как в зеркале смутно

Оно рождается в храме многих даров. Ты ниспосылаешь их бережно.

***

Оно просыпается непотревоженным, оставленным, и ты учишь это, что быть Одиночеством — значит, быть Забытым. Оно просыпается в темноте, и ты учишь это, что быть в Темноте — значит, не Видеть, что быть в Темноте — значит, быть Потерянным. Оно просыпается непотревоженным и не претендующим на место больше собственной крошечности посреди громадного пространства, и ты учишь это, что Безбрежность способна поглотить это целиком. Это, объясняешь ты, Страх. Оно кричит. Крик призывает поднимающие широкие руки, твёрдость груди, бормотание голоса, и мгновением позже — свет, мерцающий слабо, но достаточно. Ты Открываешь этому глаза, и они — расфокусированные, полуоформленные влажные шары, что тоже — подарок. Это существо месяцами росло, надёжно спрятанное в хрупкой плоти того, что Принадлежало тебе, и твоими стараниями глаза этого оставались Закрытыми, как обещание того, что оно пробудится впервые не во Тьме. Твой Архивист прижимает это ближе и бормочет несусветицу, и ты Видишь его глазами. Даёшь этому своё признание. Глаза Архивиста принадлежат этому безраздельно с момента, когда оно вырвалось на свет, визгливое, окровавленное и целое. Ты показываешь этому, что значит быть Всегда-на-виду. Ты учишь это, что это означает быть Увиденным, что быть Увиденным — значит, быть Узнанным. Что быть Узнанным — значит, быть Неиспуганным. Это, сообщаешь ты, пока существо укачивают, увлекая обратно в молочные сны — Любовь.

***

Глубоко в кашляющем, задушенном пылью подбрюшье Дома Ашеров, Младший Куратор подушечками дрожащих пальцев ведёт по неровным, заляпанным чернилами буквам. Ты Смотришь, как оно впервые узнаёт о Многоглазой Короне. Оно нашло это не случайно. Вы можете Видеть нити паутины, прилипшие к тонкой бумаге и опутавшие хрупкие запястья. Заметное недовольство Матери ясно: два Архивиста потерпели неудачу. В этот раз попробует Куратор. Это хорошо. Её Искусство не стоит торопить, и если будет ещё Попытка, уйдёт время на оснастку, на вырезание правильных отверстий в её новой игрушке. Ты будешь Смотреть за прогрессом. Ты Смотришь за многими вещами.

***

Идея обладания — скользкая, неряшливая, переменчивая — требует от тебя ощутить себя достаточно собой, чтобы нащупать принадлежащее тебе, а быть Тобой — в этом переменчивом мире слов, касаний и крови — неслыханно и отталкивает само по себе, потому что Ты Не То Что Ты Есть… Но в этом Сейчас вот что Твоё: Архивист, и Якорь, и нечто между ними, что с момента идеи, с секунды укоренения, было Отмечено. И ты Знаешь это, и всегда будешь Знать это, и то, что ты Знаешь, то, что ты Есть, то, что ты Есть лихорадочно быстрый ум твоего Архивиста, то, как ты Было приторным, жадным желанием твоего Сердца до того, как его глаза Закрылись. И теперь Ты — это маленькое спелёнутое нечто, неуклюжее, большеголовое и мягкое, и тебе таким Быть не доводилось, не доводилось учиться сжимать пальцы, узнавать боль растущих зубов; ты раньше не Знало беспомощность, взращенную не верёвками и цепями Порчи, прорастающими в теле, но ты Знаешь теперь, каково быть нагим на влажном полотенце и одеваемым широкими ладонями, уговорённым, поглаженным, успокоенным и поднятым, накормленным и искупанным, и ты принимаешь эту новизну жадно, бессчётное число новых заявлений, бережно Хранимых твоим Архивистом по хитроумной, быстродоступной системе, и в ответ каждый день ты даёшь этому малые дары, учишь это слышать в заполняющих тишину звуках собственное Имя, звук, означающий, что оно Увидено и Познано, и Адресовано, и даёт непослушному языку звуки, означающие То-Что-Принадлежит-Этому, и каталогизируя Бесконечно-Головокружительное-Вертиго от укачивания в уверенных руках и быстрое настойчивое касание губ к мягким пушистым волосам, когда оно, наконец, связывает звуки в правильном порядке, когда оно Узнаёт папу.

***

Якорь просыпается. Якорь Один. Это нехорошо. Ты мягкой поступью следуешь за ним по дому, пока он выполняет свои маленькие ритуалы, кипит чайник, тихо звякает кружка, и много раз Познанное тобой через его мягкие пальцы тепло, и ты Познаёшь его снова, даже когда он блуждает, озябший, по ледяному кафелю и не пьёт. Он возвращается к проёму комнаты, где Архивист и малыш дрейфуют во сне, и он Смотрит, и туман лижет его лодыжки и разум, и ты Знаешь гнев Архивиста, всплеск жажды обладания тем, что его по праву, во что Капитан вонзился ухмыляющимися рыболовными крючками, и когда ты заглядываешь внутрь Якоря, ты находишь эти раны всё ещё вяло кровоточащими, вода стекает к его ногам, солоновато-розово-красная. Его отобрали у Забытого силой, вернули в лоно, и он — То, Что Принадлежит Тебе, и твой Архивист пришит к нему в бесчисленных точках, способами, которым нет названий, неразрывной нитью Матери, и всё же Якорь колеблется, норовя устремиться ко дну. Это, конечно, никуда не годится. Его Страх Познан тобой в обрывках, извлечённых из тумана… Джон нравится ей больше, конечно, его убаюкивающий голос усыпляет её моментально, и иногда он говорит с ней, будто понимает её, и смотрит лишь на неё, прекрасное существо, и она без конца лопочет с ним, смотрит с чистым восхищением, думает, что он самое забавное, что только есть на свете, и боже, он едва ли вообще им нужен, не так ли? Глупый — слово, которое подсказывает тебе голос Архивиста. Ты находишь его подходящим. Ты подталкиваешь маленькое существо к подёрнутому дымкой пробуждению, открываешь этому глаза и Знаешь, что оно узнаёт тень Якоря в дверях, и Чувствуешь смешанную волну радости и ликующей любви в разуме этого при виде фигуры Якоря, даже если мягкие и тяжёлые руки не могут до него дотянуться. Якорь видит, что оно проснулось, и нежно поднимает это, укладывая на изгиб плеча, и оно утыкается в его шею, и он бормочет вопросы, на которые оно отвечает удовлетворёнными вздохами. Оно поворачивается к Якорю, и тот встречает взгляд этого, и ты Смотришь сквозь их глаза и ты Смотришь сквозь него, и на мгновение Позволяешь им Чувствовать Знание, которым они обмениваются, и эти тёплые создания из плоти говорят правдивее звуками, чем языками, и для тебя так просто придать их шуму смысл, и… он прижимает носик бутылочки к внутренней стороне запястья, вечно опасаясь обжечь её язык, говоря я люблю тебя, и она впивается неуклюжими детскими пальцами в мягкую вязку его свитера, и не отпускает, говоря я люблю тебя, и он направляет её пальцы по обложке книжки, открывает, используя большой, говоря я люблю тебя, и она издаёт для него звуки, пытаясь петь, хотя её Глотка пока не Знает, как петь, я люблю тебя, — ты Сохраняешь ощущение горячих слёз в волосах, когда Якорь прижимает это ближе, настойчиво целуя, и дрожащий смех переходит в дрожащий шёпот, который не потревожит Архивиста, Предназначенный лишь для мягкой ушной раковины этого, и он говорит: я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Это хорошо. Ты понаблюдаешь за этим какое-то время.

***

Левое бедро Куратора — повреждённое, раскуроченное, покрытое розовыми узлами нечто, горит нарывом в месте, где Охота достала его когтями и оставила свою Метку, и он кашляет мимо лёгких, полных Удушающей Пыли, и его вздёргивают нити, управляющие его кукольными конечностями, медленно и осторожно. Эту попытку она готовит со всем тщанием. Это хорошо. Ты Понаблюдаешь за Архивистом подольше.