Струны, звенящие в клетке

Стань моей душою, птица, дай на время ветер в крылья

Воздух в тронном зале, ещё минуту назад наполненный светом и спокойствием, в одно мгновение стал тягучим и невыносимо тяжелым. Слова отца — «твоя свадьба» — прозвучали не как благословение, а как оглашение смертного приговора. Для Люмин это был не просто удар ножом в спину, это было предательство, вырезанное на сердце раскалённым железом. Сердце, словно живой комок, сначала рухнуло в ледяную пропасть, пропустив несколько ударов, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать. Сознание, защищаясь, отказывалось верить услышанному, но реальность давила на плечи тяжестью золотых одежд. Взгляд, полный немой мольбы и детской надежды, который она метнула в брата, разбился о его виновато опущенную макушку. Итэр, её щит и меч с детства, не просто знал — он молчал. Он предал её задолго до того, как слова отца повисли в воздухе. Люмин ощутила себя абсолютно одной посреди этого холодного, величественного зала, где даже фрески на стенах, казалось, смотрели на неё с укором. Гордость — вот единственное оружие, которое у неё осталось. Она не позволит им увидеть, как рушится её мир. Внутри всё кипело от желания закричать, разбить вдребезги вазу, стоящую у входа, разорвать подол этого ненавистного платья. Но внешне — лишь лёгкая дрожь в голосе, которую она с усилием подавила. Поклон вышел идеально выверенным, как учил репетитор по этикету, но в этом поклоне было больше вызова и презрения, чем смирения. Цокающий звук каблуков по мраморному полу коридора отбивал чечётку её паники. Слёзы, которые она так героически сдерживала в зале, хлынули потоком, размывая дорогую косметику и оставляя солёные дорожки на щеках. Юбку платья, которую она комкала в руках, чтобы не споткнуться и не упасть, казалась ей цепями, сковывающими движение к единственному убежищу — её комнате. В голове, как испорченная пластинка, крутилась одна и та же мысль: «Герцог Альберих... Герцог Альберих...». Это имя звучало пусто и зловеще. Она даже лица его не знала. Рывком открыв дверь своей спальни, Люмин позволила себе рухнуть. Уткнувшись лицом в прохладный шёлк подушки, она дала волю эмоциям. Плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Это была не просто обида, это было крушение всех её наивных надежд на право выбора, на свободу, на ту самую жизнь простого человека, о которой она так мечтала. Стены комнаты, её личный маленький мир, давили на неё, напоминая о том, что она — всего лишь фигура в политической игре отца. Но чем дольше лежала, тем сильнее внутри закипало глухое, отчаянное сопротивление. Покорно принять судьбу? Позволить запереть себя в золотой клетке с незнакомцем? Нет. Может, Люмин и не могла отменить свадьбу, но в её силах было хотя бы на один вечер вырваться на свободу. Украдкой, наплевав на приличия и статус. Люмин резко села на кровати, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони. Глаза, опухшие от слёз, горели решимостью. Она быстро скинула тяжелое парадное платье, оставшись в лёгкой нижней сорочке. Подойдя к огромному шкафу, она отодвинула тяжёлые парадные наряды и достала с самой дальней полки то, что хранила как зеницу ока — простой тёмный плащ с глубоким капюшоном и скромное шерстяное платье, купленное тайно у торговки на рынке. Через несколько минут она уже кралась по потайным коридорам замка, которые знала с детства. Сердце колотилось где-то в горле уже не от горя, а от страха быть пойманной и пьянящего чувства свободы. Маленькая дверь, скрытая плющом в дальней части сада, вела прямо в город. Толкнув её, Люмин сделала глубокий вдох. Воздух здесь пах иначе — не ладаном и воском, а пылью, жареными каштанами и речной водой. Она быстро затерялась в толпе на главной площади, которая вечером жила своей особой жизнью. Здесь не было места чопорным придворным и их лицемерным улыбкам. Торговцы наперебой расхваливали свой товар, где-то играла весёлая музыка, а из таверны доносился пьяный смех. Люмин накинула капюшон глубже, чтобы скрыть своё лицо, свои глаза, которые всё ещё могли выдать в ней аристократку своим надменным, хоть и печальным, выражением. Она брела без цели, слушая этот шум, который казался ей сейчас лучшей музыкой на свете. Боль в груди потихоньку утихала, сменяясь тупым оцепенением и любопытством. Как же всё-таки живут они? Те, кто не должен выходить замуж за неизвестного герцога по велению короля. Вдруг слух уловил звук, заставивший её замереть на месте. Сквозь общий гомон пробивались чистые, переливчатые звуки лиры. Они отличались от той музыки, что играли в таверне. В них было что-то древнее, манящее, рассказывающее истории. Люмин повернула голову и увидела его. У стены старого фонтана, прямо на каменных ступенях, сидел молодой человек. Он был одет в простые, но яркие зелёные одежды, словно сливался с первыми весенними листьями. Тёмные, как вороново крыло, волосы были небрежно перехвачены, и в них искусно были вплетены тонкие косички, которые, спускаясь к самым кончикам, переходили в удивительный, глубокий синий цвет, напоминающий ночное небо или речную глубину. Пальцы легко и уверенно перебирали струны, извлекая из инструмента мелодию, которая была печальной, но при этом какой-то светлой. Люмин завороженно подошла ближе, встав в тени, чтобы не было видно. Она никогда не видела таких музыкантов. При дворе играли вышколенные маэстро, но их музыка была частью этикета, пустой и правильной. Этот же человек не просто играл — он жил в своей музыке. Он слегка покачивал головой в такт, и пёстрые огни факелов играли в его волосах, заставляя синие кончики мерцать. Мелодия стихла, и толпа слушателей, собравшаяся вокруг, разразилась аплодисментами, бросив несколько медяков в берет, лежавший на земле. Он благодарно кивнул, улыбнувшись какой-то девчушке, которая смотрела на него с открытым ртом. Люмин сама не заметила, как сделала шаг вперёд, выйдя из тени. Он поднял глаза. У него были удивительные глаза — зелёные, тёплые, с хитринкой. Они встретились с её взглядом, и Люмин на мгновение забыла, как дышать. В его взгляде не было подобострастия, которое она привыкла видеть у слуг, не было пошлости пьяных завсегдатаев. В нём был простой, искренний интерес. — Тебе понравилось? — спросил он, и голос оказался таким же глубоким и приятным, как звуки лиры. — Ты так внимательно слушала. Подойди, не бойся. Сердце Люмин снова пропустило удар. Но сейчас это был не страх и не отчаяние. Это было что-то новое, волнующее и пугающее своей неизвестностью. Люмин словно приросла к месту, пойманная в ловушку его взгляда. Разум кричал, что приличной девушке, тем более принцессе, не подобает разговаривать с незнакомыми мужчинами на площади, да ещё и в столь поздний час. Но сегодня с неё было довольно приличий. Сегодня она была не принцессой, а просто девушкой в дешёвом плаще, у которой разбито сердце и украдена судьба. Она сделала неуверенный шаг, затем ещё один. Люди вокруг уже начали расходиться, унося с собой тепло аплодисментов и звяканье монет. Вскоре они остались вдвоём у старого фонтана, который едва бил водой, а служил лишь пристанищем для уличных музыкантов и влюблённых парочек. — Я... — голос дрогнул, и она откашлялась, понимая, как глупо, наверное, сейчас выглядит. — Музыка красивая. О чём она? Музыкант улыбнулся шире, и в уголках его глаз собрались лёгкие морщинки — такие бывают только у тех, кто много смеётся по-настоящему, а не вежливо улыбается на приёмах. — Это старинная баллада о луне, которая влюбилась в рыбака, — он легко похлопал по свободному месту рядом с собой на ступени. — Садись, сыграю. Для таких печальных глаз сегодня всё бесплатно. Люмин заколебалась. Каждая клеточка её тела, выдрессированная годами этикета, кричала: «не смей! Принцесса не сидит на грязных ступенях с уличным музыкантом!» Но именно поэтому она и сбежала. Именно поэтому она надела этот грубый плащ. Она села. Камень оказался холодным сквозь ткань, но это было приятно — отрезвляло. — У меня не печальные глаза, — возразила Люмин глядя прямо на него. Вблизи его глаза оказались ещё более необычными: в зелени плавали золотистые крапинки, словно солнечные зайчики в листве. — Может, усталые. Он рассмеялся — легко, открыто, запрокинув голову, и синие кончики его косичек скользнули по плечам. — Усталые? В твои годы? — он склонил голову набок, разглядывая её с весёлым любопытством. — Сколько тебе? Семнадцать? Восемнадцать? — Двадцать, — буркнула Люмин, чувствуя себя почему-то уязвлённой. — И это очень почтенный возраст. — О, простите, госпожа почтенная старость, — он шутливо прижал руку к сердцу, но глаза оставались тёплыми. — Значит, в двадцать лет у неё уже усталые глаза. И что же так утомляет юную девушку в этом городе? Неужели очередь за свежими булками по утрам такая длинная? Люмин хотела рассердиться, но вместо этого неожиданно для самой себя фыркнула. Потом прикрыла рот ладонью, испуганно округлив глаза. — Булки тут ни при чём, — ответила она, убирая руку и позволяя себе маленькую, осторожную улыбку. — Просто приходится поступать, как надо другим, а не как хочется себе. Музыкант понимающе кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то тёмное, мимолётное, но тут же исчезло, снова сменившись беззаботностью. — О, это знакомо, — он взял лиру и тихо, едва слышно перебрал струны, извлекая грустный аккорд. — Мой отец, например, считал, что я должен стать кузнецом. Представляешь? Эти руки, — он продемонстрировал длинные, изящные пальцы музыканта, — и молот с наковальней. Хорошо, что я умею убеждать не только струны. — И как ты его убедил? — спросила Люмин, подаваясь вперёд. Ей отчаянно нужен был ответ. Как сказать отцу «нет» и остаться живой? — Сбежал, — просто ответил он. — Взял лиру, пару монет и ушёл. Три года странствовал. А потом вернулся, когда уже никто не мог мне указывать. Теперь я сам по себе. Люмин смотрела на него с таким выражением, с каким, наверное, смотрят на человека, только что вернувшегося с луны. Сбежал? Просто взял и сбежал? Это было так немыслимо, так невозможно для неё, что даже в голову не приходило как вариант. — Не все могут просто взять и уйти, — тихо сказала она, отводя взгляд. Он ничего не ответил. Вместо этого его пальцы снова коснулись струн, и полилась новая мелодия — мягкая, убаюкивающая, словно тёплое молоко с мёдом перед сном. — Это для тебя, — сказал он, не глядя на неё. — Чтобы не уставала. Люмин закрыла глаза. Шум площади отдалился, исчез. Остались только струны, холод камня под ней и странное, щемящее чувство в груди, которое она не могла разобрать. Она не знала имени этого музыканта. Она никогда его не увидит после сегодняшней ночи. Но в этот момент она была свободна. Когда мелодия стихла, она открыла глаза и встретилась с его изучающим взглядом. — Тебе правда лучше, — сказал он задумчиво. — Ты перестала сжимать кулаки. Люмин посмотрела вниз. Действительно, пальцы расслабились, спокойно лежа на коленях. — Ты колдун? — спросила она полушёпотом. Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке было что-то неуловимо опасное, но не для неё. — Я бард, — поправил он. — Это почти одно и то же. Где-то вдалеке пробили часы на городской ратуше. Десять ударов. Люмин вздрогнула. Её отсутствие могли заметить. Горничная, которая приносит ночной чай, уже наверняка обнаружила пустую комнату и разбросанное парадное платье. — Мне пора, — выдохнула она, вставая. Ноги затекли, и она покачнулась. Он мгновенно вскочил, поддержав её под локоть. Его пальцы были тёплыми сквозь рукав плаща. — Осторожнее, — сказал он. — Усталые глаза — это полбеды, а вот усталые ноги могут и подвести. Люмин подняла на него взгляд. Вблизи, стоя вот так, почти вплотную, она поняла, что он совсем молодой. Наверное, чуть старше её. И пахнет от него не потом и пылью, как можно было ожидать, а ветром, травами и чуть-чуть дымом костра. — Приходи ещё, — он отпустил её локоть, но не отстранился, — я здесь почти каждый вечер. Люмин кивнула, хотя понимала, что, скорее всего, не придёт. Завтра её начнут готовить к свадьбе, облачать в кружева и прививать чувство долга. Но в этот момент ей хотелось верить, что она вернётся. Она быстро пошла прочь, растворяясь в толпе, и только у самого выхода с площади обернулась. Он стоял на том же месте, с лирой в руках, и смотрел ей вслед. В свете факелов его волосы горели синим пламенем. Люмин бежала обратно в замок так быстро, как только позволяли ноги. Влетела в потайную дверь, пронеслась по коридорам, заскочила в комнату и только тогда, прислонившись спиной к двери, позволила себе выдохнуть. Платье всё так же валялось на полу. Горничная ещё не приходила. Её побег остался тайной. Она медленно сползла по двери вниз, обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. В ушах всё ещё звучала мелодия. Перед глазами стояли зелёные глаза с золотыми крапинками и синие кончики волос. — Дура, — прошептала она себе. — Полная дура. Но на губах её цвела улыбка, которую она не могла сдержать. Первая настоящая улыбка за этот бесконечный, чудовищный день.