Позволь нарисовать тебя?

      Иван, в полу-тёмной комнате общежития, в очередной раз натягивал холст на деревянный подрамник, что бы позже опять изорвать его в клочья, из-за неудачной попытки снова нарисовать Тилла. В один день цвета кажутся слишком тёмными, в другой чересчур яркими, в третий бледными. Всегда неподходящими. Каждый раз, смотря на Тилла, Иван замечает, что тот никогда не быват одинаковым. Каждый раз меняется, то он тихий и от чего-то очень грустный, то он резкий и грубый, то злой и ненавидящий всё и вся. С красками тоже всё не просто. Акварель слишком нежная для резких линий скул и челюсти. Масло и тем более акрил, будто слишком тяжёлые для тонких очертания бровей и мягких, на вид, губ. Уголь слишком грубый для блеска в изумрудных глазах, когда он смотрит на то что ему нравится, никогда на Ивана.       Иван, за своими думами, не замечает, как эскиз на холсте уже готов, чем заполнить его, не понятно. Все цвета не подходящие. Все краски, карандаши, восковые мелки. Ничего не подходит. Сколько, со злости и разочарования в себе, было погнуто мастихинов, сломано кистей и палитр, в попытке подобрать хоть что-то похожее. Он слишком не досягаемый, что бы понять и разобраться хоть в чем-то. Он не может нарисовать его правильно. Тилл, как будто на законодательном уровне, или прибегнув в тёмной магии, запретил Ивану даже приблизиться к его образу в своих картинах. Столько сожжено салфеток, скетчбуков и листов с аккуратными, и не очень, набросками. Тилл – это контрасты, которые не поддаются восприятию. Ну как, вроде все просто и понятно, но в тоже время, Иван не может просто нарисовать его внешность, он хочет в картине передать характер и душу парня. Тяжело. Невыносимо тяжело. Он вздыхает, нашаривая канцелярский нож на подставке мольберта, что бы подточить карандаш и задевает подушечкой пальца, искачканой в графите, лезвие. Смотрит на выступившую алую каплю, потом на эскиз. Может кровью попробовать?

В какой момент он стал вот таким? Отчаянным, до безумия влюбленным?

***

      На улице стояла теплая, чуть ветренная погода, предвещая начало весны. Солнечные лучи, согревая, падали на спину, облаченную в чёрную плотную рубашку, и на тёмную, растрепаную ветром, макушку. Иван шёл медленно, обращая внимание на, тут и там, распускающиеся растения и разбухшие почки на деревьях. На птиц, перелетающих с ветки на ветку и ласкающих слух своим пением. Конец февраля выдался достаточно тёплым в этом году, дополняя радость от поступления в один из лучших художественных вузов Кореи. Иван хоть и трезво оценивал свои выдающиеся способности, совершенно не надеялся, что его примут в K-ARTS. Количество желающих поступить именно туда, почти в четыре раза превышало количество мест, не смотря на дорогостоящее обучение. Так что он очень горд, что теперь будет учиться здесь. Виднеется здание университета, метрах в двухста, и студенты снующие туда сюда, пришедшие, так же как и он, знакомиться со своими группами.       Выяснив у охраны в какой аудитории собирается их группа, Иван двинулся на третий этаж, рассматривая по пути лестничный пролёт и коридоры, с картинами на стенах. Некотрые были репродукциями картин известных художников и он узнавал их сразу. Другие, вероятно, были работой выпускников этого университета. Красиво.       Переступив порог аудитории, взгляд Ивана сразу упал на фигуру возле окна. Он стоял вполоборота и что-то чиркал в небольшом скетчбуке, поглядывая в окно. Солнце подсвечивало его профиль, резкий и угловатый, бледную, будто прозрачную под лучами солнца, кожу и платиновые волосы, спадающие на лоб и глаза. На нём были узкие красные джинсы, белая футболка, с чёрным принтом, таким будто его там не было изначально и тонкий белый, еле заметный на фоне светлой кожи, чокер.       Иван замер у порога, не отводя глаз от парня и не моргая. Он изящным движением заправил за ухо прядь и повернул голову, будто почувствовав, что его разглядывают. Их взгляды встретились и сердце Ивана пропустило удар, воздух наэлектризовался. Глаза его изумрудные, чуть усталые, но глубокие и манящие, как блестящий драгоценный камень. Лицо парня никак не изменилось, не отобразилась ни одна эмоция, просто смотрел отстраненно. Ивану же показалось, что его препарируют взглядом. Смотрят в душу, в самую её глубину, пытаясь забрать и оставить звенящую пустоту.       Иван делает шаг, что бы подойти к нему. Его задевают плечом и он отвлекается, а когда смотрит обратно, тот уже отвернулся, продолжая рисовать что-то, видимо, очень увлекательное за окном. Позже, когда все по очереди представлялись, Иван узнал имя, этого наземного создания. Тилл.

Его зовут – Тилл.

***

      С того дня, почти два года назад, он и стал таким. Университет стал тем местом, где учился Тилл. Где дышал Тилл. Где рисовал Тилл. Где разговаривал Тилл. Где был Тилл. А не местом где учится Иван. Он не стал плохо учиться из-за этого, конечно, но в каждой тетради был набросок рук, глаз, спины, позы в которой он что-то рассказывал преподавателю. Если не было под рукой тетради, он рисовал его на салфетках из столовой, на своей собственной коже рук.       Помешан ли Иван? Нет. Он просто влюблён.       Сильно, до дрожи в пальцах и скрежета зубов. Для Ивана любить Тилла – так же естественно как дышать, необходимо для жизни. Он жил только для того, что бы встретить его. Возможно даже всю жизнь любил его, и Ивана как тросом тянуло, как красной нитью, что вела его. Тилл как луна и звезды, прекрасный, но такой далёкий. Не досягаемый. Если бы после смерти давали выбор в кого переродиться, Иван бы выбрал стать тенью Тилла, что бы всегда быть рядом с ним.       Помешан ли Иван? Да. Абсолютно точно.       А Тилл? Он дружит с Иваном и, вероятно, даже не замечает. Или делает вид.       Что-то Иван отвлёкся. Кровь с пореза на подушечке пальца уже подсохла и стягивает кожу. Если действительно написать картину кровью? Вложить не только душу, но и часть себя? Может хоть так картина выйдет, такой какой должна быть, в его представлении? Красный подходит Тиллу, очень. И может...       Хоть так он будет только для Ивана, нарисованый его же кровью?       Палец неприятно пощипывает, как от долгой игры на гитаре. Он знает эти ощущения.

***

      Тилл часто таскал с собой гитару, перекинув лямку чехла через плечо. Он помимо художественного искусства, дополнительно посещал музыкальный класс. Иван как-то задержался в университете и, проходя мимо одного из кабинетов на первом этаже, услышал мелодию и заглянул в приоткрытую дверь. В репетиционной комнате Тилл возился с гитарой, крутил колки настраивая струны и наигрывая мелодию, что бы проверить правильность их натяжения. Хмурился так, будто от этого зависело его жизнь. Хотелось подойти и пальцем разгладить хмурую складку между его бровей. Тилл заметил его и не поднимая глаз спросил: – Чего тебе?       Иван немного растерялся, но собрался и вошел в кабинет, что бы не выглядеть как подсматривающий преступник. – Красиво играешь. – Я даже не начал. – Всё равно красиво. Я бы тоже хотел играть на гитаре...       Тилл выгнул бровь, скептически осматривая лицо Ивана на предмет лжи, но так ничего и не заметил. – Могу научить,–Он покрутил последнюю колку и дёрнул струну, прислушиваясь и кивая самому себе, – Хочешь?       Сердце забилось быстрее и вдох застрял в горле. Конечно Иван хочет, как он может отказаться, когда это предлагает Тилл? –Х...Хочу,–запнувшись ответил Иван.       Тилл похлопал по стулу, стоящему рядом с ним и для начала рассказал теорию, показывая части гитары и объясняя, что это и для чего. Иван, сидя рядом с ним, слушал каждое его слово и почти не дышал. Следил за его тонкими длинными пальцами, так аккуратно и нежно держащими гитару. Он бы хотел, что бы Тилл так прикасался к нему. –Теперь практика. Держи,–Тилл протянул ему гитару и у Ивана, чуть не остановилось сердце, когда они на секунду соприкоснулись пальцами. –Левую руку сюда, правую сюда,–Он придвинулся ближе и положил ладонь поверх руки Ивана, лежащей на грифе. Так близко, как бы с ума не сойти,– зажимай здесь и здесь. Проведи по струнам.       Иван так и сделал, вместо звука получилось какое-то жалкое дребезжание струн. Тилл сбоку фыркнул. –Жми сильнее,–Иван сделал как просят, но вышло тоже самое,– Ты пальцы свои жалеешь или гитару? Не бойся боли, привыкнешь. Даже замечать не будешь потом. Давай ещё раз.       Иван сжал сильнее и еще раз провел по струнам, даже он понял, что звук вышел лучше. Да, довольно неприятно, конечно, но если Тилл будет учить его, он готов хоть по самый локоть стереть пальцы о струны. Если это значит, что он будет рядом, Иван не против.       Они сидели так еще какое-то время, пока Тилл объяснял и показывал, как сыграть тот или иной аккорд, пока Иван впитывал каждое его слово и движение. У него даже получилось наиграть какую-то простенькую мелодию, под чутким руководством Тилла. Когда они расходились, Иван невольно загрустил, не хотелось расставаться с ним, но Тилл на выходе обернулся. –Если захочешь продолжить, я тут по четным дням недели. Приходи,– Ивану даже показалось, что он чуть заметно приподнял уголок губ. – Хорошо, Тилл,–выдохнул, когда тот уже скрылся за дверь в коридоре, оставляя его одного.       В вечер того же дня Иван нарисовал его, держащего гитару, со спавшими на глаза волосами. Сдув угольные крошки с шероховатого плотного листа, он понял, что уголь Тиллу не подходит.

***

      Иван вздыхает, всё еще глядя на свой палец. Он и правда приходил и приходит до сих пор, что бы позаниматься на гитаре с Тиллом, но этого уже мало. Тилла всегда мало. Если бы Тилл знал, какой Иван помешаный, он бы перестал с ним общаться. Он уверен в этом.       Да что ж это такое. В комнате стало совсем темно, с заштореного окна не проникают лучи света. Уже почти ночь, а Иван кроме лёгкой разметки на холсте так ничего и не сделал, погруженный в сладостные думы о Тилле. Он его благословение и проклятие, ангел и демон, свет и тьма. Боже...       Он проходит по комнате и клацает по включателю. В комнате зажигается мягкий холодный свет, который якобы, как он вычитал где-то, должен был стимулировать концентрацию внимания, но что-то пошло не так. Или дело в самом Иване? Скорее всего. Лампочки он оставил в покое.       Пробегаясь взглядом по комнате, в поисках чего-то такого, что помогло бы ему сконцентрироваться. Натыкается на свой портрет, когда-то нарисованый Тиллом и бережно вставленный в рамочку Иваном. Как-то на паре их посадили друг напротив друга и сказали: «Рисуйте, потом обменяетесь, покажете мне и по домам». Ну они и рисовали.       Иван любит это воспоминание, Тилл тогда был сосредоточен только на нем и это было прекрасно. Он чувствовал себя почти центром вселенной. И когда они поменялись рисунками, Тилл даже чуть улыбнулся, в самом деле лучший день.       С улыбкой он смотрит на холст и вздыхает. Всё же необычнаяя идея нарисовать картину кровью. Интересно, Тилл бы оценил?       Он подошел к мольберту и с подставки взял канцелярский нож, о который порезался недавно. Рассмотрел его, первые деления уже туповатые, он их обломал и кинул на ту же подставку. Поднёс к ладони и сглотнул. Тут же всплыло в памяти: «Не бойся боли, привыкнешь» чуть хрипловатым голосом Тилла, когда он учил зажимать аккорды. Он привык к стертым в кровь от струн пальцам, продолжая учиться играть, лишь бы провести с ним время. А тут всего лишь нож.       Он привык к боли и не только физической.       Иван, вздохнув, провел лезвием по ладони, прямо в центре, что бы её же использовать как палитру. Взял кисть, обмакнул её в образовавшуюся лужицу и провел по холсту, оставляя кровавые мазки. С каждым движением кисти, на холсте появлялись чёткие черты лица, вместо лёгкого наброска.       Вот тонкие, сведённые к переносице и брови, образующие хмурую складку, которою хочется разгладить. Пронзительные и глубокие глаза, с пушистыми светлыми, в данный момент красными, ресницами. Постоянно сжатые в полоску губы, на которых улыбку он видел не так много раз, по пальцам рук пересчитать можно.       Он заметил как с ладони кровь, стекая по запястью, капает на пол, только когда чуть закружилась голова. Видать, задел что-то ножом. Он проводит последние штрихи, плавный изгиб изящной шеи, тени, выбившиеся волоски. Отходит на пару шагов и смотрит на результат. С кровью не было права на ошибку и у него получилось сделать так, как всегда хотел. Сейчас он выглядел живым, нежели на холстах исписаных краской. – Ты так прекрасен,–обращается он к нарисованому Тиллу, наматывая на ладонь свежую тряпку, которую взял, что бы подтирать краски, но она так и не пригодилась. Садится на пол, опираясь на стену и разглядывая своё творение. Он почти готов причислить её к мировым шедеврам, а всё из-за Тилла,– Теперь ты часть меня, в прямом смысле...       Помешан ли Иван? Однозначно. Еще как. А Тилл?..       Стук в дверь. Иван поднимается с пола и пошатываясь идёт к двери. Открывает. Тилл?..       Тилл влетает в комнату как ураган, весь взъерошеный и злой. Останавливается радом с мольбертом, боком, Иван сглатывает и молится лишь бы Тилл не повернул голову. – Почему не отвечал?! Ты мне сроч..,–Он замолкает, видя кровавую тряпку, намотаную на кисти Ивана,– Что с рукой?       Иван молчит и молится. Молится, что бы Тилл ушёл, впервые он хочет, чтоб тот ушёл. –Иван? Да, что с тобой? Где аптечка? –Тилл проходит в угол комнаты, к шкафу, в поисках аптечки, но там её не оказывается. Идет к комоду и, проходя мимо мольберта, мельком бросает взгляд и тут же останавливается, – Это...Что?       Ну вот и всё, на этом жизнь Ивана официально закончена. Сейчас Тилл назовёт его психом, может быть даже ударит и не один раз. Уйдёт и больше никогда в жизни не захочет видеть и слышать Ивана. –Тилл, я..,–Он замолкает. А что сказать? «Тилл, я помешаный, влюблённый псих, как тебе картина?». –Это ты нарисовал своей... кровью?–Тилл не выглядит злым. Растеряным? Да. Но не злым,– Меня? –Зачем, Иван?       Иван молчит. Любая правдивая причина, почему он это сделал будет ужасно звучать. –Иван, не молчи,–Тилл подходит ближе, кладёт руку ему на плечо, с беспокойством заглядывает в глаза.        В изумрудных глазах, Иван впервые видит столько эмоций, обращенных к нему. Он не отводит взгляд, зачарованый таким прекрасным зрелищем. Тилл хочет знать, что здесь происходит. Он не сбежал, как толкьо увидел картину. Ему не противно? Видимо, нет. –Тебе нравится, Тилл?–тихо, с надеждой в голосе и быстро бьющимся сердцем, спрашивает Иван. –Э-э...это жутко, Иван,–он снова заглядывает в холст на мольберте,– но красиво. Правда, красиво...Так зачем? –Потому, что я люблю тебя, Тилл... –Ты... ты что?!–его глаза округляются, то ли будто ему открыли тайну мироздания и он в находится в полном шоке от этого, то ли от неверия. –Да. Я люблю тебя, Тилл...       Тилл отходит от него и встаёт перед мольбертом, снова разглядывая красные и бурые мазки на холсте. –Почему не говорил?–тихо, не отрывая глаз от картины спрашивает,–Ты больной, знаешь? –Знаю,–вдыхает Иван. Он не может оторвать взгляд от Тилла. Ему нравится картина, Ивану нравится, что ему нравится. Нет. Он в восторге. –Почему кровью? –Это единственное, чем я смог нарисовать тебя так, как вижу... –Ты больной. Идиот,–Тилл аккуратно проводит пальцами по мазкам на холсте, будто боясь сделать больно,–Почему не говорил? –Зачем? –Ты правда идиот? Я..,–Тилл вздыхает,–Ты дорог мне, не делай так больше. Понял?       Иван удивлённо моргает. Дорог? Так он сказал? Это слово зажигается и гаснет в груди, словно бенгальские огни, обжигая внутренности. –Повтори. –Ты дорог мне, Иван. Не уверен, что мои чувства сравнятся вот с этим,–Он в воздухе проводит круг ладонью, указывая на картину,– Но да.       Официальная кончина жизни Ивана аннулируется, хоть он и не уверен, что правильно понял Тилла, но этого достаточно. Он дорог и это уже лучше, чем он думал, что абсолютно безразличен ему. Тилл сам не до конца осознаёт свои чувства, Иван знает это. Давно понял. А теперь поможет ему понять и осознать, что именно он чувствует. Но для начала... –Позволь мне нарисовать тебя? –Что?–Тилл вскидывает бровь и переводит взгляд с "себя" на Ивана. Тот почти сверкает от счастья или радости. Это одно и тоже. Вздыхает,–Ладно, но сначала, нормально перевяжем твою руку. –Конечно, Тилл. Как скажешь,– и широко улыбается.