Диагноз: Антон Шастун и прочие ошибки выжившего

Следующие три дня Антон официально изображал из себя очень важную персону. Его кормили так, будто он приехал на каникулы к очень богатой бабушке, капельницы ставили быстро и почти безболезненно, а единственной проблемой было то, что за пределы этажа его не выпускали. Охрана на входе была вежливой, но непоколебимой — Арсений Сергеевич сказал «сидеть», значит, сидеть. Главным развлечением в этом стерильном раю были сплетни. Персонал клиники жил своей жизнью, и Антону, который целыми днями просто пялился в потолок или листал ленту, волей-неволей приходилось слушать всё, что обсуждалось у поста. А обсуждали там исключительно Арсения Сергеевича. — Слышала? — шепнула медсестра Зоя, затормозив у столика с картами. — Попов сегодня утром интерна так отчитал, что тот чуть в обморок прямо в операционной не грохнулся. Сказал, что с такими знаниями ему только пластыри на коробки клеить, а не к людям подходить. — Ой, да ладно тебе, — вторая медсестра, Катя, лишь махнула рукой. — Он просто порядок любит. Зато вчера он мне с отчетом помог, просто взглянул и сразу нашел, где я накосячила. Арсений Сергеевич вообще душка, если его не злить. Антон, который в этот момент старательно делал вид, что страшно увлечен изучением состава творожной запеканки, едва этой самой запеканкой не подавился. «Душка»? Попов?! Тот самый человек, который запирал его в палате, смотрел на него как на бракованный экспонат и за все время не выдавил из себя ни одной нормальной эмоции, кроме холодного раздражения? Для всех здесь Арсений Сергеевич был кем-то вроде местного божества: строгого, недосягаемого и до ужаса правильного. Его боялись, его уважали, а медсестры вон вообще считали его «душкой». И никто из них даже не догадывался, что это «божество» может ни с того, ни с сего ворваться в клуб в медицинском костюме, чтобы вытащить оттуда одного конкретного каскадера. Или что он может так же молча и зло взвешивать на ладони конверт с деньгами, всем своим видом показывая, какой Антон идиот. Арсений официально запретил Антону любые «бесцельные миграции» по коридорам, видимо, всерьез опасаясь, что Шастун умудрится получить производственную травму даже по пути в туалет. Но на третий день воздержания от нормального кофе у Антона начался режим «вижу цель, не вижу препятствий». Автомат в конце коридора манил его, как святой Грааль, обещая хотя бы иллюзию бодрости в этом царстве стерильности и творожных запеканок. Антон скользил вдоль стен, стараясь дышать через раз и не звенеть костями. Он чувствовал себя как минимум героем шпионского боевика, пробирающимся в логово главного злодея, — только вместо лазеров были камеры наблюдения, а вместо охраны — вездесущие медсестры с термометрами наперевес. У поста он вынужден был экстренно спрятаться за углом, потому что там разыгрывалась драма эпических масштабов. Молоденькая медсестра Катя, судя по лицу, была в одном шаге от того, чтобы принести принтер в жертву богам офисной техники. Аппарат в ответ на её безмолвные мольбы лишь издавал утробные звуки, подозрительно похожие на предсмертный хрип. — Позвольте, — раздался за спиной Антона тот самый голос. Бархатный, глубокий и до того безупречный, что у Шастуна по привычке заныли ребра. Арсений Сергеевич возник из воздуха как живое воплощение порядка в этом царстве хаоса: белоснежный халат, закатанные по локоть рукава и вид человека, который контролирует всё — от ритма чужих сердец до капризов офисной техники. Если бы существовал чемпионат мира по «выглядеть на все сто в два часа ночи после смены», Попов взял бы золото, серебро и все призовые кубки, просто пройдясь по коридору. Антон затаил дыхание, ожидая, что сейчас Арсений прочтет лекцию о бережном отношении к имуществу клиники, но хирург просто подошел к принтеру и... коротко стукнул по лотку. Сверху. Принтер обиженно чихнул, подавился бумагой и вдруг выдал ровную пачку чистых листов. — Катенька, он просто чувствует вашу неуверенность, — Арсений улыбнулся. И это была не та ледяная ухмылка серии «я знаю, где у вас аппендикс, и я за себя не ручаюсь», которой он обычно награждал Антона. Это была настоящая, живая улыбка, от которой у медсестры, кажется, случился кратковременный паралич. — Ему нужен авторитарный подход. Как и некоторым моим пациентам, — добавил Арсений, и, даже не оборачиваясь, припечатал: — Шастун, если ты сейчас же не телепортируешься обратно в палату, я заставлю тебя пересчитывать все шприцы на складе. Вручную. И по алфавиту. Антон вздрогнул. У Арсения явно были встроенные радары на «людей-катастроф». — Да я просто... за кофе шел! — выпалил он, выходя из тени и стараясь придать лицу максимально невинное выражение. Хотя с его ростом и общим видом недоразумения, которое трижды проиграло битву за удобную позу на больничной койке, это было задачей со звездочкой. Арсений посмотрел на него так, словно Шастун только что предложил провести операцию на открытом мозге, используя в качестве источника света гирлянду из Фикс Прайса. — Пятнадцать секунд, Шастун, — сухо бросил он, поправляя манжеты. — Если через пятнадцать секунд твои длинные конечности не будут упакованы в казенное одеяло, я применю санкции. Антон решил не испытывать судьбу (и терпение Арсения Сергеевича, которое и так было тоньше хирургической нити) и позорно ретировался. В палате он завалился на кровать, чувствуя себя максимально несправедливо обделенным кофеином. Но не успел он даже начать как следует жалеть себя, как дверь тихо приоткрылась. На пороге снова стоял Попов. В одной руке он держал два бумажных стаканчика, от которых исходил такой божественный аромат, что вкусовые рецепторы Антона, уже смирившиеся с пожизненным заключением среди творожных запеканок и киселя, устроили бурную овацию. — Держи, — Арсений подошел и протянул один стакан. — Но если я увижу в твоей медкарте скачок давления, скажу, что ты его украл. — Ого... — Антон осторожно взял стаканчик, чувствуя приятное тепло пластика. — Арсений Сергеевич, вы что, совершили должностное преступление ради меня? — Я просто решил, что твой ноющий вид раздражает меня больше, чем нарушение режима, — Арсений присел на край кровати, делая глоток из своего стакана. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Антон прищурился, наслаждаясь первым глотком нормального (ну, почти) кофе. — Как ты вообще докатился до такой жизни, Шастун? — Арсений сложил руки на груди, наблюдая, как Антон с видом человека, только что обретшего смысл жизни, делает первый глоток кофе. — Каскадёр. Серьёзно? Люди обычно выбирают профессии, где шанс дожить до пенсии выше, чем у сапёра-самоучки. А ты будто специально ищешь способы сократить популяцию своих нервных клеток. И моих заодно. Антон усмехнулся, глядя на пар, поднимающийся над стаканом. Взгляд его стал немного мечтательным — так смотрят либо на очень вкусную пиццу, либо на эпичные провалы прошлого. — О, это была чистейшая случайность, Арсений Сергеевич. И, как всё в моей жизни, максимально нелепая, — Антон улыбнулся, глядя куда-то в сторону стерильно-белой стены. — Мне было девятнадцать. Я тогда подрабатывал курьером. Ну, вы помните — кроссовки, деньги, шмотки, фотки, все дела. Вез какой-то супер-важный заказ: три коробки элитного фарфора. Старый фонд, пятый этаж, лифт, естественно, сдох еще при царе Горохе. Арсений приподнял бровь. Его воображение, привыкшее к четким анатомическим атласам, уже начало рисовать картину грядущей катастрофы. — В общем, на последнем пролёте я поскальзываюсь на какой-то подозрительной жиже — то ли масло, то ли мои несбывшиеся надежды, — продолжал Антон, активно размахивая свободной рукой. — И в голове в этот миг не «Господи, я сейчас умру», а холодный расчет пополам с инфарктом. Я понимаю: если я сейчас грохну эти коробки, то буду отрабатывать этот долбаный фарфор до конца жизни. И даже мои правнуки будут рождаться с квитанциями об оплате в руках. — И что ты предпринял? — тихо спросил Арсений. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, заплясали те самые искорки — смесь ужаса и искреннего любопытства. — Я совершил чудо акробатики, Арсений Сергеевич! — гордо заявил Антон. — Вместо того чтобы падать как нормальный человек, на спину, я как-то извернулся в воздухе. В полете закинул коробки на широкие перила — они там замерли, как влитые, — а сам... ну, а сам я пошел по ускоренной программе спуска. Пролетел полтора этажа, вписался плечом в мусоропровод и застрял между перилами и стеной в позе, в которой обычно пребывают проводные наушники после пяти минут в узком кармане. Зато фарфор даже не звякнул. Кристальная тишина. — Потрясающий, эталонный идиотизм, — прокомментировал Арсений, прикрыв глаза ладонью, будто у него внезапно разболелась голова. — Ты сломал себе что-нибудь в этом порыве альтруизма к посуде? — В том-то и прикол, что нет! — Антон радостно заерзал на кровати. — Синяк во всю спину, вывих пальца и легкое недопонимание с реальностью. Но самое смешное — там на площадке стоял мужик. Ассистент режиссера из «Главкино», он в том подъезде жил и как раз вышел за кофе. Он посмотрел на этот мой перформанс, подошел ко мне, пока я пытался сообразить, в каком я измерении, и говорит: «Слышь, чел. У тебя либо кости из металла, либо мозгов нет совсем. Нам как раз такие нужны на массовку в сцену драки. Подгоняй завтра в десять в студию». Антон захихикал, и на этот раз бок даже не отозвался привычной колющей болью. — Так я и попал на съемки. Сначала просто падал за еду и интерес, а потом выяснилось, что я могу приземлиться эффектнее любого профи, просто потому что мне реально не страшно. — Это не отсутствие страха, Шастун, — Арсений вдруг стал очень серьезным, и на мгновение воздух в палате стал каким-то густым, почти осязаемым. — Это отсутствие понимания ценности собственного тела. Ты относишься к себе как к расходному материалу, но это ошибка. Довольно дорогостоящая ошибка, если учитывать, кто тебя потом собирает. — Ой, ну началось, — Антон закатил глаза, но внутри почему-то стало непривычно уютно. — Арсений Сергеевич, мы же договорились: никаких лекций и нравоучений. Давайте, теперь ваша очередь. Не поверю, что вы родились в стерильных перчатках и со скальпелем вместо погремушки. Наверняка же тоже был какой-нибудь эпик фейл на старте? Арсений усмехнулся, рассматривая свои ладони с таким видом, будто на кончиках пальцев всё еще сохранился фантомный трепет того самого дня. — Мой «вход в профессию» был куда менее грациозным, чем твой полет по лестнице, — признал он, и в его голосе проскользнула несвойственная ему мягкость. — На первом курсе, во время практики по анатомии, я умудрился исполнить классический обморок. Прямо в центре зала. — Вы? — Антон едва не подавился драгоценным кофе, округлив глаза. — Подождите. Тот самый Арсений «Я-само-совершенство» Попов? Вы реально просто взяли и отключились, как обычный смертный? — Представь себе, — Арсений чуть наклонился вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Трое суток без сна, латынь, сожравшая остатки мозга, и запах формалина, который в тот день решил стать последним и решающим аргументом в пользу обморока. Последнее, что я помню — это голова профессора, которая медленно и торжественно уплывала куда-то в сторону облаков. Очнулся на кафеле под дружный хохот всего потока. Антон захохотал — громко, искренне, чувствуя, как внутри расслабляется какая-то пружина. — Ну, Арсений Сергеевич, вы даете! Значит, великий хирург тоже когда-то был простым парнем с тонкой душевной организацией? Я-то думал, вы сразу в стерильном халате и с идеальной укладкой родились. — Все мы когда-то были нелепыми, Шастун, — Арсений улыбнулся, но тут же его взгляд зацепился за что-то в пространстве. Он обхватил пальцами колено и чуть прищурился, словно перематывая пленку назад. — Хотя, знаешь... у меня всегда было подозрение, что в той моей отключке виноват был не только формалин. Помнишь весну... лет семь или восемь назад? Антон замер со стаканом у губ. В голове зашевелились старые, покрытые пылью воспоминания. — Подождите... Это когда я решил, что прыжок с гаража в сугроб — это вершина человеческой мысли, а под снегом оказался старый железный бак? — Полагаю, что да, — Арсений кивнул, и в его голосе прорезалось запоздалое возмущение. — У меня тогда шел сложнейший зачет по микрохирургии. Я, затаив дыхание, пытаюсь наложить шов на сосуд под микроскопом. Работа — ювелирнее некуда, руки должны быть настолько неподвижны, словно в них даже кровь перестала циркулировать. И вдруг... бам! Ощущение, что в правую голень со всей дури всадили железную арматуру. Нога просто подкашивается, рука дергается, инструмент рвет ткань... — Ой, — Антон виновато втянул голову в плечи, глядя на Арсения взглядом побитого щенка. — Сильно прилетело? — Преподаватель тогда решил, что у меня случился нервный тик от перенапряжения. Он так и сказал: «Попов, если вы будете такое исполнять на реальной операции, вы из пациента сделаете дуршлаг». Я неделю потом хромал, Шастун. Самое обидное — хромал на абсолютно целую ногу, без единого синяка. А ты? — А я две недели в гипсе и почетное звание «Короля Гаражей» среди местных пацанов, — хмыкнул Антон, чувствуя, как внутри разливается странное тепло от осознания, что они «болели» вместе еще тогда. — Знаете, я ведь тоже вас чувствовал. Иногда по ночам зубы начинали ныть так, будто мне их все разом решили пересчитать без анестезии. Арсений на мгновение прикусил губу и отвел взгляд, явно чувствуя себя немного неловко. — Я ставил брекеты, а потом виниры. Это было долго и довольно неприятно. — «Неприятно»? — Антон всплеснул руками. — Да я на стенку лез! Димка мне тогда предлагал святой водой рот полоскать, думал, меня бесы одолели. А это, оказывается, Арсений Сергеевич за красотой гнался! Они замолчали на мгновение, и эта тишина была наполнена общими, хоть и прожитыми порознь, годами боли. Это было странное, почти интимное знание: один теперь чувствовал фантомную тяжесть в голени другого, а второй — как в чужом плече до сих пор отзывается тот старый удар о мусоропровод. — Но твой самый... выдающийся перформанс, Шастун, случился в прошлом году, — Арсений вдруг посмотрел на него так, будто Антон только что признался в любви к ананасам в пицце. — Ноябрь. Благотворительный вечер в министерстве. Белые скатерти, смокинги и фужеры, стоимость которых превышала бюджет небольшой африканской страны. Я стою, поддерживаю максимально светскую и тошнотворно правильную беседу с коллегой из Германии... Антон, собиравшийся сделать глоток кофе, внезапно поперхнулся и выдал серию нечленораздельных звуков. — О нет. Только не говорите, что это было именно в тот вечер. — Именно, — Арсений неумолимо продолжал, в его голосе зазвучал зловещий холодок. — В тот самый момент, когда мне подносят тарталетки с икрой, я чувствую, как у меня... как бы так помягче выразиться... «загорается» задница. И не просто горит, а вспыхивает ярким пламенем, будто я сел на включенную конфорку. Антон зажал рот ладонью, содрогаясь от беззвучного смеха. — Я подпрыгнул на месте так, что чуть не отправил поднос с закусками в свободный полет, — чеканил Арсений, хотя в его глазах уже вовсю плясали те самые чертики, которые обычно предвещали порцию отборного сарказма. — Немецкий коллега с бесконечным сочувствием уточнил: «Геморрой, мистер Попов?». А я стою, дышать не могу, потому что чувствую: мои брендовые брюки буквально плавятся прямо на мне! Шастун, во имя всех святых, что это было?! — Мы... мы снимали клип для какой-то рок-группы, — выдавил Антон сквозь смех, вытирая выступившие слезы. — Я должен был пробежать через стену огня. Пиротехник клялся, что смесь холодная. Но я зацепился штаниной за установку, и один заряд сработал прямо у меня под... ну, в общем, приземлился я ровнехонько на эту стреляющую хреновину. — Я полчаса провел в туалете, пытаясь рассмотреть в зеркале ожоги четвертой степени, которых физически не существовало, — вздохнул Арсений. — Люди, заходившие в уборную, смотрели на меня с крайним подозрением. Видимо, решили, что я либо очень странный нарцисс, либо просто заблудился в собственных штанах. — Значит, мы квиты, — Антон наконец отсмеялся, отставляя пустой стаканчик. — Вы получили мой «горящий» подарок, а я до сих пор вздрагиваю каждый раз, когда у вас там в операционной что-то идет не по плану. Теперь хоть понятно, почему меня иногда переклинивает на ровном месте. Это не я дерганый, это вы, Арсений Сергеевич, слишком увлекаетесь процессом. Кроссворды там на открытом сердце разгадываете или что? — В операционной я обычно занят делом, — Арсений поднялся, одним движением разглаживая несуществующие складки на халате с видом человека, который снова полностью контролирует ситуацию. — Но теперь, когда я знаю виновника своего «горящего» приема, я буду в два раза внимательнее следить за твоим постельным режимом. Исключительно из чувства самосохранения. Он направился к выходу, но у самой двери обернулся. — Кстати, Антон. Та смесь действительно была не очень холодной. У меня копчик ныл до самого утра. — Больше не буду! — крикнул Антон вслед, чувствуя, как внутри становится удивительно легко. — Обещаю приземляться только на мягкие подушки! Арсений ушел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и странное, почти забытое чувство защищенности. Антон впервые за долгое время уснул мгновенно, с глупой улыбкой на губах, представляя лицо «мистера Попова» в ту самую секунду министерского «взрыва». Но посреди ночи идиллия оборвалась. Антона вышвырнуло из сна, как будто кто-то врубил ток на полную мощность. В палате всё было по-старому — стерильная тишина и тени на потолке, — но внутри него внезапно всё сковал ледяной, парализующий холод. Это не было физической болью, ребра молчали. Это была тоска. Тяжелая, беспросветная, пахнущая дождем и старым кладбищем. Он почувствовал, как перехватило горло, а на глаза навернулись непрошеные, жгучие слезы. Где-то там, за пределами этой больничной коробки, Арсений Попов стоял, уставившись в пустоту, и его душа в этот момент буквально рассыпалась на мелкие, острые осколки. «Арсений Сергеевич... ну вы чего? Что случилось?» — беззвучно позвал Антон, до боли сжимая одеяло. Это были не его чувства, но они затопили его по самую макушку. Он ощущал горечь потери, старую вину, которая никак не желала заживать, и пронзительное одиночество человека, который привык быть для всех «безупречным профессионалом», но внутри остался испуганным ребенком, потерявшимся в темноте. Антон просидел в этой тьме до самого рассвета. К утру холод отступил, сменившись привычной отстраненной прохладой, но он уже знал точно: у «ледяного хирурга» есть свои призраки, и они пострашнее любого неудачного прыжка через огонь. *** Утро началось с торжественного возвращения блудных вещей. В палату вплыла Зоя, неся перед собой худи Антона как главный трофей, а сверху, как вишенка на торте, лежала зарядка. — Арсений Сергеевич велел передать, — объявила она, водружая сокровище на тумбочку. — Сказал, цитирую: «Объект проявляет признаки разумности и готов к ограниченному контакту с цивилизацией». И шнур вот велел передать, чтобы вы окончательно не одичали. Антон хмуро кивнул, сразу вцепляясь в провод, как утопающий в спасательный круг. Три дня бесполезный кусок пластика и стекла издевательски валялся под подушкой. После визита Поза Антон честно пытался выторговать у Попова амнистию для своего телефона, но Арсений лишь одарил его взглядом «я-сейчас-вызову-санитаров» и холодно отрезал: «Чтобы ты через пять минут вызвал такси и укатил в закат вместе с капельницей? Перебьешься, Шастун. Твой следующий каскадерский трюк называется «Стабильный пациент», и, судя по твоим талантам, это самая сложная роль в твоей карьере. Попробуй не запороть дубль». Экран мигнул, оживая и выплескивая на Антона целое море уведомлений. Где-то в глубине души он, конечно, дергался из-за мамы, но здравый смысл (редкий гость в его голове, но всё же) подсказывал: если бы случилось что-то плохое, Дима не стал бы строчить сообщения в телеграме. Он бы уже вынес двери клиники вместе с косяками и охранниками. Раз в коридоре было тихо, значит, мир еще стоял на месте. Пролистав чаты, Антон наткнулся на послание от Лёхи-Пиротехника — того самого человека-катастрофы, из-за которого Арсений едва не устроил самосожжение на глазах у министра. «Шаст, живой? Есть жирный заказ на послезавтра. Реклама энергетика. Делов на копейку: красиво вылетаешь из окна второго этажа на маты, а сзади — мощный бабах, искры, все дела. Оплата двойная, потому что надо одним дублем. Ты как, в строю?» Антон перечитал сообщение трижды. Сумма, которую Лёха прислал следом, манила ярче, чем вывеска казино. Это был шанс не просто «выдохнуть», а закрыть долги по маминой клинике сразу за пару месяцев. В этот момент дверь открылась, и в палату зашел Арсений. Выглядел он как всегда — будто только что сошел с обложки журнала «Хирург Года по версии VOGUE», — но Антон заметил слишком глубокие тени под глазами и то, как он едва заметно встряхнул кистями рук, словно пытаясь избавиться от ночного оцепенения. — Доброе утро, — Арсений подошел к кровати, едва удостоив телефон вниманием. — Вижу, спокойная жизнь в этом отделении официально закончилась. Уже заказываешь новую партию фейерверков себе в штаны? — Юмор уровня «бог», Арсений Сергеевич. Вам бы с Юрией Гальцевым по Волге с шуточками плыть, а не людей резать, — Антон криво усмехнулся, но телефон инстинктивно прижал к груди. Внутри него в этот момент шла битва титанов. С одной стороны — Лёха с его взрывами и чеком, решающим все проблемы. С другой — человек, который сегодня ночью едва не задохнулся от душевной боли, и чьи ребра Антон клятвенно обещал беречь. Арсений прищурился. Его «внутренний радар на неприятности» работал безотказно. — Твоё лицо, Шастун, сейчас выдает в тебе мыслительную деятельность такой интенсивности, что я почти слышу скрип шестеренок. Надеюсь, ты планируешь, какой сериал посмотреть, а не как совершить побег из Шоушенка через вентиляцию. Антон молчал. В кармане настойчиво завибрировало — Лёха требовал ответа. Он посмотрел на Арсения, который отстраненно поправлял манжеты халата, и вдруг понял: врать не получится. Не после той ночи, когда они «продышали» общий ад на двоих. — Арсений Сергеевич... — позвал он. Голос предательски сел. — Да? Что-то болит? — взгляд Попова мгновенно стал профессионально-цепким. — Нет. То есть... не физически. Вот, — Антон протянул ему телефон экраном вперед. — Лёха пишет. Тот самый, со спецэффектами. Зовет на съемки послезавтра. Арсений медленно взял телефон. По мере того как он читал, его лицо превращалось в непроницаемую маску. Казалось, температура в палате упала до отметки «ледниковый период». — «Мощный взрыв, искры, вылет из окна», — вслух продекламировал Арсений таким тоном, будто зачитывал смертный приговор. Он вернул телефон владельцу так, словно это был кусок ядовитого пластика. — И ты, разумеется, уже прикидываешь, доползешь ли ты до площадки на одном честном слове и моих обезболивающих? — Там двойная оплата, Арсений Сергеевич, — Антон старался говорить твердо, но выходило так себе. — Это два месяца клиники для мамы. Плюс массажи. Я смогу не брать заказы несколько месяцев. Просто один прыжок — и всё. — А тебе в подарок купят инвалидную коляску с подогревом? — Арсений шагнул ближе, и его глаза превратились в два темных омута, в которых плескалась холодная ярость. — Шастун, у тебя трещина в ребре. Свежая, как утренний круассан. Любая взрывная волна, любое неловкое приземление — и твоя кость решит познакомиться с твоим же легким. Ты это понимаешь? Или в твоей голове только цифры в конверте? — Я понимаю, что если я не поеду, счета за маму не оплатит святой дух! — выкрикнул Антон, и в боку тут же противно кольнуло. Он поморщился, но взгляда не отвел. — Если я дам заднюю, всё, что мы наработали за год, обнулится. У меня нет вашего «белого халата» и стабильной зарплаты, Арсений. Арсений замолчал. Он смотрел на Антона, и в его глазах вдруг погас этот ледяной огонь превосходства. Там осталось только что-то очень горькое и до боли знакомое — та самая усталость, которую Антон чувствовал в нем всю ночь. — То есть ты всерьез готов сдохнуть, лишь бы чек был вовремя оплачен? — тихо, без тени издевки спросил Арсений. — Прыгать с искалеченным телом, которое сейчас держится только на моей совести и твоем упрямстве? — У меня нет выбора, — выдохнул Антон, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слезы бессилия. — Я не могу просто «выбрать здоровье». Счета не ждут, пока мои кости станут стальными. Арсений резко отвернулся к окну, сцепив руки за спиной так, что халат на плечах опасно натянулся. — Если ты поедешь туда, — заговорил он после долгой паузы, и голос его звучал глухо. — Я не просто почувствую, как тебе больно. Я почувствую, как ты выходишь на этот трюк, зная, что можешь не вернуться. Ты ведь понимаешь, что если ты ляжешь здесь с осложнениями на полгода, маме некому будет помогать? Вообще некому. Антон вздрогнул. Попов бил под дых, но делал это с какой-то пугающей, честной логикой. Арсений медленно подошел обратно. Он не стал давить авторитетом, а просто присел на край кровати, оказываясь чуть ниже Антона. Этот простой жест — не врача над пациентом, а человека рядом с человеком — мгновенно сбил весь накал. — Я не виню тебя, Антон. Правда, — Арсений посмотрел ему прямо в глаза. — Теперь, когда я знаю... я понимаю. Но пойми и ты: я врач. Моя работа — не давать катастрофам случаться. И как твой соулмейт, я физически не могу сидеть в кабинете и ждать, когда меня накроет твоей предсмертной судорогой просто потому, что тебе не хватило на массаж для матери. Он протянул руку ладонью вверх. — Дай мне номер твоего пиротехника. — Зачем? — Антон испуганно прижал телефон к себе. — Вы же его просто запугаете до икоты. Или меня подставите перед съемочной группой. — Нет. Я поговорю с ним профессионально. О нагрузках, векторах удара и рисках, — Арсений чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся. — И, возможно, я смогу предложить им консультацию по медицинской безопасности в обмен на то, что трюк перенесут. Или сделают его безопасным конкретно для твоего левого бока. Антон недоверчиво хмыкнул, чувствуя, как напряжение в груди начинает медленно отпускать. — Вы? Будете учить Лёху взрывать окна? — Я буду учить его, как не превратить каскадера в фарш, на который у меня уже нет лишних нервных клеток, — Арсений мягко, но настойчиво потянул телефон из рук Антона. — Доверься мне. Один раз. Не как «царю клиники», а как человеку, который сегодня ночью считал каждый твой вдох. Антон медленно разжал пальцы. Арсений быстро переписал номер себе и вернул телефон на место. — Отдыхай и не смей отвечать на звонки, пока я не вернусь. Это приказ... или просьба. Выбирай, что тебе больше по вкусу. Он вышел, а Антон остался сидеть в тишине. По невидимому каналу связи от Арсения больше не несло ледяным холодом. Там была только сосредоточенность и... какая-то странная, почти осязаемая забота.