Sacrum Calix: Quaerens Magicae

Сознание выключилось мгновенно, как лампа под заклинанием Нокс. Последнее, что она уловила сквозь нарастающий гул в ушах и звон в голове, — голос Кингсли, низкий, надломленный: — Гермиона… нет, держись, девочка, держись! Блейз! Блейз, чёрт возьми, не дёргай её, вдруг переломы! Она ранена! Парвати, зелья, быстро! Лаванда — полотенца, чистые! Невилл — периметр, вдруг за ней хвост! Невилл Лонгботтом, стоявший в тот момент в гостиной с палочкой в руке, услышал крик Кингсли и почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Он бросил чистку палочки, которую делал у камина, и рванул в прихожую, перепрыгивая через ступеньки. Его щека — та, что была рассечена от уха до подбородка после пыток в Малфой-мэноре — дёрнулась от нервного тика. Он увидел её: Гермиона лежала на полу, мантия в грязи и крови, лицо бледное, как мел, в плече глубокая рана, дыхание хриплое. Невилл замер на секунду — в голове вспыхнул образ той ночи в Хогвартсе, когда она вытаскивала его из-под обвала, кричала «Невилл, держись!». А теперь она сама лежала, как сломанная кукла. — Чёрт… — прошептал он, падая на колени рядом с ней. Голос сорвался, стал хриплым. — Гермиона… Он схватил её руку — холодную, дрожащую. Пальцы были ледяными, как будто жизнь уже уходила. Блейз взял её аккуратно на руки. Невилл почувствовал, как в груди разливается знакомая ярость — та самая, что помогла ему отрезать голову Нагайне. Но сейчас ярость была смешана с ужасом. Гермиона — мозг Ордена, его сестра по духу, та, кто всегда знала, что делать, — без сознания. Он не мог потерять ещё одного человека. Не её. Не ту, кто верила в него, когда никто не верил. — Я проверю периметр, — хрипло сказал он Кингсли, поднимаясь. Голос дрожал от слёз. — Если за ней хвост — я их задержу. Я не дам им уйти Кингсли кивнул. — Иди. Будь осторожен, Невилл. Невилл вышел на улицу — дождь хлестал по лицу, но он не замечал. Палочка в руке, глаза обшаривают тени. Он прошёл круг вокруг дома, проверяя сигнальные чары, которые сам ставил неделю назад. Всё чисто. Но внутри всё равно трясло. Он вернулся в прихожую — Гермиону уже уносили наверх. Блейз нёс её на руках, лицо напряжённое, губы сжаты в линию. Невилл поднялся следом. В спальне — хаос: Парвати варила зелье в портативном котле, Лаванда рвала чистые простыни на бинты, Кингсли стоял у окна, сжимая кулаки. Блейз укладывал Гермиону на кровать — осторожно, как ребёнка. Невилл подошёл ближе. — Она… выкарабкается? Ранение серьёзное, но вроде бы не смертельное. Блейз поднял голову — глаза красные, голос хриплый. — Должна. Должна, Невилл. Она сильная. Она всегда была сильной. Невилл сглотнул ком в горле. — Она всегда вытаскивала нас. В Хогвартсе, например. Она вытащила меня из-под обвала. Не бросила. Рыскала там, пока не нашла. Он сел на стул у кровати, взял её здоровую руку. Пальцы холодные. Он сжал их, прижался лбом к её ладони. — Держись, Гермиона. Мы все здесь. Мы тебя не бросим. Ты нужна нам. Всю ночь у неё был жар. Лоб пылал, испарина и озноб покрывали всё тело. Во сне Гермиона бредила — ей снился Рон на васильковом поле, с разорванной грудной клеткой. Его сердце выпало, и он держал его в ладонях. Сердце пульсировало и кровило. Утром, когда Гермиона открыла глаза, Невилл был первым, кого она увидела. Он улыбнулся — криво, шрам дёрнулся, глаза красные от бессонницы. — Привет, — сказал он тихо, голос дрожал от облегчения. — Ты нас всех перепугала до смерти. Я думал… думал, мы потеряем тебя. Она слабо улыбнулась, губы потрескались. — Ерунда, Невилл. Всего лишь рана. Прости, что заставила вас переживать. Он сжал её руку сильнее. — Не извиняйся. Просто… не делай так больше. Ладно? Мы не выдержим, если потеряем тебя. Ты… ты как сестра мне. Как семья. Она кивнула, криво улыбнулась. — Ладно. Обещаю. Невилл встал, потёр воспалённые бессонницей глаза. — Я пойду… скажу остальным, что ты очнулась. Они все ждут. Лаванда всю ночь плакала, Парвати не спала, варила зелья. Он вышел. В коридоре встретил Блейза — тот стоял, прислонившись к стене, лицо осунувшееся. — Она пришла в себя, — сказал Невилл. Блейз выдохнул, как будто держал дыхание сутки. — Спасибо, Невилл. Спасибо, что был с ней. Невилл кивнул, шрам дёрнулся. — А как иначе? Блейз посмотрел на него — впервые без сарказма, с благодарностью. Они разошлись. Невилл спустился вниз. В гостиной ждали все — Лаванда с Артуром на руках, Парвати с Падмой, Дин. Невилл улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему. — Она очнулась. Она с нами. Комната взорвалась облегчёнными вздохами. Лаванда прижала Артура к себе, слёзы текли по её лицу. — Слава Мерлину. — Она шмыгнула носом, и торопливо зашагала в кухню. — Так, кто хочет есть? Помогите начистить картошку! Невилл почувствовал, как внутри что-то отпускает. Гермиона жива. И пока она жива — есть надежда. В это время Блейз поил Гермиону из кружки, потрёпанной, с трещиной по краю. Типичная утварь на Гриммо. Отвар обжёг язык, но она заставила себя проглотить всё, чувствуя, как жидкость растекается по горлу, смягчая боль и возвращая немного ясности. Когда кружка опустела, Блейз осторожно опустил её голову обратно на подушку — жёсткую, набитую старыми перьями, которые кололись сквозь тонкую, застиранную наволочку. — Сколько… я была без сознания? — прохрипела она, голос был чужим, надтреснутым, как старая бумага. — Почти сутки… — его голос сорвался, он сглотнул. — Ты бредила всю ночь. Кашляла кровью. В какой-то момент я подумал что ты не выкарабкаешься. Кингсли чуть не взорвался — кричал, что ты идиотка, пошла одна. А я… — он замолчал, сжал её руку так сильно, что стало больно. — Я сидел под дверьми всю ночь, даже боялся зайти. Ты не имеешь права так пугать меня, Гермиона. Не имеешь права. Голос сломался на последнем слове, и Гермиона почувствовала, как в груди что-то рвётся — не от раны, от чего-то другого, давно похороненного. Забота. Страх в его глазах. Она не привыкла к этому после Рона. После той ночи, когда его разорвало на куски, она закрылась наглухо, боясь любого тепла, которое могло быть отнято. Но Блейз был здесь — ухаживал, не требуя ничего взамен, не давил, не требовал ответных чувств. Его присутствие было тихим, но постоянным, как дыхание. И это пугало её больше, чем рана. — Прости… — прошептала она, слёзы выступили на глазах. — Я не хотела… я просто… не могла иначе. Ты же знаешь. Ты сам смирился и отпустил меня туда. Он сжал её руку сильнее. — Я знаю. Но не делай так больше. Пожалуйста. Если Кингсли узнает что я помог тебе всё это спланировать, он выкинет меня на улицу. — Координаты? — спросила она, чтобы сменить тему и не дать эмоциям вырваться наружу. — У Кингсли. Он уже посмотрел. Говорит — золото. Лагерь — три километра от точки, где ты была. Двадцать пленных, минимум. Смены каждые шесть часов. Но он зол… и напуган. Хочет разбор полётов. Гермиона вздохнула, чувствуя, как лихорадка отступает, но слабость остаётся тяжёлым грузом на груди. — Пусть приходит. Я готова. Через полчаса дверь открылась с тихим скрипом. Кингсли вошёл один. Шаги тяжёлые, как будто он нёс на плечах весь Орден. Остановился у кровати, скрестил руки на груди. Лицо строгое, седые виски блестели в свете свечи, шрам на лбу покраснел от гнева и усталости. — Ты очнулась… — его голос дрогнул, он сглотнул. — Слава Мерлину. Теперь поговорим. Блейз встал с края кровати. — Я останусь? — Нет, Забини. Это между нами. Блейз посмотрел на Гермиону. Она слабо кивнула. Он вышел, но остался за дверью — она слышала его дыхание, лёгкий шорох мантии, когда он прислонился к стене. Кингсли сел на стул у кровати — старый, деревянный, который скрипнул под его весом, как будто готов развалиться в любую минуту. Он наклонился вперёд, уперев локти в колени. Голос был тихим, и от этого ощущался ещё тяжелее. — Два дня, Гермиона. Два чёртовых дня без сигнала. Мы ждали сигнала от тебя, патрулировали точки. Я думал, тебя взяли. Или убили. Я… я не спал. Думал — если потеряем тебя, всё кончено. Ты хоть понимаешь, что ты для нас значишь? Голос сломался, он отвернулся, сжал кулаки. — Понимаю, Кингсли… — прошептала она, слёзы снова навернулись. — Но я не могла взять никого. Двадцать боеспособных — это всё, что осталось от нашего штаба. Если бы схватили хотя бы двоих — катастрофа. Я… я не хотела, чтобы кто-то ещё умер из-за меня. Кингсли посмотрел на неё — глаза красные, усталые. — Ты — не просто один человек. Ты мозг Ордена. Без тебя мы слепые. Ты не имеешь права рисковать собой, как пушечное мясо. Чёрт возьми, ты ранена, простыла — могла умереть от сепсиса в том лесу, и что тогда? Кто будет думать за нас? Ты лучший стратег и тактик в Ордене! Злость вспыхнула в ней, горячая и знакомая. — А кто тогда имеет право?! Ты? Гарри? Невилл? Мы все — пушечное мясо! Я видела клетки. Слышала крики. Я не могу сидеть здесь и ждать, пока они казнят всех! Или — что ещё хуже — отправят к Долохову! Я не могу, Кингсли! Не могу! Она кричала, кашляла, слёзы текли ручьём. Кингсли встал, шагнул к ней, взял её за здоровую руку — сильно, но осторожно. — Чёрт тебя возьми, Грейнджер… — голос сорвался на хрип. — Твоё упрямство меня доконает. Ты как Дамблдор — всегда жертвуешь собой. Но мы команда. Мы не можем потерять тебя. Я не могу потерять тебя. Ты… ты практически как дочь мне. Она замерла. Слёзы текли не останавливаясь. — Прости… — прошептала она. Дочь Кингсли погибла год назад. Ей было пятнадцать. Пожиратели выкинули её поломанное заклинаниями тело прямо перед штабом Правления в Хэмпшире. Он вздохнул, сел обратно, голос смягчился. — Хорошо. Ты права в одном — координаты были нужны. Лагерь — три километра от точки где ты засела изначально. Болото. Мы используем это. Но в следующий раз — ты не идёшь одна. Никогда. Это приказ. Она посмотрела ему в глаза. — Попробуй меня остановить. Он слабо улыбнулся сквозь усталость. — Попробую. А теперь отдыхай. Он встал, потрепал её по волосам — как ребёнка. На следующий день Гермиона уже сидела в постели, опираясь на подушки. Плечо всё ещё болело — острая, тянущая боль при каждом движении, — но лихорадка спала, кашель стал реже. Блейз принёс карту — потрёпанную, с пометками от предыдущих операций, — и её пергамент с координатами и заметками. Они устроились за маленьким столиком у окна — штора задернута, свет от свечи дрожал на бумаге. — Вход с севера. Патрули — каждые двадцать минут. Юго-восток — болото. Слабое место. Мы можем пройти. Блейз кивнул, пальцы скользнули по карте. — Десять человек. Невилл на фланге. Дин на прикрытии. Я веду. Ты… — Я иду, — отрезала она. Он посмотрел тяжело, его глаза потемнели от злости. — Ты едва стоишь. Плечо… ты же видела, как я менял повязки ночью. Кровь. Жар. Ты больна, Грейнджер. Ты подхватила инфекцию, пока лазила по болотам. Она сжала его руку. — Я должна. Это мой план. Если что-то пойдёт не так — я не прощу себе, если останусь здесь. Он поднёс её руку к губам. Легонько подул. Когда он заговорил, его голос был твёрд. — Тогда я буду рядом. Каждую секунду. Я не отойду от тебя. Невилл вошёл в комнату — услышал разговор. — И я с тобой, Гермиона. Зайду с фланга. Как всегда. Она улыбнулась ему — тепло, благодарно. — Спасибо, Невилл. Он кивнул, шрам дёрнулся, глаза блестели. — Мы вытащим их. Всех. Ради тех, кто в клетках. Ради всех, кого мы потеряли. Она кивнула, на глаза навернулись слёзы. Они работали два часа. Невилл сидел рядом, добавлял: — Я могу взять на себя вышку. Сниму часового. У меня получится. Я не подведу. Гермиона кивнула. — Хорошо. Внизу пахло супом. Лаванда варила его на кухне — картошка, сушёное мясо, корнеплоды. Артур играл на полу деревянной лошадкой. У него были глаза Рона, но большие и постоянно испуганные — как у Лаванды. Лаванда посмотрела на Невилла, когда он спустился за водой. — Она… правда в порядке? Невилл кивнул. — Да. Как всегда. Лаванда обняла его — коротко, крепко. — Ты молодец, что позаботился о ней. Он криво улыбнулся. — Она бы сделала то же самое для любого из нас. Гермиона спустилась позже — медленно, держась за перила. В гостиной было полно народу, большую часть она знала только по прозвищам. Невилл чистил палочку, Дин точил нож. Парвати и Падма принесли коробку с флаконами, внутри — чёрное зелье, пахнущее серой. — Напалм, — сказала Парвати, голос дрожал. — Сбросим с фестралов. Лагерь сгорит. Но… Гермиона, ты уверена? Ты же… Гермиона обняла её. — Уверена. Спасибо. Падма добавила: — Десять флаконов. Осторожно с ветром. Гермиона взяла один флакон — холодный, тяжёлый. — Спасибо. Вечером один из солдат, Бран, передал ей письмо. «Слышал, тебя подстрелили? Скоро будем. Не влезай без нас ни во что. Мы тебя любим. Г. и Д.». Гермиона улыбнулась. Гарри. Новости разлетались быстро. Гарри и Джинни уже несколько месяцев жили в Йоркшире, на старой ферме рода Уизли. Там было убежище, куда они свозили освобождённых пленников, а уже оттуда перебрасывали желающих за границу Англии. Ночью Блейз пришёл с вином — старинная бутылка Огденского из запасов Сириуса. 1856 год. — Один глоток. Для храбрости. — Глаза Блейза сверкали хитринкой. — Да ты дьявол, Забини. От такого не отказываются. Они выпили. Он смотрел на неё внимательно, а в глазах расцветала тьма, густая и жаркая. Она не выдержала. Наклонилась и поцеловала его — жёстко, отчаянно, со вкусом виски. Он ответил — прижал к себе, как будто боялся, что она исчезнет. Она отстранилась, задыхаясь. — Не сейчас. После. Если вернёмся. Блейз аккуратно огладил кончиками пальцев её щеку. — Я подожду. Сколько нужно. Она легла. Думала о нём. О Роне. О том, что война заставляет смотреть на вещи проще. На третий день она вышла в сад. Отряд тренировался. Невилл стрелял Ступефаем, Дин ставил Протего. Блейз наблюдал. Она подошла. — Ну как? Сработались? Невилл повернулся. — Думаю что да. Нужно отработать пару щитов, и всё. Она улыбнулась ему. — Супер. Вечером они все вместе собрались для обсуждениях. Кингсли давал чёткие инструкции: — Входим, выводим, напалм — и уходим. Никого не оставляем в живых. Пленников на фестралах перебрасываем до точки аппарацци, там ребята из Хамбера их заберут. Помните о зачарованных монетах. Ночью Блейз лёг рядом — поверх одеяла. — Я к тебе. Она взяла его руку. — Спасибо. Лежали молча. Она думала: «Если выживу — может, попробую. Пусть без любви. Просто жить. Просто чувствовать». Страх душил, но рядом с ним ей было чуть легче дышать. На четвёртый день — репетиция. Отряд бегал по саду, отрабатывая вход. Гермиона следила — сердце стучало. Эти несколько дней тянулись словно вечность. Внутри неё всё зудело от необходимости действовать. И вот, наконец-то, наступил вечер перед рейдом. Гермиона стоит перед окном, и смотрит в серое небо сквозь стекло. Дождь стучит по раме. Грязные капли стекают по стеклу и формируют лужицу на подоконнике снаружи. Блейз подошёл тихо. — Готова? — Да. А ты? — Я никогда не буду готов. Кингсли ходил внизу словно лев, запертый в клетке. Полы его мантии развевались на ветру. — Удачи. Вы — семья. Идите и вернитесь. Все. Они аппарировали — хлопки, как выстрелы, разнеслись в ночи. Отряд материализовался в лесу — тёмном, сыром, в трёх километрах от лагеря. Дождь лил, как из ведра, земля чавкала под ногами. Гермиона дрожала — не от холода, от адреналина. Блейз схватил её за руку — пальцы впились в кожу. — Ты в порядке? — шепнул он, его голос был мягким и успокаивающим. — В порядке. Невилл оглянулся — палочка в руке, глаза блестели от дождя и решимости. — Вперёд. Двигаемся тише мышей. Наложите на стопы заклятие тишины. Я в лес. Они двинулись — тихо, словно тени. Подход к лагерю был мучительным: пришлось ползти по болоту, где вода доходила до пояса, грязь засасывала ботинки, дождь слепил глаза. Гермиона чувствовала, как плечо болит, рана открывается, кровь смешивается с водой. Блейз рядом — его рука на её спине, пальцы впиваются, как будто он боится отпустить. — Держись за меня, — шепнул он, дыхание горячее на её шее, полное отчаяния. — Не отпускай. Невилл вышел с краю, из леса — его шрам сверкал в свете луны. — Вышка. Часовой. — Гермиона прочитала по губам. Невилл указывал на сосну поблизости от них — в кроне угадывалась часовая площадка. Он поднял палочку — тихое, быстрое заклинание. Часовой упал. Они ворвались в лагерь — вспышки заклинаний осветили ночь. Пожиратели кричали, палочки вспыхивали. Гермиона ударила — Ступефай в первого, Протего от второго. Боль в плече вспыхнула, как огонь, кровь потекла по руке. Один из егерей накинул магическое лассо ей на ноги и дёрнул. Гермиона шлёпнулась — тяжело, громко. В глазах вспыхнуло от боли. — Гермиона! — крикнул Блейз отчаянно, кидаясь к ней. Палочка в его руке ожила. —Протего! Круцио! Егерь заорал от боли. — Вставай! Встань, Грейнджер, пока я не задушил тебя собственными руками! Она встала, зубы сжаты, слёзы от боли смешивались с дождём. — Всё в порядке, — она встала в боевую стойку и подняла палочку. — Надерём им задницы, а? Парвати, услышав её, показала большой палец вверх и улыбнулась. Невилл дрался, как лев — его палочка вспыхивала, противники падали один за другим. Беспощадный, хладнокровный Невилл. Пять лет назад он не обидел бы даже мошку. — Получите, суки! — орал он, голос дрожал от ярости и слёз. — За моих родителей! За всё! — Пленные! — крикнула Гермиона, указывая пальцем на клетки. Голос сорвался. Невилл рванул туда, на ходу взрывая замки. — Выходите! Быстрее! Пленные — истощённые, в рваной одежде, глаза полные ужаса и надежды — хлынули наружу. Девятнадцать человек — женщины, дети, мужчины, полукровки, грязнокровки. Одна женщина — с седыми волосами, глаза пустые — упала на колени, заплакала. — Вы… вы пришли…Пришли за нами..Б-благослови вас Мерлин… Мальчик — рыжий, глазастый — заплакал, цепляясь за Невилла. У Гермионы защемило сердце. Мальчик был очень похож на Артура. — Дядя… спасибо… мама там, в клетке… Гермиона заглянула внутрь. Женщина с рыжими волосами лежала лицом вниз. Она не дышала. — Уведи ребёнка, Невилл! — прошипела Гермиона сквозь зубы. Невилл поднял его на руки, лицо скривилось от жалости. — Бежим. Все бежим! Фестралы ждут! Их снова атаковали — красные лучи летели, один задел Гермиону по ноге, она упала в грязь на одно колено, боль пронзила её до самой макушки. Дин Томас кинулся ей на помощь, но она остановилась его жестом ладони. — Пленные… сначала пленные… Фестралы ждали, десять костлявых фигур были практически невидимы в темноте. «Отличная идея, Патил», подумалось Гермионе. В груди расцвёл цветок гордости за ум подруги. Дыхание фестрала холодное, как смерть. Гермиона кое-как взобралась на одного, постанывая от боли — он был сильным, быстрым, но от его присутствия мурашки по коже, как будто призрак взмахнул рукой перед лицом. — По фестралам! — крикнула Гермиона. Когда они поднялись в небо, Парвати первая сбросила напалм на поляну — огонь взревел, лагерь загорелся, крики егерей тонули в пламени, запах горелой плоти смешался с дождём. Следом полетели ещё три флакона. — Хватит! — крикнул Блейз. — Им уже не уйти! И они полетели. Дождь нещадно лупил в лицо, но это уже казалось мелочью. Они вывели всех — двадцать человек, все живы, хоть и ранены. На точке аппарции их уже ждали — пятеро широкоплечих молодцов в балаклавах помогали слезть пленным с фестралов, и аппарировали с ними по очереди. Когда они всем отрядом вернулись на площадь Гриммо — уставшие, замёрзшие, в крови — Гермиона упала в объятия Блейза. — Мы сделали это… Мы провели успешную операцию и никого не потеряли из наших! Блейз прижал её к себе в крепком объятии и громко рассмеялся. Там, далеко, догорал лес вместе с телами егерей. А где-то наверняка погибали их сторонники и товарищи. Но всё же сейчас — их победа. И их жизнь. Это закон войны.