Уроки тишины

«Жить тяжело и неуютно,

зато уютно умирать»

Вербовщик никогда не мог представить себя в роли родителя. Дети не вызывали у него доверия: слабые, беззащитные существа, за которыми нужен постоянный уход. От них нет никакого толку. Неправильно дотронешься — и они разобьются, как стекло. Ломать безгрешных, ничего не сотворивших людей, далеко не так приятно, как взрослых, уже до основания прогнивших уродов. От интимной жизни Вербовщик давно отрекся как от бренной, бесполезной части человеческого существования. Соответственно, у него не было оснований полагать, что в его жизни появится ребенок. Но судьба распорядилась иначе. Этот день ничем не отличался от других. Он закончил работу и неторопливой походкой направлялся в метро. Завернув за угол, он обнаружил неожиданную находку. Там, прислонившись к кирпичной стене, съёжившись в комок, лежал ребёнок. Брошенный и никому не нужный. В грязной, порванной одежде, с лохматыми сальными прядями, небрежно спадавшими на лицо. Он, казалось, был уже при смерти: грудь поднималась и опускалась неравномерно и прерывисто. Вербовщик замер на долю секунды. По лицу пробежало сомнение. Он уже видел такое. Тысячу раз. Тысячи обездоленных, разлагающихся бедняков. Это не удивительно. Это его не трогало. Он не чувствовал жалости, только кипящее отвращение и необъяснимую злобу к чему-то настолько жалкому. Он прошёл мимо.

«Всё равно этот ребёнок скоро умрёт. Это только вопрос времени».

Но с течением времени из головы Вербовщика никак не выходила до боли знакомая фигура, скрюченная в грязном переулке. Он не мог понять, почему этот образ так влёк его, так интересовал. Каждый день после работы он изменял свой обычный маршрут, чтобы заглянуть в то пропитанное смертью место. Будто хотел убедиться, что этот малыш уже мёртв. Вербовщик всегда останавливался рядом, прислушиваясь к его дыханию, и каждый раз, когда он уже был уверен, что мальчонка помер, тот издавал хриплый вздох, неизменно напоминая: он ещё жив. Чертов упрямец никак не хотел сдаваться, бросал вызов вселенной и выживал ей назло. Как маленький цветок у обочины, прорастающий сквозь асфальт, ищущий солнце, даже осознавая, что это не спасет его от неминуемой гибели. Жалко, глупо, наивно, но все же... ...все же так знакомо. Он долго не мог понять, откуда это ощущение дежавю. Где он уже такое видел? Маленький человек, который всеми силами держится за свое никчемное существование, не желая сдаваться.. Это был он сам. Вербовщик не был склонен к ностальгии и редко вспоминал свою жизнь до игр. Однако размышления о ребёнке невольно погрузили его в эти давно забытые воспоминания. Он живо помнил эту картину: вот он, посреди холодной бури, сидит на промёрзшей земле. Тонкая накидка едва ли спасала от беспощадного мороза. Но он отказывался лечь на землю, закрыть глаза и замёрзнуть насмерть. Нет. Он воровал спички, утешая себя крохотными тлеющими угольками. Пробирался в здания с отоплением, чтобы согреться. Когда его гнали оттуда, бежал в другое, и так по кругу. Крал продукты и одежду прямо из-под носа продавца, и никакая охрана не могла догнать его быстрые ноги, подпитываемые отчаянным, почти яростным желанием выжить. Именно эта жажда, эта тоска по жизни, которой у него никогда не будет, спасла его. Воспитала. Вырастила и сделала тем, кем он является сейчас. И теперь, в том мальчишке из переулка, он видел тот же самый непослушный огонь, который отказывался быть потушенным. В один день он сдался, перестал противиться внезапному импульсу. В очередной раз проходя мимо этого убогого места, убедившись, что сердце ребенка ещё бьётся, не прошёл мимо, а наклонился и взял его на руки. Пришлось перебороть рвотный позыв от отвратительного запаха и грязи, пачкающей его безупречный костюм. Малыш не сопротивлялся: может, был слишком слаб, а может, не хотел. Лишь тихо сопел, безвольно повиснув в объятиях незнакомца. Мужчина привёл его в свой дом, отмыл, постриг, вывел всех блох и букашек и, разумеется, занялся лечением. Мальчик несколько дней провёл без сознания под капельницей, которая питала его. Путь реабилитации предстоял долгий. И когда он наконец смог встать на ноги, Вербовщик всецело объявил его своим.