Солнце, встающее над нами

Они виделись каждый день - на тренировках, в столовой, на льду, на улице. Да, даже судьба распорядилась так, чтобы комнаты нейтрального спортсмена и спортсмена США оказались друг напротив друга. Точнее сказать, Илья видел его - звезду фигурного катания, идола, которому нужно поклоняться, которому уже поклонялись. Весь мир был уверен, что победа у него в руках. Произвольная программа Ильи прошла из рук вон плохо. Потери прыжков сыпались на парня, как из рога изобилия. Пете оставалось просто стоять и смотреть, как "идеальный" Илья ломается под натиском собственного бессилия. "Они тебя уничтожили..." — С сочувствием тихо проговорил Петр. Илья ушел со льда, прошел мимо прессы незамеченным, вернулся в свою комнату в Олимпийской деревне. Петя дал короткое интервью Российскому телевидению и тоже последовал за парнем. Официальная причина для тренера - "Устал, хочу отдохнуть.". Уже на этаже комнат Петр не стал ничего объяснять. Он просто зашел следом за Ильей в номер, прикрыл дверь и прислонился к ней спиной. Илья даже не обернулся. Он метался по комнате, как зверь в клетке, запустив пальцы в светлые волосы, тяжело дыша. — Уйди. — Выдохнул он, не глядя. — Уйди, Петя. Не смотри на меня. Не смотри на меня, как они все. — Илья… — Я сказал, уйди! — Илья резко развернулся, и Петр увидел его лицо — мокрое от слез, искаженное, чужое. Не его. Не его Ильи. — Ты что, не понял? Я всё просрал! Всё! Четыре года, понимаешь? Четыре года долбаных тренировок, никакой нормальной жизни, никаких радостных встреч, ничего — и ради чего?! Чтобы встать и обосраться на глазах у всего мира?! Смешно? Потому что это так и было!! Он схватил с тумбочки бутылку воды и швырнул ее в стену. Та грохнулась, покатилась по полу, но Петр даже не моргнул. — Илья, послушай… — Нет, это ты послушай! — Илья подскочил к нему, вцепился руками в его куртку, тряхнул. — Ты зачем пришел? Пожалеть меня? Посмотреть, как я развалился? Порадоваться, что главный конкурент вылетел? Так радуйся! Вон, иди, отмечай с Шайдоровым! А меня оставь в покое! Он попытался оттолкнуть Петра, но тот не сдвинулся с места. Стоял, глядя прямо в эти бешеные, заплаканные глаза, и чувствовал, как разрывается сердце. — Я не радуюсь. — Тихо сказал Петр. — А чему тут радоваться?! Что?— Илья отпустил его, отшатнулся, снова запустил пальцы в волосы, вопросительно глядя. — Ты видел это? Видел, как я сыпался? Дети малые прыгают чище, чем я — звезда, лидер, надежда США? Я опозорился. Я… я не знаю, как мне теперь жить, Петя. Не знаю, как в глаза тренеру смотреть, как домой ехать, как… Голос его сорвался на всхлип. Он закрыл лицо руками и сполз по стене на пол, прямо у двери, сжимаясь в комок. — Уйди. — Донеслось глухо. — Пожалуйста. Не доводи меня, пожалуйста. Не надо, чтобы ты это видел. Не надо. Петр медленно опустился рядом с ним на корточки. Протянул руку, осторожно коснулся плеча. Илья дернулся, как от удара током, распахнул глаза. — Не трогай! — Не могу. — Тихо ответил Петр. — Не могу не трогать. Не могу уйти. Не могу смотреть, как ты убиваешься, и делать вид, что мне все равно. — А какая тебе разница? — Илья поднял голову, и Петр увидел совершенно разбитое, опухшее от слез лицо. — Мы же соперники. Мы должны друг друга ненавидеть. Так было заложено спортом. — А я не ненавижу. Петр сел рядом с ним на пол, прислонившись спиной к двери. Посидел молча, собираясь с мыслями, чувствуя, как колотится сердце. — Я смотрел на тебя весь этот год, Илья. Не как на соперника. Не как на того, кого надо обойти. Я смотрел, потому что не мог отвести взгляд. Потому что когда ты выходил на лед, для меня переставало существовать всё остальное. Илья замер. Слезы все еще текли по щекам, но в глазах появилось что-то новое — растерянность, непонимание. — Что?.. — Я люблю тебя. — Выдохнул Петр. Просто, без подготовки, глядя прямо в эти красные, несчастные глаза. — Давно. Глупо. Безнадежно, наверное. И сегодня, когда ты катался, я не думал о медалях. Я думал о том, как сильно хочу, чтобы у тебя все получилось. А когда начало разваливаться… я хотел только одного — оказаться рядом и сказать, что это не конец света. Что ты — не твои прыжки. Что ты… Он осекся, потому что Илья смотрел на него так, будто Петр только что заговорил на древнегреческом. — Ты серьезно? — Хрипло спросил Илья. — Это… это не жалость? Не попытка меня утешить? — Я когда-нибудь кого-то утешал? — Горько усмехнулся Петр. — Я вообще не умею этого делать. Я просто говорю правду. Потому что если сейчас промолчу — никогда себе не прощу. Илья сидел неподвижно, только грудь вздымалась от тяжелого дыхания. А потом вдруг рассмеялся — невесело, навзрыд. — Господи.— Выдохнул он, закрывая лицо ладонями. — Господи, Петя… А я-то думал, что схожу с ума. Что это просто нервы, соревнования, стресс. Не может же сердце так колотиться, когда ты просто видишь, как человек идет по коридору в тренировочных штанах. Петр замер, боясь поверить. — Илья… — Я каждую встречу ловил себя на том, что ищу тебя глазами. — Глухо продолжал Илья, не открывая лица. — В столовой, на разминке, в автобусе. Я злился на себя. Думал — вот, идиот, нашел на кого засматриваться. Враг же. А сердцу не объяснишь. Он опустил руки и посмотрел на Петра. Глаза все еще мокрые, нос распух, губы дрожат — и при этом он был самым красивым, что Петр видел в жизни. — Ты правда это говоришь? — Тихо спросил Илья. — Не шутишь? — Какие шутки. — Петр осторожно, боясь спугнуть, взял его за руку. — Я за всю жизнь ничего серьезнее не говорил. Илья сжал его пальцы так, что кости хрустнули. Выдохнул — судорожно, неровно. — Я тоже. — Выдохнул он. — Я тебя… тоже. И это, наверное, полное безумие, потому что мы из разных команд, и завтра пресса нас сожрет, и вообще непонятно, что делать, но… — Но? — Петр подался ближе, чтобы наконец узнать причину такой реакции Ильи. — Но когда ты сейчас вошел, у меня внутри всё перевернулось. Я так испугался, что ты уйдешь. Странно, да? Сказал, чтобы ты ушел, но делал обратного. Что оставишь меня здесь одного с этой… с этой болью. А ты остался. Ты… Илья всхлипнул, но уже не от отчаяния. Петр притянул его к себе, обнимая крепко, чувствуя, как бьется его сердце — часто-часто, в унисон с собственным. — Я никуда не уйду. — Прошептал он куда-то в макушку. — Ни сегодня, ни завтра. Никогда. И мы придумаем, что делать с командами, с расстояниями, со всем. А сейчас просто дыши. Просто будь здесь. Со мной. Илья уткнулся носом ему в шею, сжимая пальцами куртку на спине, и выдохнул — впервые за вечер спокойно, ровно. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю. — Прошептал он. — И как мне страшно. — Мне тоже. — Петр поцеловал его в висок, чувствуя соленый вкус слез. — Но вместе, наверное, не так страшно. Илья кивнул, не поднимая головы. Он сидел на полу, прижимаясь к Петру, чувствуя тепло его тела сквозь ткань командной куртки. Петр был заметно выше, и сейчас это ощущалось особенно остро. Илье приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза, и в этом было что-то... правильное. В голове гудело — от слез, от признаний, от невероятности всего происходящего. Еще час назад он думал, что жизнь кончена. А теперь... — Петь. — Выдохнул Илья почти неслышно. — Поцелуй меня. Пётр замер на секунду, будто проверяя, не ослышался ли. А потом медленно, осторожно потянулся к нему. Ему пришлось немного наклониться — Илья даже не вставал с пола, и Петр словно накрыл его собой, оказавшись совсем близко. Их первый поцелуй был нежным до невозможности. Петр касался его губ так, будто Илья был сделан из хрусталя — легко, пробуя, спрашивая разрешения на продолжение. Илья выдохнул ему в рот и прикрыл глаза, позволяя этой нежности разлиться по грудной клетке вместо той боли, что сидела там весь вечер. Петр отстранился через минуту, коснулся лбом его лба. Илье пришлось снова запрокинуть голову, ибо парень даже сидя на полу был выше. — Ты как? — Я... — Илья сглотнул. В груди разгоралось что-то горячее, требующее выхода. — Петь, я не хочу нежности. Я хочу тебя. Весь. И мне нужно... чтобы грубо. Пожалуйста. Мне нужно перестать думать. Петр смотрел на него долго, очень долго. А потом кивнул — медленно, серьезно, взвесив все да и нет. — Ты уверен? — Да. — Я не хочу тебе сделать хуже. — Знаю. Я хочу этого, ты уже не сделаешь мне хуже. Петр поднялся с пола и протянул ему руку. Илья вложил свою ладонь, позволяя себя поднять. А в следующую секунду Петр резко прижал его спиной к стене, входя в личное пространство так плотно, что между ними не осталось воздуха. Илье пришлось смотреть снизу вверх — Петр нависал над ним, используя свое преимущество в росте на полную. — Так? — Спросил Петр, глядя на него сверху вниз. — Так. - Хитрый взгляд американца махнул по губам Петра. Петр усмехнулся — и впился поцелуем в его губы. Теперь это не было нежным касанием. Это было требовательно, собственнически, почти отчаянно. Илья застонал ему в рот и вцепился пальцами в куртку, притягивая ближе. Пришлось привстать на носочки, чтобы дотянуться, и Петр будто специально не наклонялся, заставляя его тянуться, получать желаемое через силу. Петр оторвался от его губ и проложил дорожку из поцелуев вниз по шее, прикусывая кожу, оставляя красные сетки на припухшей от ласк коже. Одновременно его руки стащили с Ильи куртку, потом футболку — резко, через голову, не церемонясь. — Раздевайся. — Выдохнул Петр ему в ухо, справляясь со своей одеждой. Через минуту они уже стояли друг напротив друга — нагие и телами, и душой, тяжело дышащие, и Петр снова прижал Илью к стене, теперь уже кожей к коже. Илья оказался зажат между холодной стеной и горячим телом парня, и разница в росте чувствовалась особенно остро — Петр нависал, накрывал, доминировал, как Илья и хотел. Петр целовал его грудь, живот, спускаясь ниже, и когда опустился на колени, Илья застонал, зарываясь пальцами в его волосы. Рот Петра сомкнулся вокруг его члена — резко, глубоко, без предупреждения. Илья выгнулся, ударившись затылком о стену, но не заметил боли. Только жар, только влажный рот, только язык, двигающийся по всей длине так умело, что подкашивались ноги. — Петь. — Выдохнул он, чувствуя, как приближается разрядка. — Петь, хватит, я сейчас... Петр поднял голову, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на него — снизу вверх, потому что даже стоя на коленях, он все еще был почти одного роста с Ильей. В глазах — голод и вопрос. — Не хочешь так? — Хочу. — Илья сглотнул, с трудом собирая мысли. — Хочу тебя. Но не здесь. Не у стены. На кровати. Чтобы ты накрыл меня сверху. Петр усмехнулся, поднимаясь. В два шага пересек комнату и сел на край кровати, похлопав себя по бедру. — Иди сюда. Илья шагнул к нему — и сразу оказался в плену жилистых рук. Петр притянул его, усаживая к себе на колени лицом к лицу, и Илья обхватил его ногами, чувствуя, как возбужденный член Петра упирается ему между ягодиц. — Так хорошо? — Петр провел ладонями по его спине, зарываясь пальцами в волосы на затылке, слегка оттягивая, заставляя запрокинуть голову. — Хорошо. — Хочешь сам? Илья кивнул, потом приподнялся, потянулся назад, чтобы подготовить себя — и замер, поймав взгляд Петра. Тот смотрел жадно, неотрывно, на то, как Илья сам проникает в себя пальцами, как двигает рукой, как дышит через рот. — Красиво... — Выдохнул Петр. — Господи, какой же ты красивый. Илья покраснел до корней волос, но не отвел взгляда. Через минуту он убрал руку и снова приподнялся, нависая над Петром. — Я хочу тебя. — Прошептал он, глядя сверху вниз. Редкий момент, когда он оказывался выше, и это пьянило по-своему. — Можно? Петр только кивнул, сжимая пальцами его бедра. Илья опускался медленно — чувствуя каждый миллиметр, каждое движение внутрь. Петр смотрел на него неотрывно, тяжело дыша, но не торопил, не дергался, позволяя Илье контролировать темп самостоятельно. — Боже... — Выдохнул Илья, когда оказался сидящим на нем полностью ,прижимаясь к коленям Петра. — Какой же ты... — Какой? — Петр провел ладонями по его бокам вверх, сжимая грудь, останавливаясь на плечах, сминая их и возвращаясь обратно на бока. — Красивый. Горячий. Мой. Последнее слово вырвалось само, и Илья даже смутился на секунду, но Петр вдруг резко дернул бедрами навстречу, вбиваясь глубже, и смущение утонуло в стоне. — Твой. — Подтвердил Петр, глядя ему в глаза. — Только твой. Двигайся. Илья стал двигаться — сначала медленно, пробуя, находя ритм, смешивая осторожность и желание, потом быстрее, откинув голову назад, ловя ртом воздух. Петр помогал ему, придерживая за бедра, задавая темп, и одновременно смотрел — не мог насмотреться на то, как Илья скачет на нем, как кусает губы, как по груди и виску стекает пот. — Петь. — Выдохнул Илья, чувствуя приближение разрядки. — Петь, я... — Подожди. — Петр вдруг резко перевернул их, меняясь местами, и навис сверху, накрывая Илью своим телом. Теперь снова он был выше, сильнее, и Илья выдохнул с облегчением — так было правильно. — Я хочу видеть твое лицо. Взгляни, пожалуйста. Он вошел снова — глубоко, до упора, и замер, давая привыкнуть. Илья обхватил его ногами, прижимая ближе, вцепился пальцами в плечи. — Двигайся. — Прошептал он. — Пожалуйста. Петр двинулся. Медленно, глубоко, почти нежно — не так, как просил Илья, и тот застонал почти разочарованно. — Ты просил грубо. — Выдохнул Петр ему в губы, не сбавляя темпа. — Но сначала я хочу тебя вот так. Хочу видеть, как ты таешь от касаний. Как смотришь на меня. Как мое имя слетает с твоих губ шепотом. Илья смотрел. Смотрел в эти глаза напротив, чувствуя каждый толчок внутри, каждое движение. Медленный ритм сводил с ума больше, чем резкий — это была пытка, сладкая, тягучая, от которой хотелось кричать. — Петь. — Выдохнул он. — Петь, пожалуйста, быстрее... — Попроси. — Прошу тебя. Прошу. Еще. Быстрее. Прошу. Петр ускорился. Толчки стали резче, глубже, и Илья закричал, выгибаясь, вцепляясь ногтями в спину. Петр накрыл его рот поцелуем, заглушая крики, и двигался, двигался, двигался, пока мир не сузился до одной точки — там, где их тела соединялись. Илья кончил первым — с приглушённым криком, с дрожью, выгибаясь так, что Петру пришлось прижать его к кровати весом тела. Петр догнал его через несколько толчков, выдыхая имя в ямку шеи. Несколько минут они просто лежали, пытаясь отдышаться. Петр все еще был сверху, но перенес вес на локти, чтобы не давить. Потом перекатился на бок, притягивая Илью к себе, утыкаясь носом в мокрые волосы на затылке. — Ты как? — Тихо спросил он. — Лучше всех. — Выдохнул Илья, прижимаясь спиной к его груди. — Намного лучше всех. Наверное, я даже рад теперь, что у меня не пьедестал. Петр поцеловал его в плечо, в шею, за ухом. — Для меня ты всегда будешь победителем. Отдыхай. — Не хочу отдыхать. — Илья развернулся к нему лицом, заглядывая в глаза. — Хочу еще. Но сначала... просто полежать. Вот так. Петр улыбнулся, притягивая его ближе, накрывая одеялом. — Давай полежим. Илья закрыл глаза, чувствуя, как ровно бьется сердце Петра у его щеки. Боль от провала никуда не делась — она все еще сидела где-то в груди, но теперь рядом было что-то большее. Что-то, ради чего стоило жить. — Я люблю тебя. — Прошептал он. — Я тебя, скорее всего, больше. — Поспорим? — Завтра. — Петр поцеловал его в губы нежно, с чувством. — Все споры завтра. А сегодня просто спи. Илья кивнул и прижался ближе, спасаясь от всего мира. За окнами шумел олимпийский вечер, а здесь, в маленьком номере, двое фигуристов из разных команд учились любить в одном ритме.