. Гита закричала беззвучно, только хрип вырвался из груди, только слёзы брызнули из-под закатившихся век. Тело билось в судорогах, сжималось вокруг чужих пальцев, а Одэтт всё не останавливалась.       Пальцы двигались медленнее, продлевая последние спазмы. Язык нежно, почти ласково облизывал клитор, собирая остатки. Гита откинулась в сторону руля, тяжело дыша, с мокрым от слёз лицом, с разорванной одеждой, разбитая, но довольная, всё ещё дрожащая.       Одэтт наконец поднялась, облизала губы. Посмотрела сверху вниз. Гита даже головы не подняла, только грудь тяжело вздымалась, пальцы слабо сжимали руль, пытаясь удержаться в реальности.              — Ты, — Гита вложила в эти слова все силы, что у неё остались. Голос прозвучал хрипло, рвано, но в нём прорезалась сталь, та самая, что держала её на плаву все эти месяцы. — Получишь по заслугам. Я отыграюсь.              Она с трудом подняла голову, встречаясь взглядом с Одэтт. Глаза покраснели от слёз, зрачки всё ещё были расширены после оргазма, но в глубине горело что-то злое, несломленное. Пальцы, всё ещё сжимавшие руль, побелели от напряжения. Гита вцепилась в него, пытаясь удержать себя вертикально, пытаясь не показать, как дрожат колени, слабеет тело, низ живота всё ещё пульсирует от пережитого.              Одэтт замерла на секунду. А потом усмехнулась. Будто услышала самую приятную музыку в своей жизни.              — Отыграешься? — переспросила она, наклоняя голову набок. Светлые волосы скользнули по плечу. В глазах заплясали чёртики. — Мышонок, да я только об этом и мечтаю.              Она шагнула ближе и Гита рефлекторно дёрнулась, но отступать было некуда. Одэтт оказалась вплотную, нависая сверху, но в этот раз в её движениях не было агрессии. Только любопытство. И голод.              — Ты думаешь, я боюсь твоей мести? — прошептала она, проводя пальцем по мокрой щеке Гиты, собирая слезу. — Думаешь, меня остановит твоя злость? Да я эту злость пить буду.              Гита дёрнула головой, пытаясь убрать её руку, но сил хватило только на слабое движение. Одэтт не отпустила, пальцы скользнули ниже, по шее, по ключице, останавливаясь на груди, прямо на сердце, которое колотилось где-то под рёбрами.              — Слышишь? — выдохнула она. — Как оно бьётся? Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Но ты желаешь меня, также как и я тебя.              — Я всё равно тебя достану, — выдохнула она, глядя прямо в эти светлые, бесконечные глаза. — Ты пожалеешь, что не убила меня сразу.              Одэтт улыбнулась широко, ослепительно, будто ребёнок, получивший подарок.              — Обещаешь? — прошептала она, наклоняясь ближе. Губы почти коснулись губ. — Пообещай мне, мышонок. Что будешь пытаться. Что не сдашься. Что придёшь за мной снова.              — Приду, — выдохнула она.              После она вновь поцеловала, но нежнее. Одэтт медленно отстранилась от её губ, с явной неохотой разрывая после. На секунду их лица замерли в нескольких сантиметрах друг от друга тяжёлое дыхание смешивалось, взгляды встретились.              А потом Одэтт выпрямилась. Шагнула назад и разорвала контакт. Гита осталась без опоры. Секунду она ещё пыталась удержаться, пальцы судорожно сжали руль, ноги упёрлись в пол, но сил больше не было. Совсем. Тело, только что пережившее два оргазма подряд, отказывалось слушаться. Колени подкосились, но не упала. Перевалилась всем телом на мотоцикл. Спина и задница прижалась к холодному кожаному седлу, щека ткнулась в гладкую поверхность, руки безвольно свесились по другую сторону. Она лежала на мотоцикле распластанная, с разорванной одеждой, с алыми засосами на шее и груди, с мокрым от слёз лицом.       Металл под ней слегка вибрировал. Холод пробирал сквозь тонкую ткань остатков блузки, но внутри всё горело. Низ живота пульсировал в такт сердцебиению, и каждое движение мотоцикла отдавалось там новым толчком. Гита зажмурилась. Сил не было даже на то, чтобы ненавидеть.              — Какая картина, — раздался сверху голос Одэтт. В нём не было насмешки, только тихое, почти благоговейное восхищение.              Одэтт обошла мотоцикл, остановилась где-то сбоку. Гита чувствовала её взгляд.              — Красиво, — выдохнула блондинка. И провела рукой по животу Гиты до груди медленно, почти ласково. Гита дёрнулась от прикосновения, но даже это движение вышло слабым.              — Не трогай, — прошептала она.              Одэтт усмехнулась. Убрала руку. Но не ушла, просто стояла рядом, разглядывая.       Она не знала, сколько так пролежала. Минуту. Пять. Может, вечность. Знала только одно: теперь она действительно в ловушке. И выхода нет.