Хрустальная память

      Я смотрел Букле вслед, пока она не растворилась в тягучей темноте ночи. Оставив окно открытым я вернулся к столу. С трудом, но я отыскал старый блокнот. Один из тех, что был у меня до Хогвартса. Корешок еле держался, страницы уже пожухли, но ещё сгодиться.       Нужно было разобраться в хаосе, что теперь творился в моей голове. Это не были чужие мысли. Это были мои собственные воспоминания, но проявленные с такой кристальной четкостью, как если бы, я смотрел фильм о своей жизни. И фильм этот мне совсем не нравился. Грифель заскрипел по бумаге, выводя первый, самый главный вопрос. Что со мной случилось? Я не мог дать точный ответ. Магический выброс? Реакция на стресс после возвращения Волан-де-Морта и смерти Седрика? Не знаю. Но факт оставался фактом: я помню всё. Не как туманные образы, а как четкую последовательность событий. Я помню тепло материнских рук и холод зеленой вспышки. Помню каждый удар Дадли и каждую несправедливость. И теперь, видя всю картину целиком, я начал замечать закономерности. Закономерности. Школа. Я начал быстро записывать, пока мысль не ушла. 1 курс.       — Философский камень.Хранилище 713. Хагрид нарочно всё мне тогда показал.       — Газета что внезапно появилась в хижине у Хагрида.       — Защита, которую смогли пройти трое первокурсников.       — Зачем Дамблдор принес камень в школу, полную детей?       — Это была не защита. Это была полоса препятствий.Будто бы специально для меня с Роном и Гермионой. 2 курс.       — Тайная комната.       — Василиск. Дамблдор наверняка догадывался, что за монстр в Комнате.       — Он ждал… Ждал до последнего, пока не появилась реальная угроза для жизни ученицы.       — А если бы я не справился?.. Что тогда? 3 курс.       — Сириус.       — Дамблдор верил ему? Так ведь?       — Или он знал что тот не виновен? Я это видел.       — Но он не вмешался напрямую. Он подтолкнул меня и Гермиону к использованию Маховика времени, рискуя всем. Маховика времени! Карл!       — Опять проверка? На что? На смелость? На верность? 4-й курс.       — Турнир Трех Волшебников. Курс на котором все полетело в тартарары.       — Кубок огня, древний артефакт, обманут. И величайший волшебник современности ничего не смог сделать? Он позволил мне участвовать в смертельном турнире.       — Он знал, что это ловушка.       Отложив карандаш, я посмотрел список. Каждый пункт кричал об одном и том же. Дамблдор. Что же ты планировал для меня, старик?       Я потер виски, пытаясь сосредоточиться, и память услужливо подбросила ответ. Четкий. Ясный. И омерзительный. Воспоминание первое. Белый потолок больничного крыла. Надо мной склонилось женское лицо. Её голос, приглушенный младенческим восприятием, был настойчив: — Он практически в порядке, Альбус, но этот шрам… от него веет темнейшей магией. Его нужно немедленно отправить в Мунго на обследование. У меня нет достаточной квалификации в таких проклятиях. А потом раздался другой голос. Спокойный, бархатный, тот самый, что годами убеждал меня в своей доброте. Голос Дамблдора. — Спасибо, Поппи, ты сделала всё, что могла. Дальше я сам. Я почувствовал легкое движение воздуха, и он тихо произнес одно слово, которого я тогда не понял, но которое сейчас прозвучало как приговор. — Обливиэйт. Карандаш в моих пальцах треснул. Он стер у неё из памяти мой осмотр. Он не дал ей отправить меня к целителям. Он с самого начала знал, что со шрамом что-то не так, и сознательно скрыл это. Зачем? Ответ не заставил себя ждать. Память — или то, чем она стала — выплеснула следующий фрагмент, еще более чудовищный. Воспоминание второе. Кабинет директора. Вокруг диковинные серебряные приборы жужжат и выпускают струйки дыма. — Ребенок из пророчества… «и Темный Лорд отметит его как равного себе»… Конечно же… — бормотал он себе под нос, задумчиво разглядывая мой лоб. Его длинная седая борода оказалась в пределах досягаемости моих крошечных рук, и я инстинктивно ухватился за нее. Это было забавное ощущение — тянуть за мягкие, пахнущие лимонными дольками волосы. Дамблдор не обратил внимания. Он достал палочку и сделал несколько сложных пассов прямо перед моим лицом. Меня окутало слабое, тошнотворно-зеленое сияние — того же цвета, что и вспышка, убившая мою маму. Директор крякнул, и я услышал тихий, потрясенный шепот, не предназначенный ни для чьих ушей: — Крестраж… Вот оно что. Тогда все имеет смысл. Само пророчество будет оберегать их обоих до самого конца. Нужно все тщательно обдумать… Блокнот выпал из моих ослабевших рук и с глухим стуком упал на пол. В ушах звенело. Крестраж. Я не знал, что это такое, но само слово отдавало гнилью. «Пророчество будет оберегать их обоих». Не меня. А меня и его. Две стороны одной медали, связанные проклятым шрамом. Я наклонился и поднял блокнот. На чистой странице я вывел всего одно слово. Информация. Это было всё, что имело значение. Мне нужно было знать всё. О крестражах. О пророчествах. Обо всём. Гермиона. Мой намек в письме был тонким, почти незаметным. Но если кто и мог его понять, прочесть между строк мою отчаянную жажду знаний, то только она. Надеюсь, она поняла. Ответ должен прийти завтра. А пока… пока нужно работать с тем, что есть. Я подошел к сундуку, на котором стопкой лежали старые выпуски «Ежедневного пророка», присланные мне за лето. До этого момента я лишь мельком проглядывал первую полосу, морщась от очередного заголовка, и отбрасывал газету в сторону. Какая же ошибка. На улице прозвучал гудок, но проигнорировав его, я взял верхний номер. Кричащий заголовок на второй странице гласил: «МАЛЬЧИК-КОТОРЫЙ-ВРЁТ? Министерство ставит под сомнение слова Поттера». Хмыкнув, я отметил про себя иронию. А ведь аббревиатура ни капли не поменялась. М-К-В. Как был, так и остался. В блокнот отправилось еще одно слово. Имидж. Кто создал этот образ? Кто первым назвал меня «Мальчиком-Который-Выжил»?. Кто распространил информацию обо мне? Детали, которые знал только узкий круг лиц: шрам в виде молнии, очки… Стоп. Очки. Воспоминания о младенчестве были предельно четкими. Я стал носить очки гораздо позже, уже живя у Дурслей. Шрам… да, шрам был с той самой ночи. Но если бы меня, как настаивала мадам Помфри, отправили в Мунго, его бы наверняка попытались вылечить. Может, даже убрали бы. Тогда… откуда весь мир знает эти две мои главные приметы? Шрам и очки. Это ведь идеальный, легко узнаваемый бренд. Кто-то очень умный и дальновидный позаботился о том, чтобы меня узнавали все. Чтобы я не мог спрятаться. Чтобы я всегда был на виду. Это имело смысл, но какой? Почему бы вообще не скрыть меня? Например, сказать, что Волан-де-Морт споткнулся о порог и помер. Вот бы смеху-то было. От этой мысли из меня вырвался нервный, сухой смешок. И его тут же услышали. — Чего ржешь? — раздался за дверью голос Дадли, проходившего мимо. — Анекдоты про себя читаю, — бросил я, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы его видеть. Дадли на мгновение стушевался, потом недовольно хрюкнул и скрылся в своей комнате. Я снова запер дверь и вернулся к разложенным на полу газетам. Везде было одно и то же: меня периодически поливали грязью, Дамблдора — в меньшей степени. На странице блокнота появилась новая запись. Сначала я вывел: «Министр Фадж», но я тут же зачеркнул и рядом приписал: «Долбодятел». Под ложечкой неприятно засосало. Я слишком хорошо помнил, как они обошлись с Сириусом. И как теперь обходятся со мной.Нет, Корнелиус Фадж мне точно не друг. Скорее уж враг, напуганный и глупый, а потому — вдвойне опасный. Итак, врагов у меня трое. Один хочет меня убить. Другой — использовать. Третий — дискредитировать и сломать. Прекрасный расклад. А союзники? Сириус. Вот кто уж точно на моей стороне. Мой крестный, сбежавший из Азкабана, чтобы защитить меня. Он поможет. Он должен. Но как с ним связаться? Эта мысль принесла с собой горечь. На все мои письма он отвечает короткими: «Держись, Гарри. Сиди тихо и не высовывайся». Точно так же, как Рон и Гермиона. Их письма были такими же — общими, пустыми, лишенными любых деталей. Гермиона. Но при мысли о ней… лед в груди на мгновение таял. Её имя не просто вызывало воспоминания о библиотеке и совместных приключениях. Сейчас оно ощущалось как спасательный круг. Как единственная надежда на то, что кто-то сможет понять меня без лишних слов. Разум, перегруженный информацией и выводами, требовал отдыха. Усталость навалилась разом, тяжелым, свинцовым одеялом. Я бросил газеты на пол, не раздеваясь повалился на кровать и почти мгновенно провалился в сон. И впервые за это бесконечное лето мне не снился зеленый луч, мертвый взгляд Седрика или змеиное лицо Волан-де-Морта. Кошмары отступили, вытесненные чем-то новым. Мне снилась залитая солнцем библиотека, тихий шелест страниц и сосредоточенное лицо девушки с копной непослушных каштановых волос, которая вдруг подняла на меня глаза и тепло, ободряюще улыбнулась.