Зарница

Май выдался не таким, как прежде – подозрительно тёплым. Череватый босиком стоял на взошедшей едва зелени и смотрел на поле – только что вымоченное весенним, тёплым дождём, слишком необъятное, то, что нужно. Если от бесов и отрекаться, то только здесь – перед Богом. Устал. В руке его дрожала тонкая церковная свеча, пламя колебалось от дыхания майского ветра, он медленно оборачивал её чёрной нитью. Губы уже долго что-то нашёптывали, сначала плохо различимое, даже несмелое, затем уже более отчеканенное: «Ангелина, Ангелина, Ангелина». За спиной послышался шорох сырой травы – по полю тут же прошёл порыв ветра. Влад, не оборачиваясь, произнёс: – Я думал, ты не придёшь. Ангелина. Знал бы Череватый, что именно такой будет расплата – сжёг бы десятитомник Папюса и не заводил бы дружбу с нечистым. А тогда он просто рукой махнул, да пошёл кудесничать. Ради шутки, по воле упрямства, чтобы доказать себе – мир податлив. И всё пошло, как по заговорённому – и семья, и деньги были, и слава. Он уже и думать забыл о том, что расплачиваться придётся, да она напомнила. «Грехом всё выйдет» – пронеслось в голове у Череватого, когда она – хищная, гордая, зрелая, до боли красивая, впервые перед ним предстала. Ведьма. Почувствовал Влад беду – не просто приближающуюся драму, а катастрофу. Такая либо убьёт, либо сведёт с ума. Так и вышло. Сколько в нём сидело чертей – столько и было мыслей. И все о ней. Днём и ночью, за обедом и ужином, и даже за тем, о чём не принято говорить вслух. Даже там донимала. Он ненавидел и себя, и её, и, казалось, целое мироздание, за то, что так всё устроено. Внешне был спокоен, жил свою жизнь, даже умудрялся почти без зазрения совести целовать жену, а в душе – разлом. Всё не то, всё не так. В мыслях всё равно она, да ещё как-то не по-человечески. – А я пришла, – глухо, низко сказала она. Череватый обернулся. До чего же красивая. Простая, в рубашке хлопковой, как в вышиванке, в юбке крестьянской – настоящая. Ветер касался её тела и трепал рубаху, на фоне весеннего поля она казалась совсем хищной. За спиной вспыхнула зарница, начинался гром. Её стихия. Он свечку сильнее сжал, как крест, но не отошёл – не мог с места сдвинуться, точно приворожённый. – Отпусти меня, Ангелина, – сорвалось с его губ беспомощно. – Не могу больше так, – почти шёпотом. – От сил откажусь, пусть нищий буду, да всеми забытый, не хочу, оставь... Она подняла голову, рассматривая его – усталый, босой, как мальчик маленький, беззащитный. – Отпустить? – улыбка дрогнула. – А я ничего и не делаю, Влад... – Делаешь! – громко вышло, сквозь зубы. – Посмотри на меня, ты же знаешь, что я к тебе чувствую, ты же знаешь, как я тебя люблю. Она ближе подошла, посмотрела прямо в глаза. – Не делай этого, пожалеешь, всё потеряешь... – Плевать! Я устал, с ума схожу, не могу больше, просто оставь, помоги, закончи ритуал, пока я не... – свеча скользнула по запястью. Снова вспыхнула зарница, гром ударил уже не глухо, а тяжело, как предупреждение. – Начинай, – уверенно сказала она и полоснула руку, кровь ручейком выступила. Влад сжался, но кровь принял, обхватил рукой рану – это куда громче слов. Согласилась. Закончил последние приготовления, только ему понятные, свечу подвязал, взял в руку левую, затем в правую и на неё посмотрел. – Отрекаюсь...от призванного... Сразу понял – слова не слушаются, заговор до этого выученный-переученный спотыкается. Внутри что-то горькое чувствовалось, как будто сердце в крепкий узел завязялось, сжалось и биться отказывалось. И тогда слёзы пошли сами – просто катились по щекам, солёные, жгучие, чуждые той роли, которую он столько лет играл. Шептал, не прерываясь, цепляясь за ритм: – Отрекаюсь от заключённого...эту долю прожил… Прервался. Всхлипнул громко, как подранок, смотря на свечку. – Я ведь, – выдохнул тяжело, снова со всхлипом, – Я ведь, Ангелина, хочу любить тебя, я готов любить тебя. Свеча качнулась, воск капнул на пальцы. – Только без всего этого, без чар твоих демонических, без силы этой пьяной. Он сглотнул слёзы. – Без демона в груди... зачем всё так совпало, почему именно ты – расплата. Ангелина смотрела на него долго. То с горечью смотрела, то со снисходительностью. Но снова усмехнулась. – Без демона в груди, – с усмешкой повторила. – Без демона я тебе буду неинтересна, это он меня выбрал, не ты. Слёзы полностью глаза застелили, уже не различал ничего, но продолжал: – Связь разрываю, по земле хожу – да ею клянусь, огнём горю, да крестом крестюсь, крестом крестюсь, крестом крестюсь… Он поднял глаза на неё, мокрые, красные, почти алые, беспокойные. – Именем данным и...волей своей...отрекаюсь… Гром совсем рядом ударил, почти оглушил. Пламя свечи дрогнуло, но не погасло. «Грехом всё выйдет» – снова пронеслось в голове у Череватого. Моросило. Он кинул взгляд на неё, да уже не смог отвести – в её глазах впервые растерянность показалась. Всегда гордая, статная, неуязвимая, с каждой секундой превращалась из хищника в раненого зверя. И вслед за этим – слёзы. Дождь расходился, рубашка её тонкая промокала, прилипала к телу. Он не знал, никогда не знал, что она к нему чувствует – насмешку, жалость или наслаждение своей властью, она всегда была закрытой, неприступной, но слёзы… Он медленно подошёл ближе, взял её руки. – Ты же держись, я чувствую. Ангелина посмотрела на него. Ничего не ответила, только глаза закрыла, чтобы слабость её не видел. Дождь лился ровно, слепо – это был дождь весенний, случайный, даже глупый, не понимающий, кого именно он сейчас касается. В небе в очередной раз вспыхнула зарница. Рубашка Ангелины слилась с её кожей и практически обнажила грудь. Череватый уже не отводил взгляд, напротив – первозданная сила его охватила и он почувствовал разгорячение. В её пышной телесности было что-то от самой природы. Дурак он, когда-то думающий, что над ней властитель. Вот она – природа, слияние земли, дождя, крови, весны… И всё – в ней. Поднёс её руки к губам, сначала просто прильнул к ним, затем развернул ладонями и стал их целовать, изнутри, жадно. Она плакала бесшумно, дождь тут же слёзы стирал. Оба знали, что будет дальше, чувствовали – физически, одурманил бес обоих, напоил страстью, лишил бесстыдства. Влад от рук отпрянул и она коснулась его лица, смахнула не слезы, и не дождь – воду. Ещё минуту помолчали, в глаза посмотрели, и смирились перед Дьяволом. Молния рассекла небо. Ангелина впилась в его губы первая – не по-ведьмински, а по-женски страстно, отчаянно. Он руки свои сомкнул сзади, на ягодицах, и притянул к себе. Тело изнывало – и снизу, и сверху, и в сердце тянула боль тупая, вперемешку с возбуждением. «Грехом расплачиваться буду». Дыхание совсем потяжелело, и она, без сомнения, без стеснения, уверенно потянула его вниз. Прямо на землю, в мягкий ворс только что взошедшей, сырой травы. Руки блуждали по телам друг друга, он гладил её напряжённый живот, постепенно спускаясь ниже, пальцы захватывали его густые, немного курчавые волосы, жесткие, черные, как смоль, сжимал её грудь и что-то шептал. Не было места нежности – вошёл в неё резко, она взвыла, ещё сильнее схватила за волосы, притянула, царапала спину. Толчок. И ещё, и ещё, и ещё. Дыхание оставляло испарину на шее, на груди, он не целовал – вылизывал узоры, и снова толчок. И опять. Пальцы сплелись друг с другом, ноги, руки, всё переплелось. «Сплетенье рук, сплетенье ног, судьбы сплетенье» Земля, трава, дождь – сама природа липла к коже и начинала похрустывать на зубах. Ещё немного, и… Ещё чуть-чуть и…толчки, толчки, грубо, уже не из-за возможности остановиться, а из-за нежелания. Ещё немного и… Снова толчки – ритм сердец – ритм земли. Их время истекало. Уже не гром, а земля прогремела под ним. Молния ударила с особой силой, голос Череватого прорезался сквозь сдавленный хрип, не громко, но рьяно, Ангелина сомкнула ноги, обвив его тело и жар разлился по её животу… Он опустился ей на грудь, почти без сил. Она – впустила свои пальцы в его волосы, но уже не страстно, а смиренно-спокойно. Он чувствовал – произошло необратимое – «Грехом расплатился». Небо посветлело быстро, солнце не выступило, но немного прорезывалось, от земли поднималась тёплая влага – пар, пахнущий маем. Мир будто выдохнул вместе с ними. Влад пошевелился первый, сначала сел медленно, осмотрелся, потом поднялся на колени и протянул ей руку, она встала, растрепанная, в земле, без жалости смяла свою промокшую рубаху и подтянула к груди – чисто инстинктивно, прикрылась. На его спине сочилась кровь – тонкие царапины от её ногтей. Они не смотрели друг на друга сразу, слишком многое произошло – и грех, и освобождение, которое только осознать предстояло. Тишина внутри не сразу пришла. Черетвый заметил её только, когда тяжелые вздохи сменило ровное дыхание. Он замер. Ничего. Ни шёпота в затылке, ни гула в ушах, ни беса в ребре – ни-че-го. Он медленно поднял взгляд на Ангелину. Теперь без дурмана. Без огня, без морока, без силы. Перед ним стояла обычная женщина, немолодая, уставшая, с морщинами, с резкими чертами лица. Она стояла неподвижно, немного склонив голову, словно перед исповедью. Он к себе прислушался, а там – пустота. Даже отвращение болезненное, за грех отвращение. К себе отвращение. Всё равно красивая. В земле, в траве, на фоне поля и неба – всё равно красивая. До боли красивая. Она стояла неподвижно, не отводя от него взгляда – всё так же прямо. Он еле заметно улыбнулся, подошёл к ней и обнял – нежно, бережно, закрывая собой её обнажённое тело от сырости. Ничего не ответила, но прижалась ближе. Ожидало ли их что-то дальше или нет, они не знали, просто стояли так – прижавшись друг к другу. С высоты птичьего полёта они казались совсем маленькими. просто два человека посреди поля и грозы.