Холодный огонь

      После той ночи с повязкой и наручниками между ними словно рухнула последняя стена. Они стали единым целым не только физически, но и на каком-то животном, инстинктивном уровне. Утром, когда Марк осторожно выбирался из объятий Даниила, тот вдруг поймал его за руку.       — Ты куда? — сонно пробормотал художник, не открывая глаз.       — Встреча. Важная. Не могу отменить, — Марк наклонился, поцеловал его в висок. — Я вернусь вечером. Ты как?       Даниил потянулся, поморщился — спина ещё помнила вчерашние удары, запястья ныли — и улыбнулся.       — Жить буду. Иди.       Марк задержался на секунду, всматриваясь в его лицо — проверяя, действительно ли всё хорошо. И только убедившись, что в глазах Даниила нет и тени дискомфорта, позволил себе уйти.       Этот уровень отношений требовал своего языка. Им стали укусы.       Всё началось в то же утро. Марк, уже одетый в безупречный костюм, стоял в прихожей, поправляя часы. Даниил выполз из спальни, замотанный в простыню, сонный, взлохмаченный, и молча подошёл к нему. Вместо «пока» он вдруг притянул Марка за лацканы пиджака и впился зубами в его плечо — прямо через рубашку спустив мешавший пиджак с плеча, сильно, до отчётливой боли.       Марк охнул от неожиданности, но не отстранился. Наоборот, прижал Даниила к себе, позволяя кусать, чувствуя, как сквозь ткань пробивается тепло его рта.       — Чтобы ты помнил обо мне, пока меня нет, — прошептал Даниил, отрываясь, и провёл языком по припухшей ткани.       Марк расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, заглянул внутрь — на плече уже расплывалось едва заметное красное пятно. Он усмехнулся, поцеловал Даниила в лоб и вышел.       Весь день на деловой встрече, поправляя пиджак, он натыкался пальцами на саднящий след. И каждый раз внутри разливалось тёплое, собственническое чувство. Он был помечен. Он был чей-то. Это пьянило похлеще вина. Партнёры по бизнесу, конечно, ничего не замечали — Марк умел держать лицо. Но внутри, под этой идеальной оболочкой, жило дикое, первобытное довольство.       Даниил в этот день тоже не мог сосредоточиться. Он приехал в мастерскую, но кисти валились из рук. Он поймал себя на том, что постоянно трогает шею, где ещё вчера Марк оставил глубокий засос. К вечеру он должен был превратиться в синяк, и Даниил с ужасом и восторгом думал о том, как покажется в таком виде в галерее. А ещё он думал о Марке. О том, как тот вчера смотрел на него. О том, как связанные руки лишали воли, а голос Марка заставлял подчиняться. Мысли путались, в паху тянуло, и работать было совершенно невозможно.       Около пяти вечера в мастерскую заглянул знакомый искусствовед, Илья. Увидел Даниила, растрёпанного, с огромным тёмным пятном на шее, и многозначительно приподнял бровь.       — Ого, Даня, — протянул он с усмешкой. — А ты, я смотрю, не скучаешь.       Даниил почувствовал, как щёки заливает краской. Он хотел прикрыть шею рукой, но это было бы ещё более глупо. Вместо этого он натянул самую беззаботную улыбку, на которую был способен.       — Кот, — развёл он руками. — Очень кусачий кот.       Илья хмыкнул, но тему развивать не стал. А Даниил ещё час после его ухода ходил по мастерской, ругая себя за идиотскую улыбку, которую не мог стереть с лица.       Вечером, когда Марк вернулся уставший, Даниил встретил его в прихожей. Не говоря ни слова, он рванул ворот его дорогой рубашки, так, что пуговицы с треском разлетелись по полу, и впился зубами в место, где шея переходит в плечо. На этот раз — прямо в кожу, чувствуя солоноватый вкус, сжимая челюсти ровно настолько, чтобы остался след.       Марк охнул скорее от неожиданности, чем от боли, и в ту же секунду возбудился, прижимая художника к стене.       — Моя очередь, — выдохнул Даниил ему в ухо, кусая мочку. — Ты там свои встречи проводишь, а я тут с ума схожу.       — Вижу, — усмехнулся Марк, проводя рукой по его паху — Даниил был уже твёрдым. — Скучал, значит?       Вместо ответа Даниил снова впился в его губы, кусая, царапая, забирая себе этот вечер, эту ночь, этого человека.       Так началась эта игра. Они пробовали друг друга на вкус, оставляя карты своих желаний прямо на коже. Марк предпочитал внутреннюю сторону бёдер — самое сокровенное место, которое саднило при ходьбе, заставляя Даниила краснеть посреди улицы, когда он вдруг вспоминал, что там, под джинсами, спрятана метка собственника. Даниил обожал кусать Марка за запястья и предплечья — те самые, что чертили идеальные линии в его графитовом мире. Он словно пытался внести в этот идеальный порядок немного своего хаоса, своей краски. На деловых встречах Марк теперь машинально одёргивал рукава, скрывая следы, и эта тайна, известная только им двоим, возбуждала не меньше, чем сами укусы.       Однажды, в выходной, они валялись на огромной кровати Марка в его квартире с панорамными окнами на Москву-Сити. Закатное солнце заливало комнату оранжевым светом, плавило стекло небоскрёбов, делая город за окном нереальным, декоративным. Даниил лежал на животе, лениво перелистывая альбом по искусству, а Марк сидел рядом, водя пальцем по его позвоночнику, считая позвонки, словно чётки.       — Знаешь, — вдруг сказал Даниил, переворачивая страницу, — на прошлой неделе, когда я был в мастерской, ко мне заходил знакомый искусствовед. Увидел у меня на шее твой «автограф» и так многозначительно улыбнулся.       — И что ты ему сказал? — лениво поинтересовался Марк, наклоняясь и проводя губами по позвонку.       — Сказал, что у меня очень кусачий кот, — хмыкнул Даниил. — Он, кажется, не поверил. Но виду не подал.       Марк улыбнулся в его кожу и вдруг несильно, но ощутимо укусил за копчик. Даниил взвизгнул и захлопнул книгу.       — Ах ты кот? — он резко перевернулся на спину, увлекая Марка за собой. — Тогда получай!       Он вцепился зубами в ключицу архитектора, заставляя того зарычать от смеси боли и удовольствия. Марк зашипел, но не отстранился — наоборот, подставился, запрокинул голову, давая доступ к шее, к кадыку, к самым уязвимым местам. А потом, не выдержав, перехватил инициативу: навис над ним, тяжело дыша, поймал его руки и завёл над головой, прижимая к подушке.       — Ты проиграл, — прошептал он, глядя в смеющиеся глаза Даниила. — Теперь ты в плену.       — И что ты сделаешь со своим пленником? — выгнул бровь Даниил. В голосе — вызов, но в глазах — предвкушение.       — Буду пытать, — серьёзно ответил Марк и, не сводя с него глаз, медленно наклонился к его шее.       Он провёл языком по пульсирующей жилке, чувствуя, как частит пульс. Затем приоткрыл рот и начал втягивать в себя кожу. Медленно, чувственно, создавая вакуум. Даниил зажмурился от остроты ощущений. Это была особая ласка — не укус, а засос. Марк знал, что делает, и Даниил чувствовал, как кровь приливает к месту прикосновения, как кожа немеет, а по телу разбегаются мурашки. В ушах зашумело, дыхание сбилось, и он непроизвольно выгнулся, прижимаясь бёдрами к бёдрам Марка.       Когда Марк, наконец, оторвался, на шее уже расплывался тёмно-вишнёвый след — яркий, сочный, идеально круглый.       — Теперь ты мой кот, — усмехнулся архитектор, любуясь своей работой. — С ошейником.       Даниил, не в силах больше терпеть эту сладкую пытку, вывернулся из его хватки с неожиданной ловкостью и толкнул Марка на спину, усаживаясь сверху. Его глаза горели охотничьим огнём.       — А я хочу оставить след там, где никто не увидит, — прошептал он, сползая вниз по телу Марка.       Он развёл его бёдра в стороны и, глядя на него снизу вверх, впился зубами в нежную кожу внутренней стороны бедра, почти у самого паха. Он кусал не сильно — ровно настолько, чтобы осталась отметина, чтобы потом, заживая, она чесалась и напоминала о себе. Марк выгнулся дугой, запуская пальцы в волосы Даниила, сжимая их. Боль была острой, яркой, сконцентрировавшей всё его существо в одной точке. А затем Даниил принялся зализывать укус языком, круговыми движениями, постепенно смещаясь всё ближе к цели, дразня, заставляя ждать.       — Ты невозможен, — выдохнул Марк, дёргая его за волосы. — Хватит играть.       — Не хватит, — усмехнулся Даниил, поднимая на него потемневшие глаза. — Я только начал.       Игра затянулась до глубокой ночи. Они кусали друг друга, зализывали раны, снова кусали, превратив тело в карту желаний. К утру оба были похожи на поле недавнего сражения — но это было лучшее сражение в их жизни.       Это был их новый ритуал. Каждое прикосновение зубов, каждый след на коже говорил громче любых слов. «Ты мой. Я хочу тебя. Я помню тебя». Укусы стали их тайнописью, понятной только им двоим. В них не было жестокости — была страсть, переросшая в нежность, и нежность, закалённая страстью.       Наутро, одеваясь перед зеркалом, Марк увидел несколько особенно ярких новых отметин на своём теле. Он провёл по ним пальцами, и в груди разлилось тепло. Каждая из них ныла по-своему, каждая хранила память о моменте, когда появилась. Даниил, уже натягивающий джинсы, поймал его взгляд в отражении и подмигнул.       — Идеальный комплект, — сказал он.       Марк подошёл сзади, обнял, прижимаясь губами к свежему засосу на его плече.       — Собирайся быстрее, — прошептал он. — Я приготовлю тебе завтрак. А потом мы начнём комплектовать новый.       Даниил рассмеялся, запрокидывая голову ему на плечо.       — Ты меня до смерти закусаешь.       — Ты же этого и хочешь, — усмехнулся Марк, целуя его в висок.       За окном просыпалась Москва — холодная, стеклянная, равнодушная. А здесь, в этой квартире, было жарко. Жарко от их тел, от их дыхания, от их укусов. И это тепло стоило всех деловых встреч, всех неловких вопросов и понимающих улыбок знакомых.       Потому что теперь они были друг у друга. В прямом смысле — под кожей.