На кончике языка

— Donc ce soir? (Итак, сегодня вечером) — журчит Петербург ему, мягко, но все еще с легким проскальзывающим русским «р». Киев не смотрит на него: ловит взгляд Москвы. Тот стоит чуть поодаль и явно их слышит. Только по нахмуренному лицу бывшего «собирателя земель», Дмитро понимает, что тот едва ли улавливает суть их разговора. — Vous saviez que Michael ne parlait pas français? (Вы знали, что Михаил не говорит по-французски?) — нарочито звонко интересуется у молодой столицы Киев, тут же замечая, как Москва дергается, слыша своё имя. И впрямь, кажется не очень понимает. Впрочем, это и было очевидной причиной, почему рядом с Петербургом сейчас стоял не он, а Киев. Разумеется, Михаил был оскорблён, когда ему довольно резко заявили, что по достижению Александром юношества его услуги гувернёра и учителя больше не потребны. И выписали из западных областей империи его. Днепровский, давно, ещё после польской оккупации, смирившись со своим статусом уездного старого городка без особого значения для империи, слегка удивился, когда ему объявили, что теперь он будет педагогом по языкам и истории для столицы Романовых. Сказать, что Москва воспринял его кандидатуру в штыки — ничего не сказать. Бывшая столица Русского царства чуть ли не ядом плевался, понимая, что его лишают последнего рычага давления на империю. — Хохол в дырявых сапогах, — задыхался он, страшными глазами стреляя в сторону Дмитра, едва начальство удалилось. — Чему ты его научишь, деревенщина престарелая? — Тебе нічому не навчив, здається, — выдохнул Киев безмятежно удаляясь. — Тьфу, понабрался поляцких говоров, — фыркнул Москва. — А ти татарських, — пожал плечами тот. Заводить спор с Московским о подобном — себя не уважать. Юный Петербург оказался удивительно податливым, не похожим на грубые восточно-славянские города, построенный на манер Парижа и Амстердама. И характер перенял более европейский, даже отчасти нордический. Немецкий, латынь, английский он схватил на лету, зевая на уроках. И это наивное полусонное выражение лица кольнуло Днепровского где-то пониже груди сладким мороком. А что может выразить эту сладость лучше французского? — Ne dors pas, mon doux, (Не спи, мой сладкий) — щебечет он, — Perle du Nord, (Северная жемчужина) — Петербург краснеет, поднимая со стола голову, едва не сталкивается с Киевом носами. — Dmitro, vous êtes si bizarre, (Дмитро, вы так смотрите) — выдыхает он, сжимаясь и сутулясь. Однако Киев замечает блеснувший робкий уголёк неопытной страсти и интереса в серых, как небо над Невой, глазах. — Qu'est-ce qui vous semble étrange? (Что вам кажется странным) — Александр слегка тонет в его журчащем плавном французском. Дмитро подумывает, что на устах Петербурга украинский звучал бы немного нелепо, но невероятно соблазнительно. Он пристально взглядывается в растерянное, подернутое дремотой, личико столицы. Кладет руку тому на подбородок, притягивая ближе. Александр робко подрагивает. — Звабливий, — тянет он, оценивающе, с легкой усмешкой разглядывая Петербург. Тот на каком-то интуитивном уровне считывает смысл сказанного. Томно размыкая губы и быстро прижимается ими куда-то в уголок губ Днепровского. Тут же краснеет ещё сильнее и прячет глаза. Дмитро не спрашивает, чем он заинтересовал того, ему достаточно лишь согласия. И собственного знания о том, как бы лучше провести их учебные вечера. А еще он знает, что за совращение императорского «сыночка» отделается в лучшем случае каторгой, и это делает ситуацию ещё острее и притягательней. После вечера в компании иностранных послов, Александр слегка измотанно падает в его крепкие объятия, откидываясь на грудь Днепровского и цепляясь за плечи того подрагивающими ладошками. — Je suis fatigué (Я устал), Dmitro, — канючит он, смакуя картавую французскую «р» в его имени. Это потворствование капризу Киева избегать русского варианта его имени невероятно подкупает. Юноша схватывает этот язык близости на лету, не хуже остальных предметов. — Désolé, mais je voulais faire quelque chose d'intéressant (как жаль, а ведь я хотел заняться кое-чем интересным), — хитро улыбается Киев, с наслаждением опуская ладонь и обмацывая стройную поясницу. Петербург рвано вздыхает. — Pouvez-vous me le dire? — интересуется он украдкой, сам не зная, какую игру начинает. Киев дергает его, притягивая рывками, вжимая в себя каждый дюйм податливого юного тела, так, что Александр едва может вздохнуть, дрожа от этой близости. Днепровский чувствует его реакцию низом живота. — Oh, je te, — он набирает воздуха, горячо дыша в шею юноши, — caresserais, chatouillerais chaque point de mon corps. Et puis je l'ai répété avec mes lèvres.(Ох, я бы гладил тебя, пощекотал каждую частичку тела. А потом повторил все своими губами.) — Chacune? (Каждую?) — всхлипывает Петербург, жмурясь. Очевидно, какой частью тела он больше всего желаниет ощутить щекотание губ Киева. — Partout? (Везде?) Дмитро мажет, он возбуждённо щурится, руки подрагивают от желание овладеть мягким открытым к нему тельцем. Александр такой доверчивый, желающий чего-то нового каждой клеточкой своего существа. Его хочется раскладывать, разминать, облизать с головы до ног, слизывая и скусывая всю эту непорочность. И Дмитро вовсе не намерен отказывать себе в желаниях. — Я б обсмоктав тебе як цукерку, — шипит он страстно. — Заліз би язичком у такі місця твого тіла, аби ти ридав і стогнав. Ему надоедает этот незапланированный урок французщины, Днепровскому хочется, чтобы этот момент своей имперской молодости Александр запомнил на другом языке. — Я би тебе кохав, — тянет он пьяно, — Спочатку пальчиками по одному, щоб ти звивався... — Дмитро, пожалуйста, — хнычет Петербург протяжно, ерзает, пытаясь потереться о него возбуждением. — «Будь ласка», скажи, — ревностно шепчет ему Киев, разворачиваясь и прижимая к стене. — Будь ласка, Дмитро, — лепечет Александр послушно. У него уже колени подкашиваются. — Продолжайте, будь ласка!... И Киев продолжает. Красочно, сочно описывает ему, как прижимал бы его к кровати, говорил, какой он хороший ученик, какой сладкий, как приятно Днепровскому ласкать его юное тело. Дмитро и правда не достает острых ощущений по жизни, он пресытился, а эта неопытность будит в нём что-то игривое и обжигающе. — ...я б увійшов у тебе гарненько, наповнив спермою так, що з вух полилося б, — Александр уже стонет так, словно его взаправду раскладывают прямо сейчас, хотя он просто висит на руках Киева, — щоб ще тиждень хлюпало, коли сідатимеш, а Москва почув і запитав, хто так добре тобі вставив... Питер жмется к нему всем телом, рвано двигает бедрами, имитируя фрикции. И Киев бы не отказал ему ни за что, если бы тот попросил прям сейчас отыметь его у стены, но у Александра почему-то до сих пор остаётся место думать и стеснении. Так не интересно. Юноша трясется в его руках, весь изнывая. Одежда ужасно мешает, Киеву кажется, что ему натирает примерно везде, так хочется уже ощутить Александра кожа к коже. Он бы даже не отказался побыть снизу, оседлав пьяного от ощущений Романова, преподав ему урок очередного языка любви. О чем он и не медлит сообщить, прикусив мочку уха юноши и страстно шепча: — А може, я б дозволив тобі відчути всю красу дорослих уроків, насадився на твій член, а потім дав би вилизати те, чим ти мене наповниш... Кажется, от Александра не остается ничего капельки ясного сознания. Парень впивается ему в шею влажными разомлевшими губами и тяжело стонет, содрогаясь всем телом. — Простите, я кажется... — Киев и сам чувствует, влажную ткань между ними, пытаясь отдышаться. — Сподобалося? — усмехается он, поглаживая Александра по спине. Тот стыдливо прячет лицо. — Да, ваш голос, — шепчет едва-едва, с трудом отходя от оргазма. — Но в следующий раз я бы предпочёл воплотить ваши слова в жизнь. Вы ведь держите слово, Дмитро?