Не донимай алхимика

Не донимай алхимика за работой. Это золотое правило как-то по умолчанию действовало внутри их небольшой, но стремительно разросшейся компании с самого начала. Сосредоточенный алхимик – залог успеха. И гарантия того, что твое зелье восстановления здоровья, например, не будет дополнено занимательными спецэффектами. Ежу понятно: ошибись ты с дозой или добавь случайно в варево лишний компонент, мало потом не покажется никому. Поэтому алхимика за работой лучше не донимать. Даже если очень хочется. За попытки безжалостно огребали все: и Лаэзель с ее раздутой верой в собственное превосходство, и Гейл с этим обостренным чувством собственной гиперобразованности, и даже Астарион, не сомневавшийся ни на секунду в собственном обаянии. Вот он-то, Астарион, сейчас был особенно нежелателен в ее, алхимика, поле зрения (и плевать, что сам вампир об этом вряд ли догадывался). Если б на празднике в честь защиты Изумрудной рощи он не распустил язык и не начал так бессовестно легко и неискренне играться словами, которые ей больше всего хотелось услышать, то Лоралин, наш алхимик, вряд ли проводила бы ночи в компании алхимического оборудования и ящичков с аккуратно разложенными компонентами. Она прекрасно знала, что он не любит ее. Их первая близость (для нее – в принципе первая), как она думала, была для Астариона в первую очередь средством. Средством сбросить напряжение, приятно провести время (с этим не поспоришь), окончательно влюбить в себя маленькую глупую эльфийку. Вот только она не глупа: рожденная в высших кругах общества, частью древнего магического рода, фактически с серебряной ложкой во рту, она впитывала тонкости этих игр с детства. И отчаянно бежала от собственного происхождения прочь. Ее мать сочла бы его поведение прекрасным примером собственной правоты. Настоящей леди надлежит не думать о чувствах и смотреть на окружающих лишь с высоты своего, несомненно, элитного статуса. Брать все, что хочется и не отдавать ничего взамен. Простые смертные (и не очень) с их проблемами не стоят внимания, вот только… Лора прикрыла глаза, вдыхая пряный запах сушеной травы. Она и не чувствовала. Ничего подобного, до тех пор, пока не попала на чертов наутилоид, пока ее не затянуло в карусель этих странных событий, будучи не в силах просто развернуться и уйти (нет никакого резона задирать нос, если впоследствии личинка в мозгу убьет тебя), пока не встретила Астариона. Поначалу он не казался ей каким-то особенным: плут, эгоист, позер – таких бесчисленное множество. В плюс, конечно, навыки взлома, мастерская стрельба из лука и умение незаметно подкрадываться к жертве. Это выдавало в нем отнюдь не аристократа из высших кругов, каким он хотел казаться. Боги, она даже не могла бы назвать его внешние данные выдающимися: дома, при дворе матери, среди ее высокопоставленных гостей и их отпрысков, она видела значительно красивее… но было в нем что-то, некая нематериальная метка, которую она чуяла безошибочно. Один побитый зверь, говорят, всегда почует другого. У нее не было никакого разумного объяснения, никаких доказательств (спрашивать в лоб она, конечно, стеснялась), пока однажды ночью не проснулась от ощущения его клыков на собственной шее. Вампир или вампирское отродье – разница ощутима, но не велика, если рассматривать под углом общепринятого отношения к подобным тварям. Разумно было бы закричать и поднять криком товарищей, напасть или прогнать, вот только затравленность и страх в его взгляде были не поддельными. Она не думала, когда соглашалась на первый укус, не думала предложить вместо шеи запястье, и уж точно не думала, что в ту ночь он окажется непривычно сверху и чуть не выпьет ее до дна. Смешно. Она действительно влюбилась подобно глупой девчонке из книг для кисейных барышень. Краснела, как дурочка, губы кусала, прикрывала глаза, пытаясь собраться с мыслями и сделать вид, что все это ничуть не смущает ее. Приятное развлечение, не больше. Между ними – двести лет разницы, как минимум, которые вмещают в себя слишком много, чтобы у нее было перед Астарионом хоть какое-то преимущество, в моральном смысле. Он прекрасно играет свою роль (мама бы выразилась: "идеальная шлюха"), а Лора ежечасно обращает его сладкие речи в безобидную шутку, поддерживая эту игру в лучших традициях высшего света, обливаясь кровью внутри всякий раз, когда он говорит что-то приятное, не потому что она ведется (для этого ее пришлось бы хорошенько напоить или заколдовать), а потому что понимает всю фальш. Это как нож в сердце (которое, как она думала, вообще не способно отзываться).  И паника, потому что она и сама совершенно не умеет нормально общаться. Зелье готово давно. Она даже чуть передержала нагрев, но точно знает, что не критично. Снимает емкость с огня, и, не тратя время попусту, пока оно остывает, берет в руки ступку и пестик, чтобы измельчить компоненты для следующего. Ей, в сущности, даже не важно, что именно приготовить: лишь бы занять мысли и руки. И создать видимость кропотливой работы, если кому-то приспичит проснуться и пройти мимо, чтобы в мозгу сразу щелкнуло и сработало то самое золотое правило. Не донимай алхимика. Правило работает как тонко настроенный механизм, поэтому она может позволить себе вытереть со лба пот, смахнуть непослушную прядь и продолжить работать, слизывая с уголков губ солоноватые слезы. Она пыталась – как могла! – вообразить все дурном свете, чтобы унять боль. И первый раз у них был совершенно сумбурный. По пьяни, потому что в ту ночь она застала Астариона в лагере совершенно неадекватным. Он уверял, что выпил только медведя, а вот Лоралин готова была руку на отсечение дать, что из общих припасов пропало бутылки две, а то и три вина. Она могла бы отнестись к его поведению брезгливо, но именно тогда под действием алкоголя, он, видимо, потерял над собой контроль и впервые не вскользь заговорил про своего хозяина, Касадора. Подробности ее покоробили (впоследствии все больше и больше), но не шокировали: что Касадор, что ее мать друг друга, пожалуй, стоили. Вот только Астариону, как ей казалось, было несравнимо хуже. Потом эти его шрамы, которые были вовсе не стихотворением, а частью какого-то текста на дьявольском языке: она предложила свою помощь без задней мысли, и даже не ожидала тогда, что это едва ли заставит Астариона испугаться. Не ее дело, конечно. Он кусался как загнанный в ловушку зверь, но она все равно помогла. По горькой иронии (для нее) – он был первым, к кому она испытала искреннее, болезненное за отсутствием привычки сочувствие. И злость, что она на самом деле не может сделать для него ничего. Лоралин хорошо помнила, как перепугалась, когда в напавшие на них в руинах крепости гоблины столкнули его в яму с пауками. Она готова была броситься туда за ним, чтобы помочь, но во время остановилась, заставив мозг включиться обратно, и отдала предпочтение дальнобойной магии. Тогда она и думать не хотела, что с ним могло что-то случиться. Еще этот охотник на монстров, которому заплатили не за убийство отродья, а за труд вернуть его. Известно кому, конечно. В душе Лоралин даже понимала, почему Астарион ведет себя так, как ведет, вот только легче от этого ей самой не становилось. Из-за него и в первую очередь с ним, ей захотелось стать лучше, чем она была. Попробовать отогреть себя и познакомиться с той стороной эмоций, которую в ней годами, старательно и кропотливо убивала родная мать. Из-за него – из-за сочувствия, которое она испытала к нему, она даже постаралась перестать постоянно цапаться с Гейлом. Тому ведь тоже было не сладко. Из-за него она пыталась донести до него же нормальными те ценности, в которые едва ли верила сама: доброту, попытку бескорыстно помогать кому-то, кто тебе небезразличен. Конечно, она не стала в одночасье святой, да и не хотела… вот только даже эти попытки вряд ли впечатляли Астариона. Она проклинала себя за то, что с ее языка сорвались те простые милые вещи, о том, как ей нравится его искренняя улыбка и вот это все, когда он смотрелся в пустое зеркало. Он выглядел раздраженно, втолковывая ей, что хочет лести, а она в тот момент только благодаря своему строгому аристократичному воспитанию не показала, что все внутри нее сжалось в комок, как от удара. Ей хотелось развернуться и убежать прочь, роняя слезы, но она нашла в себе силы закончить тот разговор, пусть и на довольно негативной ноте: подобного подхода к жизни она не оценила. Лоралин отложила ступку, и позволила себе минуту отдыха, пряча лицо в ладонях и кусая губы. Беззвучно содрогаясь в истерике. Когда-нибудь, если они все это переживут, она, наверное, забудет эту влюбленность. Перерастет или просто запрет на замок. Если выживет и если мать не найдет ее, уедет за тридевять земель, откроет чертову алхимическую лавку, как и мечтала. Может быть, будет даже оказывать пару-тройку не совсем легальных услуг. Она ведь любит жить красиво. Никто не узнает, главное прихватить это правило в свою дальнейшую жизнь: не донимай алхимика. А уж работа всегда найдется.