После тяжелого дня

День не задался с самого утра. На мерзком льду подскользнулся, кофе разлил, струна порвалась на виолончели. Куча мелочей, хотя струна так-то стоит солидно, скопились и вызвали бум. Федор решил закончить работу пораньше. Он дописал последний абзац, закрыл тетрадь и плюхнулся на свою большую кровать из темного дерева. Федор перевернулся на спину, привстал на локтях, огляделся, лег обратно и его взгляд попал на фотографии Гоголя, висящие на стене. Поскольку в его кабинет, а по совместительству отдельную спальню, заходить категорически запрещалось, особенно последние полгода, он мог делать там что угодно, и сколько угодно. На фотографиях изображен Николай в самых разных позах, всегда румяный, улыбающийся. Любимая фотография Достоевского с видом сзади, штаны Гоголя обтянули его формы и достоинства, а коса так там буйно извивается, словно змея. Белая, ядовитая и опасная. В общем, он любовался зачастую на нее, хоть и его щеки мгновенно заливались краской. Вот и сейчас он один дома любуется данным изображением. В голову лезут самые разные мысли и тут он замечает, что его настигло возбуждение. Какой стыд, но руки сами тянутся в нужном ему сейчас направлении. Он стягивает пижамные штаны и белье, берет член в правую руку, снова смотрит на фотографию и начинает движение. Вниз, вверх, вниз и так далее. Плавно, медленно, вкушая каждую секунду этого грехопадения. Левой рукой он лезет под кофту, нащупывает сосок и, постанывая, сжимает. – Н-николай. – словно подзывая шепчет Достоевский. – Люблю. Ноги подрагивают от удовольствия, а внутри так тепло и ни одной мысли, ни одной дурной, злой и унылой мыслишки. Фёдор ускоряет темп, представляя, как вбивается в тело дорогого друга. Сейчас его не волнует насколько это правильно. А представив, как Николай бы простонал от напора, он затвердел только больше. Спустя пару минут Федор окончил свое дело, вымыл руки и задумался о сущем.