Лицейский пророк: Дорога в Париж

Февраль 1821 года, Париж Февраль выдался холодным. Людовик хворал чаще обычного, и Шерри проводил во дворце почти всё время. Придворные привыкли к его присутствию, но привычка не означала принятие. Утром, когда Шерри проходил через приёмную, его встретил хор перешёптываний. — Опять этот русский, — процедила герцогиня д'Юрсе, провожая его взглядом. — Днём и ночью при нём. Не отходит ни на шаг. — А вы думаете, зачем? — подхватила графиня де Шастенэ, склоняясь к ней. — Лечит он, как же. Я слышала от лакеев, что они часами сидят вдвоём, разговаривают. О чём можно говорить с двадцатилетним мальчишкой? — О многом, ma chère, — вмешалась герцогиня де Монморанси, подходя к ним. — Например, о том, как получить титул и земли, не прикладывая к тому усилий. — Думаете, он метит выше? — графиня приподняла бровь. — А вы посмотрите, как он одевается. Уже не тот поношенный сюртук, в котором явился. Всё лучшее — от короля. И квартира у де Вильнёва, и выезд. Скоро, глядишь, и герцогством обзаведётся. — Герцогством? — фыркнула герцогиня д'Юрсе. — С его-то происхождением? Отец — генерал-лейтенант, это, конечно, почётно, но у нас во Франции свои понятия о знатности. Эти русские для нас всё равно что дикари. — Однако король так не считает, — заметила графиня. — Он смотрит на него... вы видели этот взгляд? — Видели, — в один голос ответили обе дамы. Но пока дамы судачили, в другом конце галереи собралась группа молодых офицеров. — Это он? — спросил один, кивая в сторону Шерри. — Он самый. Русский лекарь. Красавчик, правда? — Красавчик — не то слово. — Молодой капитан де Белльфонтен не сводил с Шерри глаз. — Вы видели такие волосы? Чистое золото. И глаза... боже, какие глаза. Точно небо в ясный день. — Оставь, — толкнул его локтем приятель. — Это игрушка короля. Не для таких, как мы. — Игрушка? — капитан усмехнулся. — Он похож на игрушку? Он похож на ангела. На утреннего ангела, сошедшего с небес. — Ты влюбился, Белльфонтен? — Я? — капитан поправил мундир. — Я просто ценю красоту. И если когда-нибудь этот ангел останется без присмотра... я буду рядом. Шерри почувствовал эти взгляды — жаркие, настойчивые. Он ускорил шаг, стараясь не смотреть в сторону офицеров. В тот же день в приёмной к нему подошёл немолодой уже маркиз, с тяжёлым взглядом и дорогим перстнем на пальце. — Господин Шерри, — сказал он, понижая голос. — Я давно хотел с вами познакомиться. Маркиз де Сад. Шерри вздрогнул. Это имя он слышал — слишком много страшных историй ходило о нём. — Чем обязана, маркиз? — О, ничем особенным. Просто хотел посмотреть на вас вблизи. — Маркиз приблизился почти вплотную. — Такая красота... такая невинность... Это редкость в наше время. Вы знаете, что о вас говорят? — Мне всё равно, что говорят. — А зря. Говорят, что вы чисты, как первый снег. Что вы не испорчены этим двором. — Маркиз усмехнулся. — Это дразнит. Это манит. Многие хотели бы... прикоснуться к этой чистоте. Шерри отступил на шаг: — Маркиз, я лекарь, а не предмет для коллекции. — Все мы предметы для чего-то, jeune homme. — Маркиз поклонился с преувеличенной учтивостью. — Я лишь хотел представиться. Надеюсь на более близкое знакомство. Он удалился, оставив Шерри в лёгком оцепенении. Де Вильнёв, заметив это, подошёл к нему: — Что случилось? — Маркиз де Сад... — Боже мой. — Де Вильнёв побледнел. — Держитесь от него подальше. Это опасный человек. Очень опасный. — Я понял. Шерри вошёл в покои короля с тяжёлым сердцем. Людовик сразу заметил это: — Что случилось, mon cher? Вы бледнее обычного. — Ничего, ваше величество. Просто... придворные сегодня особенно настойчивы. — Опять? — Людовик поморщился. — Кто на этот раз? — Маркиз де Сад. И... многие другие. Они смотрят на меня... как на добычу. Людовик сжал кулаки: — Я запрещу им приближаться к вам. — Нельзя запретить смотреть, ваше величество. Нельзя запретить желать. — Можно. Я король. Шерри покачал головой: — Вы не можете запереть меня в клетке. И не нужно. Я сам справлюсь. — Cherri... — Людовик взял его за руку. — Я хочу вам кое-что сказать. То, что давно должен был сказать. Мне всё равно, кто был ваш отец. Мне всё равно, что говорят придворные. Для меня важно только одно: вы. Вы вошли в мою жизнь и изменили её. И если кто-то смеет оскорблять вас, они оскорбляют меня. — Ваше величество... — Я не закончил. — Людовик сжал его пальцы. — Я хочу, чтобы вы знали: я рассматриваю возможность... официально закрепить ваше положение при дворе. Не просто как лекаря. Как... человека, который мне дорог. Шерри замер: — Вы говорите о... — Я говорю о том, что ещё нуждается в обсуждении и согласовании. Но я хочу, чтобы вы знали: для меня вы больше, чем лекарь. Больше, чем друг. В глазах Шерри блеснули слёзы: — Я... я не знаю, что сказать. — Ничего не говорите. Просто будьте здесь. В полдень в Тюильри был назначен малый приём. Шерри должен был присутствовать — Людовик настоял, чтобы он был рядом во время встречи с иностранными послами. Приём проходил в Зеркальной галерее. Шерри стоял чуть поодаль от трона, но достаточно близко, чтобы видеть всё. Придворные переглядывались, перешёптывались, бросали на него косые взгляды. — Смотрите, стоит как статуя, — шепнула маркиза де Ламбаль своей соседке. — Золотой истукан. — Говорят, король ему такие подарки делает... maman chere! — А вы бы на его месте не принимали? С его-то прошлым. Отец отрёкся, родные бросили, в России его считают почти мертвецом. Конечно, он ухватится за любую возможность. — Однако хорош, чертяка. Эти глаза, эти волосы... Я бы тоже на него заглядывалась, будь я помоложе. — Или будь вы королём, — хихикнула маркиза. Но не только дамы смотрели. В толпе придворных Шерри заметил несколько мужских взглядов — тяжёлых, жадных, оценивающих. Молодой граф де Ларошфуко не сводил с него глаз. Капитан де Белльфонтен, стоявший у колонны, смотрел так, словно хотел раздеть взглядом. Даже пожилой герцог де Ришельё, сидевший в кресле, провожал его масленым взором. — Этот русский сегодня в центре внимания, — усмехнулся кто-то. — Ещё бы. Такая редкость. У нас во Франции таких не бывает. Блондины с голубыми глазами — это что-то северное, неведомое. Диковинка. — И все хотят попробовать диковинку. После приёма, когда послы удалились, Людовик подозвал Шерри к себе. Придворные ещё не разошлись, многие задержались в галерее, обсуждая детали визита. — Подойдите, mon cher, — громко сказал Людовик, так, чтобы слышали все. — Я хочу, чтобы вы сопровождали меня в малую гостиную. Шерри подошёл. Людовик опёрся на его руку, и они медленно пошли через галерею. Придворные расступались, кланялись, но взгляды их были прикованы к Шерри. И тогда Шерри сделал то, чего никто не ожидал. Он остановился, повернулся к королю — и прямо посреди галереи, на глазах у всего двора, поцеловал его. Не быстро, не украдкой. Медленно, нежно, глядя в глаза. В галерее воцарилась мёртвая тишина. Кто-то ахнул. У кого-то выпал веер. Герцогиня де Монморанси побледнела и схватилась за сердце. Молодой граф де Ларошфуко замер с открытым ртом. Капитан де Белльфонтен сжал кулаки до белых костяшек. Людовик замер на мгновение, а потом ответил на поцелуй — так же открыто, так же нежно. Когда они отстранились, Шерри обвёл взглядом галерею. Все эти лица — надменные, любопытные, шокированные, завистливые, похотливые — смотрели на них. — Пусть видят, — тихо сказал Шерри, глядя прямо на герцогиню д'Юрсе. — Пусть все видят. Потом его взгляд остановился на молодых офицерах, на графе де Ларошфуко, на капитане де Белльфонтене. — И пусть знают, — добавил он чуть громче. — Я принадлежу только ему. Людовик усмехнулся и сжал его руку: — Вы смелый человек, Шерри. — Я любящий человек, ваше величество. Это смелее. Они пошли дальше, оставляя за спиной взбудораженный рой придворных, которые никак не могли прийти в себя. — Вы видели? — зашипела герцогиня де Монморанси, когда король скрылся из виду. — Он поцеловал его! При всех! — Это скандал, — подхватила графиня де Шастенэ. — Настоящий скандал! — Или вызов, — задумчиво произнёс аббат де Ферте, наблюдавший эту сцену. — Вызов всем вам. И знаете что? Мне кажется, он победил. — Что вы такое говорите, аббат! — Я говорю то, что вижу. Этот юноша любит короля. И не скрывает этого. А вы все только и делаете, что прячетесь за веерами и перешёптываетесь. Кто из вас смелее? Дамы замолчали, не найдя ответа. А молодые офицеры переглянулись. — Смелый мальчик, — тихо сказал капитан де Белльфонтен. — Жаль. Такая красота досталась старику. — Зато теперь все знают, что она не достанется никому другому, — усмехнулся его приятель. — Посмотрим, — капитан покачал головой. — Старики уходят. А красота остаётся. В малой гостиной Людовик опустился в кресло и привлёк Шерри к себе. — Вы знаете, что сейчас сделали? — спросил он тихо. — Знаю. — Теперь весь двор будет говорить только об этом. — Пусть говорят. — Шерри опустился на колени перед креслом, взял руки короля в свои. — Я устал прятаться. Я устал делать вид, что вы для меня просто пациент. Вы для меня всё. И я хочу, чтобы все знали. Чтобы все эти... желающие... поняли раз и навсегда. Людовик провёл пальцем по его щеке: — Вы даже не представляете, что вы для меня сделали. Я думал, моя жизнь кончена. Оставались только болезнь, скука и придворные интриги. А вы пришли — и всё изменили. — Я просто люблю вас, — прошептал Шерри. — Этого более чем достаточно. За окном смеркалось. В гостиной зажгли свечи. И в этом мягком свете они сидели вдвоём — старый король и юный лекарь — и никто не смел войти. Ночью, когда Шерри вернулся в особняк де Вильнёва, его ждало письмо. На этот раз — из России, но не от Александра. Почерк был твёрдым, старомодным, с нажимом — почерк военного. "Сыну моему, Шерри (ибо не могу назвать тебя иначе, хоть и отрёкся когда-то). Дошли до меня слухи о тебе, и немалые. Говорят, ты теперь при дворе французского короля. Говорят, король тот к тебе благоволит сверх всякой меры. Говорят, ты позоришь род наш своими поступками. Я всё ещё зол на тебя. Ты выбрал не ту дорогу, что завещана нашим родом. Все Шереметевы служили Отечеству на военном поприще. Все, от прадедов до меня. А ты... ты предпочёл копаться в чужих ранах, вместо того чтобы защищать честь России с оружием в руках. Но... Но я слышал также, что ты спас жизнь французскому дипломату. Что ты лечишь бедных в Париже так же, как лечил их в Петербурге. Что король ценит тебя не за красоту твою (хоть и она, говорят, при тебе), а за твёрдость духа и милосердие. Я всё ещё не прощаю тебя. Но, кажется, начинаю понимать. Если будет нужда — пиши. Не знаю, отвечу ли, но пиши. Генерал-лейтенант Василий Шереметев, третьего класса" Шерри перечитал письмо трижды. Потом прижал к груди и заплакал — впервые с того дня, как покинул Петербург. Не от горя. От облегчения. Наутро он показал письмо Людовику. — Что вы будете делать? — спросил король. — Ничего, — ответил Шерри. — Пока ничего. Пусть думает. Пусть привыкает. — А если он захочет приехать? Шерри замер: — Вы думаете? — Я ничего не думаю, mon cher. Я только предполагаю. Всё может быть. — Если он приедет... я не знаю, смогу ли смотреть ему в глаза. — Сможете. — Людовик взял его за руку. — Вы сможете всё. Вы же мой утренний ангел. Шерри улыбнулся сквозь слёзы: — Ваш. Только ваш. За окнами Тюильри таял снег. Приближалась весна. И что-то новое — большое, важное, пугающее — приближалось вместе с ней.