ICON

Утро для обитателей ICON никогда не наступало по расписанию. Оно просачивалось сквозь плотные шторы тяжёлым серым маревом, пахло остывшим кофе и несбывшимися амбициями. Чимин ненавидел утро, но обожал предрассветные часы в пустом репетиционном зале университета. Здесь, под аккомпанемент собственного дыхания, он переставал быть «тем самым мальчиком из ICON». Здесь он не улыбался клиентам и не изгибался в угоду чужим фантазиям. Его тело было натянутой струной. Прыжок, вращение, мягкое приземление. Чимин двигался так, словно гравитация была лишь временным неудобством. Танцы были его единственной религией и единственным шансом на спасение. Каждый вечер, надевая маску беззаботного танцора, он твердил себе: «Это просто подработка. Еще год, еще немного денег на обучение в Европе, и я уеду. Я буду танцевать на мировых сценах, а не на пилоне в элитном борделе». — Опять перегружаешь связки, — негромкий голос Тэхёна заставил его остановиться. Тэхён сидел на полу у зеркальной стены, подтянув колени к подбородку. В утреннем свете он выглядел совсем юным — обычный студент, если не замечать лихорадочного блеска в глазах и того, как дрожат его пальцы, сжимающие стакан с ледяным американо. — Если я остановлюсь, я заржавею, — Чимин тяжело опустился рядом, вытирая пот полотенцем. — В ICON время течет иначе. Там кажется, что тебе всегда будет двадцать, но на самом деле мы там гнием заживо. Они были друзьями в самом глубоком смысле этого слова — товарищами по несчастью, которые научились понимать друг друга без слов. Тэхён знал о каждой трещине в душе Чимина, а Чимин знал, что за привычкой Тэхёна фотографировать всё вокруг скрывается отчаянная попытка удержаться за реальность. — Ты сегодня видел Юнги? — Чимин спросил это слишком обыденно, но Тэхён заметил, как напряглись его плечи. Любовь Чимина к Юнги была его самой сокровенной и самой болезненной тайной. Это было чувство к человеку-катастрофе, к человеку, который принадлежал Хосоку и самому аду в равной степени. Чимин любил его молча, издалека, ловя редкие взгляды и едкие замечания как высшую награду. Он видел в Юнги ту же изломанность, что была в нём самом, но Юнги, в отличие от Чимина, перестал бороться. — Видел, — Тэхён помедлил. — Они вчера снова… воевали с Хосоком. Ладно, мне нужно в ICON. Нужно занести Намджуну отчёты. Чимин закрыл глаза, представляя холодное лицо Юнги. Ему хотелось согреть его, вытащить из этой тьмы, но он знал: Юнги — это айсберг, о который разбиваются любые надежды.

***

Пока студенты пытались выжить в мире реальности, Намджун в офисе ICON выживал в мире цифр и человеческих поломок. Намджуну было тридцать два, и половину этой жизни он провел плечом к плечу с Хосоком. Они начинали в подворотнях Пусана, когда у них не было ничего, кроме амбиций и умения драться до последнего. Намджун был мозгом, Хосок — сердцем и кулаками. Вместе они построили ICON. Вместе они перешагивали через трупы и собственные принципы, чтобы теперь сидеть в креслах из дорогой кожи. Намджун был один из немногих, кто помнил Хосока еще «человеком», а не владельцем живого товара. И именно это знание заставляло его оставаться. Он был якорем, который не давал Хосоку окончательно уйти в безумие, хотя цепь этого якоря с каждым годом становилась всё тоньше. Дверь кабинета открылась без стука. Тэхён вошел, неся отчеты о вчерашней выручке, которые Намджун заставлял его заполнять, чтобы «голова работала не только на психоанализ». — Садись, Тэхён-а, — Намджун кивнул на стул. Между ними существовала странная связь. Намджун видел в Тэхёне себя — того, интеллектуального и амбициозного парня, который когда-то верил, что сможет изменить мир. Он защищал Тэхёна как мог: оберегал от самых грязных клиентов, следил, чтобы тот не перебирал с кокаином, и часто вел с ним долгие беседы о литературе и искусстве в те редкие часы, когда Хосока не было рядом. — Ты выглядишь усталым, — Намджун внимательно посмотрел на парня. — Я видел, как вы говорили с Чонгуком. Он что-то сделал? — Нет, хён. Наоборот, — Тэхён слабо улыбнулся. — Он единственный, кто за долгое время посмотрел на меня не как на хостеса, а как на человека. Мы приятно поболтали. Намджун вздохнул, потирая переносицу. Он знал Чонгука еще ребенком и понимал, что появление младшего брата Хосока в клубе — это начало конца для их хрупкого равновесия. — Будь осторожен, Тэхён. Хосок — собственник. Если он почувствует, что ты тянешься к Чонгуку, он уничтожит вас обоих. Для него люди — это активы. А активы не должны иметь чувств. — Но ты ведь всё еще здесь, — Тэхён поднял на него взгляд. — Ты и Хосок. Почему ты не ушёл, когда ICON стал тем, чем он является сейчас? Намджун горько усмехнулся. — В какой-то момент, Тэхён, ты понимаешь, что монстр, которого ты вырастил, — это единственное существо, которое тебя любит. Мы с Хосоком проросли друг в друга. Если ещё один из нас уйдет, другой просто рассыплется в пыль. Тэхён кивнул. Он понимал это лучше других. Это и была «диффузия идентичности» в действии — когда ты перестаешь понимать, где заканчивается твоя боль и начинается чужая. — Иди, Тэхён. Сегодня важный вечер, а это значит, что Хосок будет в ударе. Постарайся не попадаться ему под горячую руку. Тэхён вышел из кабинета, оставив Намджуна в тишине, нарушаемой только тиканьем дорогих часов. Намджун посмотрел на старую фотографию в ящике стола: три парня на фоне моря, еще не знающие, что однажды они построят свой персональный рай, который окажется адом для всех остальных.

***

Намджун сидел в кресле кабинета Хосока, устало откинув голову на спинку. Здесь всё еще витал тяжелый шлейф недавней бури — запах секса, сигаретного дыма и невысказанных проклятий. Хосок неподвижно смотрел на пустой бокал. — Помнишь наш первый «офис»? — внезапно спросил Намджун, прикрыв глаза. — Тот подвал в Мапхо, где из мебели был только старый диван и ящик из-под пива вместо стола? Хосок горько усмехнулся. — Помню. И помню, как мы делили одну пачку рамёна на троих. На мгновение в комнате повисла тишина. Слово «троих» прозвучало как выстрел. Они редко вспоминали о нем вслух. Это было негласное правило ICON: не говорить о том, кто ушел, не оглянувшись. О том, кто был их сердцем, когда Хосок еще не стал его стальной оболочкой. — Он всегда говорил, что мы либо станем королями Сеула, либо сгнием в той канаве, — Намджун слабо улыбнулся. — И только он мог превратить ту канаву в подобие пятизвездочного отеля одним своим присутствием. — Он ушел, потому что я стал «слишком ёбнутым», — жестко отрезал Хосок. — Он хотел свободы, а я хотел власти. В этой индустрии нельзя иметь и то, и другое. — Он ушел, потому что ты перестал быть его другом и стал его надсмотрщиком, Хосок, — тихо поправил Намджун. — Он точно не был вещью. Никогда. В этот момент за дверью послышался какой-то подозрительный шум. Громкий голос, который явно спорил с охраной. — Слушайте сюда, вы, два шкафа с отсутствием интеллекта на лицах! Если вы сейчас же не уберете свои руки от моего винтажного пиджака, я подам на вас в суд за покушение на мировое достояние! Голос был звонким, уверенным и до боли знакомым. Хосок и Намджун переглянулись и одновременно выпрямились. Дверь кабинета не просто открылась — она распахнулась так, словно в комнату входил как минимум император всей Азии. На пороге стоял мужчина, чья красота была способна остановить сердцебиение даже у мертвого. Ким Сокджин. В свои тридцать четыре он выглядел так, будто время лично приносило ему извинения за каждую лишнюю морщинку. На нем был ослепительно-розовый дизайнерский пиджак, шелковая рубашка и широкая улыбка. В руках он держал две огромные коробки с горячей пиццей и пакет из круглосуточного магазина. — Боже мой, ну и дыра! — с порога заявил Джин, игнорируя ошарашенные лица бывших друзей. — Намджун, ты почему такой бледный? Ты вообще ешь что-то, кроме своих отчетов? А ты, Хосок… Фу, застегни рубашку. Он бесцеремонно прошел в центр кабинета, ногой отодвинул разбитый стакан и бахнул пиццу прямо на стол Хосока, поверх важных документов. — Джин? — Намджун первым обрел дар речи. — Ты как ты прошел мимо охраны? — Я сказал им, что я — проверка из налоговой, — Джин элегантно поправил волосы. — А когда они не поверили, я сказал, что я — их худший кошмар. Они так зависли, что я просто прошел мимо. Ну что стоите? Я принес еду. Между прочим, ехать сюда через весь город — это подвиг, достойный памятника. Хосок смотрел на него, и в его глазах боролись ярость, недоумение и странная, почти детская радость. — Ты ебанутый? Ты ушел несколько лет назад, Джин. Послал меня к черту и сказал, что больше никогда не переступишь порог этого «притона сатаны». Джин на мгновение замер, и в его глазах мелькнула та самая горечь, из-за которой он когда-то ушел. Он помнил всё: как Хосок начал требовать от него невозможного, как клуб стал превращаться из мечты в клетку, как наркотики стали обыденностью. Но потом он снова нацепил свою маску. — Я передумал, — легкомысленно бросил Джин, открывая коробку с пиццей. — К тому же, я слышал, ты тут совсем обезумел, мучаешь бедных студентов. Я пришел напомнить тебе, что ты всё еще тот придурок из Пусана, который не умел завязывать шнурки. Намджун, бери кусок, пока я не съел всё сам. — Ты не изменился, — выдохнул Намджун, подходя к столу и чувствуя, как тяжесть последних часов внезапно спадает. — Я стал лучше, — Джин сделал «стеклоочистительный» смех, от которого Хосок невольно дернул уголком губ. — Я теперь успешный переводчик, у меня нормальный график, я сплю по ночам и не нюхаю всякую гадость. Но иногда мне чертовски не хватает этого вашего пафосного уродства. Он протянул Хосоку кусок пиццы. — Ешь, Хосок-а. Ты выглядишь так, будто тебе нужно либо это, либо экзорцист. Я выбрал вариант подешевле. Хосок медленно взял пиццу. В этом нелепом моменте внезапно проступило что-то настоящее. Тот самый третий элемент, которого им не хватало все эти годы, чтобы не окончательно превратиться в монстров. — Спасибо, — тихо сказал Хосок, и это было, пожалуй, самое искреннее слово, произнесенное в этом кабинете за последние пять лет. Сокджин дожевал свой кусок пиццы, изящно вытер губы салфеткой, которую достал из кармана своего ослепительного пиджака, и по-хозяйски закинул ногу на ногу. — Знаете, жить «нормальной» жизнью оказалось до одури скучно, но весьма полезно для цвета лица, — философски заметил Джин, обводя взглядом мрачный кабинет. — Я работаю переводчиком в крупной корпорации. Мои будни — это контракты, скучные совещания и корпоративы, где самый сильный наркотик — это разбавленное шампанское и сплетни про бухгалтерию. Прикиньте, я сплю по восемь часов, у меня есть собака и абонемент в спа. Он сделал паузу, и его лицо вдруг потеряло шутливое выражение, став непривычно серьезным и острым. — Но даже в моем безгрешном мире ходят слухи. В элитных кругах Сеула об ICON шепчутся с содроганием. Вы перегнули палку, Хосок. Говорят, что клуб превратился из эксклюзивного рая в настоящую мясорубку. Инвесторы боятся с тобой связываться, потому что за тобой тянется шлейф из сломанных судеб и слишком грязных денег. Твоя репутация скоро начнет отпугивать тех, кто приносит реальную прибыль. Хосок нахмурился, сжав челюсти, но промолчал. Он знал, что Джин прав. Намджун устало потер виски, подтверждая слова друга тяжелым вздохом. — В общем, я подумал и решил, — Джин снова лучезарно улыбнулся, развеивая напряжение. — Я готов вернуться в этот ваш цирк уродов. Но! Никаких танцев, никаких пьяных чиновников и никаких ночных смен в роли украшения стола. Я хочу должность поприличнее. Мое лицо слишком дорого стоит, чтобы прятать его в вип-кабинках. Хосок задумчиво прищурился. В его глазах мелькнула деловая хватка — та самая, что когда-то помогла им построить империю с нуля. — Мне нужен переговорщик, — медленно произнес Хосок, барабаня пальцами по столу. — Мы готовим масштабное расширение. Сейчас у нас сотрудничество с инвесторами из Шанхая. Они скользкие, требуют особого подхода и не доверяют чужакам. Ты переводчик, ты знаешь изнанку этого бизнеса и умеешь очаровывать людей так, что они сами отдают тебе свои бумажники. Будешь моим официальным представителем. Лицом бренда на международной арене. Джин самодовольно поправил воротник рубашки. — Звучит как работа, достойная моего великолепия. Я согласен. Но предупреждаю: если кто-то из твоих амбалов посмеет назвать меня обслуживающим персоналом, я уволю его лично. В этот момент раздался тихий, неуверенный стук, и дверь кабинета приоткрылась. На пороге стоял Тэхён. Он так и замер на месте, широко распахнутыми глазами глядя на разгромленный стол, коробки с пиццей и невероятно красивого мужчину в розовом пиджаке, который выглядел здесь так же неуместно, как орхидея на минном поле. — Заходи, Тэхён-а, — позвал Хосок. Его голос мгновенно изменился, став тем самым властным, тягучим баритоном хозяина. Тэхён осторожно шагнул внутрь, чувствуя, как напряглась спина. Он переводил взгляд с Намджуна на незнакомца. — Тэхён, познакомься с легендой ICON, — Хосок хищно усмехнулся, указывая на Джина. — Это Ким Сокджин. Моя самая первая «куколка». Человек, который своей харизмой и телом приносил этому клубу такие деньги, что мы смогли выкупить всё это здание. Он стоял у истоков твоего нынешнего рабочего места. Тэхён почувствовал, как внутри всё похолодело от слова «куколка», но то, что произошло дальше, заставило его замереть от шока. Джин театрально закатил глаза, взял со стола пустую картонку от пиццы и с размаху, абсолютно не боясь, шлепнул ею Хосока по плечу. — «Куколка» — это то, что у тебя в штанах, Чон Хосок, причем весьма скромных размеров! — возмущенно фыркнул Джин, одергивая свой безупречный пиджак. — Не смей обзываться на Его Высочество своими вульгарными словечками. Я был музой! Я был звездой этого заведения, а не заводной игрушкой. Хосок даже не разозлился. Он лишь тихо, хрипло рассмеялся — звуком, которого Тэхён от него никогда в жизни не слышал. Намджун тоже не сдержал улыбки, пряча лицо в ладонях. Джин повернулся к Тэхёну и его взгляд мгновенно смягчился. Он окинул парня внимательным, цепким взором, замечая и бледность кожи, и тени под глазами, и спрятанный за идеальной осанкой страх. — Так ты и есть тот самый лучший хостес этого ада? — мягко спросил Джин, протягивая руку. — Рад знакомству, Тэхён. Не слушай этого самодура. Ты слишком красив, чтобы позволять ему называть себя вещью. Тэхён пожал его руку. Кожа Джина была теплой, а пожатие — крепким и уверенным. Тэхён смотрел на этого человека, и в его голове с оглушительным звоном рушились стены. Он выбрался. Сокджин был на его месте. Он был хостесом. Он терпел выходки клиентов, он знал Хосока в его самые темные времена. И он смог уйти. Смог построить карьеру, сохранить себя, не сломаться и вернуться сюда не как раб, а как равный партнер, который может швырнуть в лицо хозяина ICON картонку от пиццы и не получить за это пулю. В груди Тэхёна, там, где раньше клубилась лишь безысходность и пепел, вдруг вспыхнула крошечная, ослепительная искра. Диффузия идентичности отступила. Если Сокджин смог выйти из этого ада и стать счастливым, значит, выход действительно существует. Значит, Тэхён тоже сможет. Когда-нибудь. Оставив Тэхёна переваривать шок от своего грандиозного появления, Сокджин грациозно выпорхнул из кабинета Хосока. Он шел по знакомому коридору с таким видом, будто красная ковровая дорожка сама раскатывалась перед его туфлями из лимитированной коллекции. Его путь пролегал мимо зоны отдыха для персонала, где царил полумрак, пахло ментоловыми сигаретами и дорогим алкоголем. Именно там, прислонившись к стене и лениво пуская дым в потолок, стоял Юнги. Весь в черном, с вечно недовольным прищуром и аурой человека, который ненавидит этот мир, но мир всё равно должен ему денег. Джин остановился в паре метров от него, театрально прикрыв нос ладонью. — Я-то думал, кто-то оставил пакет с мусором прямо в коридоре, а это просто бывший парень нашего диктатора, — громко и с абсолютным восторгом возвестил Джин. — Мин Юнги! Ты всё еще жив? Удивительно. Я был уверен, что твоя желчь разъела тебя изнутри уже давно. Юнги медленно перевел взгляд на ослепительно-розовое пятно, нарушившее его покой. Он даже не моргнул, только затянулся поглубже и медленно выпустил дым прямо в сторону Джина. — А я думал, кто-то пролил клубничный сироп на ковер, — хрипло отозвался Юнги, с ног до головы оглядывая дизайнерский наряд Джина. — Смотрю, корпоративный мир не выбил из тебя тягу одеваться как фламинго под кислотой. Какими судьбами, Ваше Величество? В офисе побились все зеркала, и ты пришел полюбоваться на себя сюда? Джин оскорбленно ахнул, прижимая руку к груди, но в его глазах плясали смешинки. — Завидуй молча, Мин. Этот «фламинго» стоит больше, чем твоя годовая выручка с продажи сомнительных порошков, — парировал Джин, делая шаг ближе. Он бесцеремонно вырвал сигарету из пальцев Юнги и затушил ее о ближайшую пепельницу. — И прекрати курить эту дрянь, у тебя кожа серая, как асфальт на Каннаме. Тебе тридцать три, а выглядишь так, будто помнишь, как строили египетские пирамиды. Купи себе консилер, умоляю. Я могу скинуть ссылку на хороший, со скидкой. — Оставь свои скидки для Хосока, ему нужнее, — фыркнул Юнги, скрещивая руки на груди. Однако уголок его губ едва заметно дрогнул в подобии улыбки. — Ты вернулся? Что, нормальная жизнь оказалась слишком пресной без ежедневных истерик нашего общего знакомого? — Нормальная жизнь прекрасна, Юнги-я. У меня собака, квартира и здоровая психика. Я сплю по ночам, представляешь? — Джин наклонился чуть ближе, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Но я услышал, что Хосок тут совсем слетел с катушек, а ты всё еще позволяешь ему использовать себя как боксерскую грушу с привилегиями. Решил прийти и разбавить эту вашу готическую драму. Теперь я здесь официальный переговорщик с иностранными инвесторами. Юнги недоверчиво выгнул бровь. — Переговорщик? Ты? Человек, который однажды послал министра финансов в жопу только потому, что тот назвал твой парфюм «резковатым»? — Во-первых, это был винтажный Tom Ford, министр был плебеем без вкуса! — возмутился Джин, вскинув подбородок. — А во-вторых, теперь я дипломированный специалист. Я умею посылать людей в жопу тактично. На трех языках. Юнги не выдержал и издал тихий, хриплый смешок. Это было редкое явление в стенах ICON — искренний смех Мин Юнги. — Боже, ты невыносим, Джин. Ни капли не изменился. Всё тот же нарцисс с комплексом спасателя. — А ты всё тот же ворчливый дед с комплексом мученика, — Джин ласково похлопал Юнги по плечу, словно смахивая невидимую пылинку с его черной кожанки. — Серьезно, Юнги. Заканчивай эту больную игру с Хосоком. Ты же умный парень. Хватит спать с человеком, которого ты хочешь придушить, и придушивать человека, с которым хочешь спать. Это вредно для кармы. Юнги мгновенно помрачнел. Его взгляд снова стал колючим и холодным. — Не лезь в это, Джин. Ты сбежал. Ты не знаешь, как мы тут выживали без твоего «великолепия». — Зато я вижу, во что вы превратились, — Джин не отступал, и его тон потерял шутливые нотки. — Я видел Тэхёна. Я видел Чимина, который смотрит на тебя так, будто ты гребаное божество, а ты предпочитаешь жрать стекло вместе с Хосоком. Юнги скрипнул зубами, отводя взгляд. Упоминание Чимина всегда было для него больной темой, задевающей что-то глубоко запрятанное и еще не до конца сгнившее. — Чимину нужен кто-то нормальный, а не бракованный наркоторговец, — глухо ответил Юнги. Джин тяжело вздохнул и вдруг широко раскинул руки, заключая сопротивляющегося, напряженного Юнги в крепкие объятия. Розовый пиджак комично смотрелся на фоне черной кожи. — Пусти, придурок, а ты помнешь свой драгоценный костюм, — прошипел Юнги, но вырываться не стал. — Ничего, он из натурального шелка, переживет твою токсичность, — ласково проворковал Джин, похлопывая его по спине. — Я вернулся, Юнги-я. И я наведу в этом борделе порядок. Начну с того, что заставлю вас всех пить ромашковый чай и ходить на групповую терапию. Юнги отстранился, глядя на Джина как на сумасшедшего, но в его глазах впервые за долгое время не было привычной ледяной пустоты. — Тебя убьют в первый же день, — констатировал Юнги. — Пусть попробуют. Я восстану из мертвых чисто из вредности, чтобы высказать им всё о качестве их обслуживания, — Джин подмигнул, развернулся на каблуках и пошел по коридору. — Рад был тебя видеть, ворчун! И поешь горячего, ради Бога! — Идиот в розовом, — тихо пробормотал Юнги. Он достал новую сигарету, но прикуривать не стал. Просто покрутил ее в пальцах и бросил в урну. Юнги смотрел ему вслед, качая головой. В груди разливалось странное, давно забытое чувство. Словно в наглухо заколоченную комнату вдруг ворвался свежий ветер, сорвав старые обои.