Диагноз: Антон Шастун и прочие ошибки выжившего

Четверг начался со звонка, который окончательно пустил все планы Антона под откос. Лёха-пиротехник, обычно угрюмый, как старый трактор, на этот раз вещал в трубку с каким-то подозрительным воодушевлением. — Шаст, здорово! Короче, всё в силе, завтра в девять утра за городом, на карьере. Площадку я уже раскидал. Твой этот… «куратор», хирург который, вчера вечером набрал. Подтвердил, что приедет. Антон, который в этот момент пытался попасть пакетиком чая в кружку, замер. Внутри всё нехорошо екнуло. — В смысле — подтвердил? — переспросил он, чувствуя, как по спине поползли знакомые мурашки. — Лёх, он прямо так и сказал, что будет? — Ну да. Голос, правда, был такой, будто он из морозилки вещает, но распоряжения раздавал — моё почтение. Велел составить список всех смесей и аптечку притащить размером с багажник. Слушай, чувак он жесткий, конечно. Ты там не накосячь перед ним, а то он меня, кажется, взглядом через телефон расчленил. Антон сбросил вызов и почти упал на стул, забыв про чай. В голове не укладывалось. После того кошмара, который он подслушал в ординаторской, после этой ледяной пустоты и сорванного, почти до неузнаваемости, голоса — Арсений реально собирается ехать на карьер? В этот гребаный хаос, где кругом пыль, мат и всё взрывается по расписанию? Антон понимал: Попов сейчас не в том состоянии, чтобы следить за чьей-то безопасностью. Он свою-то жизнь сейчас вряд ли удерживал на плаву. «Он же там просто с ума сойдет, — подумал Антон, до боли закусывая губу. — Там не операционная, там всё через одно место. Если он в таком стрессе окажется посреди взрывов…» Связь отзывалась каким-то ровным, глухим гудением. Арсений погрузился в работу, выстроив вокруг себя железобетонную стену. Но Антон-то помнил тот срыв. Помнил, как Попов кричал, что «не может больше на это смотреть». И везти его туда, где Антон будет в очередной раз летать сквозь пламя на глазах у человека, который и так захлебывается виной — это было всё равно что поднести зажженную спичку к бочке с бензином. Причем сидеть на этой бочке они собирались вдвоем. Антон схватил телефон. Нужно было позвонить, всё отменить, соврать, что съемку перенесли. Но пальцы застыли над экраном. — «Я на связи, если что», — вслух процитировал Антон свое же сообщение. Если сейчас он начнет «давать заднюю» и запрещать Арсению ехать, это будет значить только одно: Антон считает Попова слабым. А Арсений Сергеевич, судя по всему, не прощал такого даже самому себе. Весь оставшийся день прошел в липком ожидании, а связь транслировала лишь короткие импульсы усталости. Антон честно пытался себя занять: листал какие-то старые журналы, трижды перекладывал старые зарядки в ящике, даже дошел до кухни, чтобы помыть одну-единственную чашку, но звук воды в ночной тишине показался оглушительным. В итоге он просто психанул — рухнул на ковер у дивана, нашарив в темноте какой-то огрызок карандаша и пачку старых квитанций или чистых листов, лежавших на краю стола. Ему просто нужно было куда-то деть этот зуд в пальцах, выплеснуть скопившееся за день напряжение хоть во что-нибудь, прежде чем оно окончательно его сожрет. Антон так и заснул на полу, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Вокруг него в полном беспорядке валялись те самые листы, исчерканные так остервенело, будто он пытался проткнуть бумагу насквозь. Когда он наконец разлепил веки, за окном было уже светло, но легче от этого не стало. Антон собрался за пять минут: плеснул в лицо ледяной водой, лишь бы хоть как-то привести себя в чувство. Перед самым выходом он все-таки заставил себя наклониться и сгрести с пола разбросанные листы — не глядя, одной стопкой, просто чтобы не мешались под ногами. Бросил их на край стола и вылетел из квартиры. Его буквально вытолкнуло из дома липким, нехорошим предчувствием. В итоге он приехал на карьер за час до общего сбора. В голове — каша из недосыпа и нервяка. На том конце «провода» было подозрительно тихо. Слишком тихо. Он мерил шагами клочок вытоптанной земли возле Лёхиного фургона, кутаясь в старую куртку и пытаясь унять дрожь в руках. В голове крутилось одно-единственное «зачем?». Зачем Арсению, который позавчера буквально вывернул себя наизнанку от чужой боли, лезть в это пекло? Ауди показалась на горизонте ровно в 08:30. Попов был пунктуален до тошноты: казалось, если он опоздает хотя бы на секунду, у него в голове случится короткое замыкание. Машина плавно затормозила, подняв облако грязной пыли, и Арсений вышел из салона. Он выглядел... пугающе. Наглухо застегнутое темное пальто, начищенные до блеска ботинки — на фоне строительного мусора и битого кирпича он смотрелся как кадр из другого фильма, который случайно вмонтировали не туда. Лицо казалось чужим и совершенно неподвижным. И только глаза, пустые и слишком яркие на фоне бледной кожи, орали о том, что он не спал ни минуты. — Вы с ума сошли, — вместо приветствия бросил Антон, шагая по липкой грязи ему навстречу. — Арсений Сергеевич, посмотрите на себя. Вам бы сейчас в отпуск, в глушь, без связи, а не на карьер к пиротехникам. Арсений остановился, медленно поправляя манжеты пальто. Он посмотрел на Антона своим привычным, закрытым взглядом, будто между ними снова выросла та самая стена, которую, как казалось Антону, они начали потихоньку сносить. — Доброе утро, Шастун. Рад видеть, что ты приехал вовремя и в полном составе, — голос звучал ровно, без единой лишней интонации. — Твои ключи. Он протянул связку. Случайное касание пальцев вышло каким-то дерганым, неприятным. Арсения колотило изнутри — это напряжение ощущалось кожей, оно было острым и выматывающим. Рядом с ним стало тяжело дышать, будто пространство вокруг сжалось до предела. — Да к черту ключи! — Антон почти силой втиснул их в карман и схватил Арсения за локоть, не давая ему уйти в сторону режиссерского фургона. — Зачем вы здесь? Я же чувствую… я всё чувствую, Арсений Сергеевич. И в ординаторской… я вернулся за ключами и… Слово «слышал» застряло в горле, но Арсений всё понял мгновенно. Антон увидел, как у него на долю секунды расширились зрачки, а пальцы в перчатках судорожно сжались. По связи ударило такой резкой вспышкой стыда и ярости, что у Антона на мгновение потемнело в глазах. — Ты… — Арсений выдохнул это слово как яд. Его маска на мгновение поползла, обнажая что-то настолько беззащитное и злое, что Антону стало не по себе. — Ты не имел права. — Да мне плевать на права! — прошипел Антон, понизив голос, чтобы Лёха-пиротехник не услышал. — Вам сейчас нельзя быть здесь. Тут всё орет, дымит и падает. Это не ваша стерильная операционная, тут контроля — ноль. Вас же накроет, если что-то пойдет не так. Вы же себя сейчас по кускам собираете! Арсений медленно, очень медленно перевел взгляд на руку Антона, сжимающую его рукав. Досчитал до трех. Когда он снова посмотрел Шастуну в глаза, в них была выжженная пустыня. — Именно поэтому я здесь, Антон, — тихо, почти шепотом произнес он, и в этом шепоте было больше стали, чем в скальпеле. — Потому что дома я только и делаю, что смотрю в потолок и прокручиваю всё в голове. А здесь… здесь у меня есть задача. Следить, чтобы один конкретный идиот не разбил себе голову. Мне нужно на что-то отвлечься. Нужно увидеть, что в этом хаосе хоть кто-то, черт возьми, выживает. Антон почувствовал, как его собственная уверенность дает трещину. Он видел перед собой человека, который пытается спастись от собственного внутреннего ада, заслонив собой кого-то другого. Это было по-идиотски, по-геройски и абсолютно в стиле Попова. — Вы же понимаете, что я буду чувствовать всё? — Антон сбавил обороты, чуть наклонившись, чтобы заглянуть Арсению прямо в лицо и поймать его взгляд. — Если вам там за кадром станет плохо, я на взрыве могу просто замереть. Вы меня так не спасаете, а подставляете. Арсений дернул углом рта — то ли усмешка, то ли нервный тик. — Тогда постарайся сделать свою работу идеально. Чтобы я не почувствовал ничего, кроме скуки. Это не просьба, Шастун. Он коротко кивнул и, не оборачиваясь, зашагал к Лёхе, который уже возился с канистрами. По связи прилетела короткая, сухая вспышка — благодарность за то, что Антон не стал копаться в ране дальше. Но легче не стало ни капли. Подготовка тянулась мучительно долго. Лёха настраивал детонаторы, режиссер орал в мегафон, а Арсений стоял в стороне, засунув руки в карманы пальто. Он выглядел как памятник самому себе, но Антон почти физически ощущал, как внутри хирурга всё натянулось до звона, будто перетянутая струна, которая вот-вот лопнет прямо в воздухе. — Шаст, на исходную! — крикнул Лёха. Антон встал на край площадки. Впереди — пустой пролет и страховочные маты в пыли. Сзади — заряд, который должен был выдать «голливудскую картинку». — Камера! Мотор! Взрыв! Грохот ударил по ушам так, что на секунду всё исчезло. Лёха, кажется, решил выплеснуть в этот заряд всю свою суровую мужскую тоску. Антона подбросило мощным толчком воздуха, затылок обдало жаром. И в этот момент связь взорвалась. В сознание Антона ворвался не просто страх — это был дикий, первобытный ужас Арсения. Тот самый холод из ординаторской, смешанный с оглушительным, безмолвным криком: «Только не снова! Только не на моих глазах!». Это было так сильно, что Антона в полете буквально дезориентировало. Перед глазами всё поплыло, он перестал понимать, где небо, а где груда камней. Мир превратился в грязное месиво из пыли и огня Но паника Арсения, бившая по мозгам, сработала как ледяной душ: Антон четко осознал, что если он сейчас не сгруппируется и не покажет, что он жив, Попова там, на краю карьера, просто разорвет на куски от этой душевной боли. Извернувшись в воздухе на одних инстинктах, Антон влетел в маты плечом. Удар вышиб весь воздух, в ушах зазвенело, но в голове сразу вспыхнуло: «Жив. Слышишь? Я жив!». — Стоп! Снято! — заорал режиссер, захлебываясь от восторга. — Шаст, это было чертовски эпично! Антон лежал на матах, глядя в серое московское небо, и чувствовал, как на том конце связи Арсений медленно, судорожно начинает дышать. Съемочная группа сворачивалась под бодрый мат режиссера. Лёха-пиротехник с довольным лицом пересчитывал пустые канистры, явно радуясь, что никого не разнесло на атомы. Пыль вперемешку с гарью медленно оседала на битый кирпич и щебень, превращая карьер в декорации к фильму про апокалипсис. Антон, отряхивая джинсы и шипя от того, как саднит кожу на шее, огляделся. Попова в радиусе видимости не было. Внутри всё еще неприятно вибрировало — связь сбоила, выдавая короткие, рваные импульсы, от которых слегка подташнивало. Он нашел его за фургоном, подальше от всей этой суеты. Арсений сидел прямо на грязной, усыпанной острым камнем земле, привалившись спиной к ржавому колесу. Его пальто — то самое, за цену которого можно было купить подержанную машину — было всё в пыли. Перчатки валялись рядом, а руки, голые и беззащитные, мелко дрожали. Лицо — белее мела, а взгляд пустой, устремленный куда-то сквозь горы мусора и строительный хлам. — Эй, Арсений Сергеевич... — Антон в два прыжка оказался рядом и рухнул на корточки. — Арсений Сергеевич! Тот даже не моргнул. По связи шел такой мертвенный, глухой холод, что у Антона заныли зубы. Весь тот хваленый контроль Попова, который он выстраивал годами, просто вышибло этим взрывом. Похоже, летящее в огне тело Антона стало тем самым триггером, который окончательно снес ему все предохранители. — Арсений Сергеевич, блин, посмотрите на меня, — Антон, не раздумывая, вцепился ему в плечи и хорошенько встряхнул. — Я живой! Слышите? Посмотрите. Никаких швов, никаких капельниц. Я здесь, я целый. Арсений медленно, будто через силу, перевел взгляд на Антона. Зрачки были расширены почти на всю радужку, из-за чего его голубые глаза казались неестественно темными и какими-то застывшими. — Ты... ты упал, — хрипло, почти неразличимо выдавил он. — Там был дым. Я подумал, что ты... как она. Он не договорил. Его заколотило — уже по-настоящему, той самой мелкой, неконтролируемой дрожью, которую невозможно унять усилием воли. Арсений зажмурился и вцепился пальцами в рукава антоновской куртки так, что костяшки побелели. — Дышите, — скомандовал Антон, придвигаясь вплотную и буквально закрывая его собой от случайных взглядов рабочих. — Давайте, вдох-выдох. Как вы там в операционной делаете? Вы же крутой врач, Арсений Сергеевич, нейрохирург, бог клиники, помните? А я просто долговязый идиот, который слишком хорошо умеет падать. Ничего не случилось. Я живой. Антон чувствовал, как через этот контакт их тел связь начинает понемногу выравниваться. Он буквально передавал Арсению всё свое упрямое каскадерское тепло, всю свою уверенность в том, что если ты упал и у тебя ничего не торчит наружу — значит, ты в порядке. Спустя пару минут дыхание Попова стало чуть ровнее. Он открыл глаза, и в них наконец-то начало пробиваться сознание. До него дошло, что он сидит в грязи, вцепившись в своего соулмейта, и что вокруг вообще-то люди. — Прости, — Арсений попытался отстраниться, его голос всё еще ощутимо вибрировал. — Я... я не должен был. Это непрофессионально. — Помолчите уже про свой профессионализм, Арсений Сергеевич, — мягко перебил его Антон, не спеша отпускать плечи. — Вы человек, а не бетонная стена. Посидите минуту. Никто не видит. Я прикрою. Если начнете рассыпаться — у меня в рюкзаке пластырь был, заклеим. Арсений коротко, болезненно выдохнул — звук был такой, будто в нем наконец лопнула перетянутая струна. Он не отстранился, только пальцы на куртке Антона сжались чуть крепче, сминая ткань. — Я не должен был... — глухо, почти неразличимо отозвался он, не открывая глаз. — Кому не должны? Кодексу идеальных врачей? — Антон хмыкнул, чувствуя, как по связи его обдает волной чужого, выматывающего стыда за проявленную слабость. — Забейте. Сегодня вы просто свидетель, который перенервничал за своего... — он запнулся на секунду, подбирая слово, — подопечного. Имеете полное право. Арсений на секунду прислонился лбом к плечу Антона, выдыхая остатки того ледяного ужаса. По связи прошла волна облегчения — слабая, но теплая. — Ключи от машины давайте, — резко, не терпящим возражений тоном, сказал Антон, протягивая ладонь. Арсений, всё еще бледный и подозрительно притихший, посмотрел на свою руку, в которой до боли сжимал брелок от Ауди. Он предпринял попытку встать, машинально поправляя испачканное пальто, но его ощутимо повело в сторону. Колени предательски подогнулись, и он снова осел на землю, так и не сумев выпрямиться. — Я в порядке, Антон. Просто... гипервентиляция. Сейчас пройдет. — Ага, «в порядке» он, я вижу, — фыркнул Антон, бесцеремонно выуживая ключи из его ледяных пальцев. — У вас руки дрожат так, будто вы на отбойном молотке всю смену отпахали. Если сейчас еще начнете ими в такт вибрировать, я решу, что мы переснимаем клип «Satisfaction». Только штанишки у вас длинноваты для главной роли, Арсений Сергеевич. Собственное воображение тут же, не спрашивая, подсунуло Попова в коротких шортах, и картинка проявилась так ярко, что Антон на полуслове подавился воздухом. Черт. Почему-то в его голове это выглядело до пугающего... эффектно. Настолько, что во рту моментально пересохло, а по спине пробежал странный холодок, не имеющий никакого отношения к ветру на карьере. — Короче, поедете на пассажирском, — буркнул он, резко отворачиваясь и надеясь, что при этом паршивом дневном свете не так заметно, как он внезапно начал багроветь. Антон резко встал, чувствуя, как затекшие колени отозвались неприятным хрустом. Он по инерции протянул руку, чтобы помочь Попову, но тут же одернул её, делая вид, что просто отряхивает джинсы от пыли. Арсений, цепляясь пальцами за колесо фургона, всё-таки заставил себя подняться вслед за ним — медленно, на одной упрямой воле, хотя со стороны было видно, как сильно его ведет в сторону. Они побрели к машине, с трудом вытягивая ботинки из глубокой серой пыли. — Я за рулем, — отрезал Антон, не давая и шанса на возражение. — У тебя ребро, — вяло попытался протестовать Арсений. — У меня ребро, а у вас — истерика, которую я наблюдаю в 4К. Садитесь уже, Арсений Сергеевич. Поехали отсюда. Арсений подчинился. Это было так на него не похоже — не язвить, не спорить, а просто молча опуститься на сиденье, — что Антону стало по-настоящему не по себе. Машина мягко тронулась с места, выезжая с карьера на разбитую проселочную дорогу. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом Арсения и гарью, которая пропитала одежду Антона. Первые десять минут они ехали в полной тишине. Антон сосредоточенно крутил руль, стараясь объезжать ямы, чтобы лишний раз не тревожить ни свое тело, ни чужую психику. — Её зовут Аня, — внезапно раздался тихий голос Арсения. Он сидел, откинув голову на подголовник и закрыв глаза. Свет из окна короткими вспышками бил по его лицу каждый раз, когда они проносились мимо деревьев или столбов, но Арсений даже не морщился. — Младшая сестра, — продолжал он, и Антон почувствовал, как по связи потекла тупая, тягучая боль. — Пять лет назад она решила, что параплан — это весело. Неудачный поток ветра, падение... Её привезли в мою смену. Я сам оперировал. Семь часов собирал её по частям. Я вытащил её, Антон. Физически она жива. Арсений горько усмехнулся, не открывая глаз, и сжал пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. — Но это не та Аня. Она не приходит в сознание уже пять лет. Просто медленно гаснет в частной клинике, а родители... они ждут от меня чуда. Каждый гребаный день. Звонят и спрашивают: «Арсений, ну ты же лучший, ты же нейрохирург, почему она до сих пор не открыла глаза?». А я смотрю на её снимки и понимаю, что там — пустота. Столько лет оперирую чужих людей, а свою сестру превратил в живой манекен. Антон крепче сжал руль, так что ладони вспотели. В салоне стало невыносимо тесно от этой правды. Теперь всё сошлось. Стало ясно, почему Арсений так дико реагирует на каждый антоновский полет. Для него Шастун — это Аня, которая еще может ходить, говорить и смеяться. И каждый раз, когда Антон лезет в пекло, он заставляет Арсения заново проживать те семь часов в операционной. — Мама звонила... — голос Арсения на мгновение дал трещину. — Сказала, что показатели падают. Что пора прощаться. А я не могу. Я врач, я должен чинить, а не стоять рядом и смотреть, как уходит единственный человек, который любил меня не за диплом и статус, а просто так. Арсений замолчал. По связи шла такая волна бессилия, что у Антона защемило в груди. — Знаете, Арсений Сергеевич... — Антон вывернул руль, выезжая на финишную прямую к своему дому. — Я не врач. И я не знаю, что такое пять лет ждать чуда. Но я знаю одно: Аня бы точно не хотела, чтобы вы из-за неё превратились в кусок льда. Мне кажется, она летала, потому что только так и могла на самом деле выдохнуть, — Антон неопределенно качнул головой, глядя на свои руки на руле. — Я по себе знаю: когда ты там, наверху, всё лишнее просто отключается. Дышишь полной грудью только в эти периоды полёта. И вы сегодня приехали на карьер... тоже ради этого. Чтобы увидеть, что кто-то может грохнуться с высоты и всё равно, сука, встать и пойти за пельменями. Арсений медленно открыл глаза и повернул голову к Антону. В его взгляде не было привычного холода — только бесконечная, выматывающая человеческая усталость. — Ты чертовски паршивый философ, Шастун. Но, возможно, ты единственный, кто сейчас не пытается выписать мне рецепт спасения. — Рецептов нет, — Антон притормозил у своего подъезда. — Есть только пельмени в морозилке и старый диван. Идемте? Арсений посмотрел на обшарпанную дверь подъезда, потом на Антона. — Идем. В моей квартире сегодня слишком много тишины. Я её не вывезу. *** Пельмени были уничтожены быстро и в какой-то странной, но не напряжной тишине. Арсений ел так, будто пытался вспомнить вкус еды, которую не нужно заказывать в разделе «правильное питание». — Пойдемте в комнату, — Антон кивнул на дверь. — Там диван. Старый, но спина после него не отвалится. В комнате Арсений сел на край дивана и сразу зацепился взглядом за стопку листов на столе. — Ты говорил, что в художку ходил, — вспомнил он. — Покажешь? Антон замялся. Ему было стремно показывать свои наброски человеку, который наверняка в Третьяковку как к себе домой ходит. Но, глядя на Арсения — на его пыльную рубашку и на то, как у него до сих пор чуть заметно дрожат пальцы, — он просто махнул рукой: — Да, смотрите, но там ерунда одна. Рисую, когда делать нечего. Арсений протянул руку к столу и взял верхний лист. Это был не натюрморт с яблоками, а резкий, злой набросок: человек, летящий вниз головой, а вместо матов под ним — чьи-то огромные ладони, пытающиеся его поймать. — У тебя всё такое... острое, — Арсений рассматривал рисунок, щурясь. — Будто ты вместо теней одни углы рисуешь. — Ну, я же каскадер, — Антон присел на пол, привалившись спиной к креслу. — Я не умею рисовать «красиво». Проще выплеснуть всё это на бумагу, чем в себе таскать и ждать, когда рванет. Арсений отложил в сторону еще пару листов и замер. Это был портрет. Просто лицо, набросанное обычным карандашом, но глаза были прорисованы так детально, что становилось не по себе. В них было столько льда и запрятанной боли, что ошибиться было невозможно. — Это... — Арсений запнулся. — Когда? — Вчера ночью, — Антон отвел взгляд, рассматривая свои ногти. — После того вашего звонка, который я... ну, подслушал, меня так накрывало этой вашей тоской, что я спать не мог. Сел, взял огрызок карандаша и просто... ну, вышло вот это. Извините, если не очень похоже. Арсений долго молчал, глядя на свое отражение, пойманное Антоном на дешевой бумаге. Он медленно провел кончиком пальца по линии челюсти на рисунке, будто проверяя, не размажется ли лицо под его кожей и не останется ли на подушечке серый след от карандаша. — Похоже, Антон, — наконец тихо произнес он. — Даже слишком. Не знал, что я в твоей голове выгляжу… вот так. Как ты это сделал? У меня ощущение, что ты не просто карандашом водил, а реально какой-то слепок снял. — Да я не знаю, — Антон неловко повел плечом, стараясь не смотреть на то, как Арсений «зависает» над его работой. — Просто порыв был. Вы тогда в клинике были такой… ну, короче, у меня в голове картинка щелкнула, я и набросал. Само как-то вышло. Не судите строго, я не Пикассо. Арсений отложил листок, но взгляд на Антона поднял уже совсем другой — без привычного медицинского холода и иронии. — Знаешь, я ведь привык считать нашу связь… ну, чем-то вроде помех. Типа бага в программе, который только мешает и путает. А сегодня там, на карьере, когда тебя подбросило этим взрывом… Он замолчал на секунду, подбирая слова, и Антон почувствовал, как по связи прошла волна запоздалого, уже угасающего напряжения. — Если бы я не чувствовал, что ты жив, я бы, наверное, так и остался сидеть у этого фургона. В общем, спасибо, Шастун. За то, что не убился. Антон почувствовал, как у него в груди что-то потеплело, и по привычке сразу включил защитную реакцию. — Ой, да ладно вам, Арсений Сергеевич, — он криво усмехнулся, потирая затылок. — Вы просто испугались, что ваш самый перспективный лектор самоликвидируется раньше срока. Кто бы тогда учил жизни ваших интернов и заставлял вас так профессионально беситься? Пришлось группироваться изо всех сил. Я же не могу оставить вас без любимого повода для инфаркта. Арсений вдруг коротко, почти по-настоящему рассмеялся. Звук был сухим, непривычным, но очень живым. — Перспективный лектор, значит? — он покачал головой. — Ты невыносим, Антон. Но, возможно, именно это мне сейчас и нужно. Чтобы хоть кто-то не смотрел на меня как на памятник самому себе. Он кивнул в сторону кухни: — Иди уже, «лектор». Прояви профессионализм — сделай нам чай, — Арсений откинулся на спинку дивана, прикрывая глаза. — Кажется, меня окончательно догнало. Сделай погорячее, ладно? Пока мы оба тут не вырубились прямо на месте. — Слушаюсь, шеф, — Антон криво усмехнулся, уже направляясь к выходу. — Сейчас будет вам топливо. Только чур без меня не отключаться, а то я один остаток этого дня не вывезу. Он ушел на кухню, стараясь не слишком громко греметь чайником. Шастун прекрасно понимал: Попову очень нужно побыть пару мгновений в тишине, чтобы выдохнуть и прийти в себя без свидетелей. Антон вернулся через десять минут, балансируя двумя дымящимися кружками. Остатки ледяного напряжения окончательно выдохлись, оставив после себя только тяжелую, ватную усталость. Он осторожно протянул одну чашку Арсению, дождавшись, пока тот обхватит её пальцами, а сам привычно сполз спиной по стене и снова сел на пол прямо у кресла. Они болтали и болтали без умолку, перепрыгивая с темы на тему и неся какую-то полную дичь. Арсений на полном серьезе втирал, что у всех хирургов есть тайный заговор по покупке самых уродливых, но удобных тапочек в мире, а Антон клялся, что в детстве пытался приручить голубя и даже построил ему «пентхаус» из коробки от маминых сапог. Это было странно, но так правильно — просто выплескивать в этот серый день всё подряд, лишь бы не возвращаться к тому, что произошло на карьере. Под этот тихий бубнеж Арсений в какой-то момент просто отключился, завалившись на диван прямо в одежде. Антон так и остался сидеть на полу, привалившись спиной к креслу. Под гул старого холодильника и собственное сбивчивое дыхание оба наконец-то провалились в сон, где никто не падал и ни у кого ничего не болело.