Corpus et Animus

Он летит вниз, он падает, его тело ударяется о вертикальные камни, о горизонтальные камни, о каменное серое небо. Сосущий ужас от выброса всех гормонов сразу, от потери земли под ногами. Он летит в глубину ужаса, глубина расширяется, удлиняется, ей нет конца, ей нет конца. Ужас нарастает, превращается в чёрную дыру, пожирающую тело изнутри, высасывающую всё, что когда-то было им, Джейсом Талисом. Весь мир заполняет падение и ужас. С криком Джейс просыпается. Хриплое эхо его голоса отскакивает от каменных стен, отталкивается от луж и рассыпается в вязкой чавкающей темноте. Сосущие изнутри пустота и ужас постепенно теряют свою остроту, на смену им заступают стонущий желудок, привычно агонизирующая нога и сокрушительное одиночество. Костёр почти прогорел. Джейс тянет руку к складу веток, собранных вчера и сложенных неподалёку. Прикармливает огонь. Его бьёт озноб. Как мало надо, чтобы твоё услужливо сильное и здоровое тело превратилось в груз, в обузу, в источник непрекращающейся боли, в проблему у которой нет решения. Он смотрит на свои грязные трясущиеся пальцы и вспоминает как они держали кузнечный молот, как мялся и формировался заново металл под его ударами, как в лицо бил жар. Как воплощались в жизнь идеи и вещи — из полутьмы его мозга, на синий пергамент чертежей, в изящную законченность выкованных деталей, в строгую гармоничную красоту работающих систем. Сколько в его жизни было красоты. Неминуемой, неисследованной, зовущей. Хоровод синих вспышек под морозным небом, несущим смерть. Белая прозрачная бабочка, хрупкая как дарованная жизнь. Мамины глаза. Высокие стены Пилтовера. Обещание, что магия может прийти и спасти. На магию можно положиться. Только протяни руку, и на неё каплей упадёт первопричина и основа основ. Элегантный стук трости о паркет взорванной квартиры. Умные глаза, мерцающие золотом. Не-одиночество. Синяя невесомость. Я смогу сделать мир лучше. Мы сможем. Я ничего не смогу. Я ничего никогда не мог. Дурак, дурак, наивный дурак! Смерть никогда не переставала дышать тебе в затылок. Ночевала на твоём запястье. Готовилась забрать всё, и ты послушно шёл у неё на поводу. Она годами сжирала Виктора, и ты даже не смотрел. Она готовилась сожрать весь мир, и ты ей помог. Джейсу хочется выть. Он не знает, что его останавливает. Что связки перестали подчиняться за месяцы вокальных изысканий? Что ненависть к самому себе ложится двухтонной глыбой на любое желание — желание выть, желание жить, желание выбраться из этой чавкающей тьмы? Что сил больше нет, и смысла больше нет, и как же больно везде, в этой чёртовой ноге, в этом иссушенном желудке, в этих обессиленных мышцах, в этой мелкой душонке Советника Талиса. Он смотрит в огонь. Золотые искры пляшут. Это не искры. Это пузырьки шампанского в позолоченной руке Мэл. — У твоего дома проблемы, — произносит она озабоченно. Он смотрит в её умные светлые глаза. Всегда умнее него. Всегда знающая, как работают механизмы общества. В полутьме её мозга сложные чертежи и великолепные доказательства гипотез о том, как движется мир. Он чувствует себя деталью, которую она выковала в своей ирреальной кузнице, приспособила в сложную систему. Он верит ей, она всегда им помогала. С первой их с Виктором ночи. Он поднимает бокал с шампанским в ответ и с долей достоинства готовится быть функцией — это тоже красиво. Он любит, когда что-то работает в полноту и глубину инженерной задумки. Он подбирает слова, он широко расправляет плечи, он пожимает руки, стараясь не отвлекаться на лёгкую брезгливость… Он смотрит, как её губы приближаются к его губам и замирает. Что-то не так. Это не те губы, которых он ждёт. Но он не знает, чего ждёт. А Мэл бесконечно прекрасна, она олицетворение всей красоты мира. Он всё сделает хорошо. Он целует её родинку под правым глазом и сердце почему-то пропускает удар. Он лежит к ней спиной и пытается понять, что не так. Он чувствует её тёплые руки и как успокаивается её дыхание. Он чувствует, как растёт внутри напряжение, которому он не может дать никакого объяснения. Тихо, чтобы не потревожить её сон, он встаёт, одевается, выходит за дверь — и сердце снова пропускает удар. Так нельзя, он знает, что так нельзя, как бы ни был мал его опыт в этих делах. Ты не крадёшься из постели среди ночи, если не хочешь обидеть девушку. Но ноги уже несут его в сторону лаборатории. Где на полу лежит бездыханный Виктор, хекс-ядро залито кровью, и теперь есть, к чему применить тоску, скручивающую кишки, и можно больше не беспокоиться о безымянных чувствах. Щелчки наверху возвращают Джейса в тёмную реальность. За месяцы надпочечники перестали вырабатывать адреналин при виде элегантно-уродливых движущихся манекенов. Наверное, его волосы иногда по-прежнему вставали бы дыбом, если бы не их нынешняя длина, облепленная жирной грязью. Но в целом, ему уже всё равно. Спускайтесь, разберите меня на бесполезные мясные части, уродцы. Превратите меня в такую же скорлупу, как вы сами. Я не справился, я ничего не смог. Искры костра поднимаются вверх. И это опять — золото на коже Мэл. В отсветах огня её глазницы налиты чернотой. Чернота смотрит на Джейса молча и обвиняюще. — Я отдал тебе своё сердце, что ещё я должен был сделать, — шепчет Джейс. Шёпот удваивается, утраивается, разрастается в его голове, заполняет весь мир. Лицо Мэл за языками пламени превращается в лицо Виктора. — Я отдал тебе своё сердце, что ещё я должен был сделать, — тихо повторяет призрак самого близкого человека. Надпочечники Джейса вдруг вспоминают о своих обязанностях. Острая, как лезвия бензопилы, вонзающейся в спину, паника колотится в его теле. Он хватает ртом воздух и пытается вспомнить, как дышать. — Любовь держала нас вместе, — переливается, шепчет темнота с мягким акцентом. Джейс отдал бы всё, каждую секунду оставшейся жалкой жизни, все надежды — состоявшиеся и грандиозно проваленные, только чтобы ещё раз услышать этот акцент. Но он знает, что после этих слов Виктор оставит его. Джейс тянет руку вперёд, пытаясь удержать хотя бы призрак Виктора. Огонь нещадно обжигает запястье. И Виктора больше нет. Проходят пустые дни. У Джейса несколько раз получается найти пропитание. Поймать его, пищащее, вонзить в его тельце зубы и высосать ещё немного бессмысленной жизни. Его тошнит на каждом из уровней существования, он перебирается ползком, сам превратившись в отравленное аркейном пресмыкающееся. Он не понимает, почему его тело продолжает бороться. Это интересно с научной точки зрения. Что победит — полумёртвая плоть или логическое признание ненужности и несостоятельности отдельно взятого человеческого существа? У людей нет инстинктов, ergo: разум должен превалировать. В любой своей форме разум здесь главный. Так? Или редуцированное за тысячелетия эволюции животное, система биологических стимулов всё-таки решает, сдохнуть тебе с достоинством или обделавшись и подвывая. — Животное, я устал. Я требую признать совереном мой разум. Я ничего больше не хочу хотеть. Животное, конечно, молчит. Ладно — думает Джейс. — Ладно. Если разум сдался, а тело — первично оно или нет в нормальной ситуации — берёт верх, что можно предпринять? Что ты можешь сделать, тело, кроме того, чтобы жалко цепляться за жизнь и приговаривать меня к непрекращающимся мучениям? Надо признать, что вариантов ничтожно мало. Все попытки силой взобраться наверх провалены, тело не переносит болевой шок. Заморить себя голодом не даёт. Разбить себе голову о ближайший камень, скорее всего, тоже не получится. Мозг не работает нормально, его сжирают апатия и вина. Но есть максимально простой способ выжать пользу из этой недоломанной оболочки: испытать сексуальное удовлетворение. Может быть, выброс дофамина и прочих нейромедиаторов поможет ему преодолеть вялость, встряхнёт, даст запал решить нерешаемое? Джейс учёный. Он не раздумывает долго. Теория звучит разумно, эксперимент назначен на сейчас. Сполоснув руки в луже поглубже в тщетной попытке обозначить стерильность, Джейс ложится на спину и приспускает штаны. Кончиками пальцев проводит по объекту исследования. Прикосновение приятно, но немедленных результатов не приносит. Джейс дразнит большим пальцем головку, вспоминает все свои немногочисленные связи разом — как концепцию. Влажность и узость, вздохи, старательные движения. Джейс совсем немного отвердел и в достаточной степени разозлён. Давай, Мэл, помогай! — рычит он, прилежно воспроизводя в уме её безупречные налитые губы. Ничего. Её красивое лицо. Ничего. Её родинку под правым глазом. И внезапно образ едет, смещается, и Джейс отчётливо видит такую же родинку, но на коже бледной и невыносимо родной. И ещё одну — над губами тонкими и нервными. И острое жаркое желание прижаться к этим губам пронзает его почти ощутимым электрическим разрядом. — Любовь держала нас вместе, — печально говорит Виктор и собирается уходить. Но во вновь созданной вселенной под закрытыми Джейсовыми веками не уходит и как будто чего-то ждёт. Джейс поднимает руки к бледному красивому лицу, и его поцелуй сначала в грустно опустившийся уголок губ. Джейс-снаружи коротко и рвано выдыхает и чувствует, как стремительно твердеет под рукой член. Следующий поцелуй в мягкую подрагивающую нижнюю губу. Как мольба о прощении. За всё что не сделано, и что сделано — в равной мере. И ещё один, умоляющий. Виктор вскидывает перекрашенные аркейном в серебро глаза, потом закрывает их и медленно отвечает на ласку, отдаваясь тёплому отчаянию Джейса. Джейс-снаружи завороженно делает движение вниз и вверх. И ещё раз. Джейс-внутри обнимает Виктора, прижимается всем телом, чтобы ни за что на свете не отпускать, и вот уже под его руками не переплетение магии и металла, а живой и тёплый Виктор. Внезапно разум заполоняют сразу десятки образов. Твёрдые и изысканно узкие плечи под его ладонями. Сильные и уверенные пальцы, вычерчивающие мелом сложнейшие формулы — так гениальный дирижёр присваивает себе всю страсть и логику симфонии. Волосы, непослушные и мягкие. Родинка, исподтишка выглядывающая из-за воротника. Его улыбка. Джейс мог бы смотреть на эту улыбку часами. Всё в мире становилось на свои места, когда Виктор улыбался вот так: мягко и чуть смущённо. Джейс-внутри тянется губами к этой улыбке, чтобы запечатлеть, сохранить слепок осторожной нежности, тихого самоотречения. Виктор, его Виктор, жизнь которого была полна боли и несправедливости, который годами выбирал пожертвовать своим покоем, чтобы не потревожить его, Джейса, покой, который умирал каждый день понемногу, но бился за мечту, его, Джейса, мечту. Джейс-внутри целует и целует и целует родные губы. Они солёные от слёз Виктора… Нет, это слёзы Джейса-снаружи. Который задыхается от переизбытка чувств и ощущений, рука которого продолжает летать вверх и вниз, а жадное наслаждение набирает вес и массу, и вальяжно вползает наглым гостем в его жилы. Жаром горна обжигает его нутро, и рука Джейса взметается вверх и опускается вниз, и снова вверх, и снова вниз, и металл его боли мнётся и формируется заново во что-то, чему ещё нет ни названия, ни даже обозначения. Было бы очень оптимистично считать это надеждой. Джейс-внутри с раскалённым сожалением каталогизирует все упущенные за годы возможности. Заснувший в лаборатории Виктор — нежно ухватить губами беззащитный затылок, целовать запястья, глядя в его шальные спросонья глаза, пальцами проскальзывать под манжеты рубашки, снимать слой за слоем ненужную одежду, вдыхать анисовый запах его полупрозрачной кожи. Проводить Виктора до квартиры, напроситься в гости, усадить его на колени, возбуждением чувствовать его возбуждение, благоговейно прикусывать его кадык, слушать его прерывистое дыхание, находить жадными пальцами все чувствительные места. Умыкнуть недовольного Виктора посреди очередного спонсорского мероприятия, стоять в тёмном уголке перед ним на коленях, обхватив ладонями его маленькие идеальные ягодицы и проглатывать его член. Взять отпуск, уехать к морю, снять номер один на двоих, целовать каждый дюйм Викторова тела, входить в него бережно и, теряя себя, слушать, слушать, слушать, как Виктор шепчет, стонет, восклицает его имя. Джейс хрипло и надсадно вскрикивает, когда приходит оргазм. Волны белого дурманящего шока накатывают одна за одной. Он всхлипывает и вытирает слёзы, залившие лицо. — Боги, какой я был дурак, — отчаянно произносит в темноту Джейс. — Прости меня, прости, прости! — почти кричит он про себя. Любовь держала нас вместе, эта чёртова любовь, почему я не понял вовремя, почему? Тело всегда было умнее. Тело всегда знало, что правильно. Это его зазнавшийся разум находил какие угодно предлоги и занятия, вместо самого главного. — Животное, ты победило, — признаёт поражение Джейс. — Значит, будем жить. Перед глазами всё так же Виктор. Ортез на его ноге выглядит как решение. Джейс медленно оборачивается к молоту.