Подошва.

Возможно, Антиной никогда не сможет понять тех, у кого в семье всё было «хорошо». Да и разве такое возможно? Порой он и вовсе наблюдал за тем, как ему было гораздо легче, чем тем, у кого хотя бы матушка не шлюха на две смены разом. Да и отменно, исправно умудрялись страдать даже те, кто, вместо районов наркоманов и ветхих домов доисторических времён, жил в самой элите, "атмосфере". Иногда кажется, будто факт рождения ничего не определяет, только вместо хоть каких-то слезок за своё поступление и переживания, размышления о чем-то сильно высоком, Антиной находил свое место в этом мире несколько своеобразно. Рыться в лифчиках собственной матери за поиском новой кредитки или пачки наличных было уместным в жизни темнокожего с самого юношества. Когда, кажется, впервые детский ум осознал несправедливость, совсем глупую, но такую прямую мысль: "почему мама может тратить деньги, а я — нет?". Вероятно, женщина за это избивала бы мальца, не стань она законченной алкоголичкой. О, конечно, бедняжка, так не смогла вынести тягот этого мира, что в своих несусветных страданиях решила всё исправить спиртным. Какая же она бедная во всех смыслах, просто жалость. Думается, лет с одиннадцати, может, даже с двенадцати, молодой спортсмен был совсем отрезан как-либо от неудавшейся родственницы. В голове никогда не было обещаний вроде "я никогда не стану такой, как она": неизвестно, как жизнь развернет твое же русло, как после придется платить за что-либо. Единственное, чего он желал никогда не делать — это страдать. Жалость к себе ядовито, медленно убивает всякую внутреннюю силу, собственное "я", умение сопротивляться этому миру. Франция. А ведь какова перспектива, казалось бы. Было прохладно. Крепкий торс от морозного ветра защищала майка, плотно лежащая к телу смуглого, да коричневая, кожаная ветровка поверх. На ногах болтались потёртые джинсы. В принципе, кто-то скажет, что это "стиль", однако, на деле же, так выглядит полное отсутствие выбора. Да и, в общем-то, за выглаженной одеждой Антиной никогда не гнался. Эти ткани редко, что решают в обществе, которое ему приписано с рождения. Однако гнев иногда так сильно сковывал тело подростка, что Пауэлл понятия не имел, куда себя деть, и когда такое происходит — он идёт. Просто идёт. Ему достаточно своего роста и объема мышц, чтобы в достаточной уверенностью вечерним временем разгуливать по улицам скверным, порой дурно пахнущим. Почему так больно порой? А главное — из-за чего? Антиной был уверен, что в его жизни нет ничего, приводящего к такому чувству. Всем бывает хреново, но это осознание совсем не делало легче. Обычно, в такие моменты хочется набить кому-то морду. Услышать мерзопакостный, сладкий хруст чужого носа, ощутить зуд в костяшках, возможно, и самому получить по солнечному сплетению или щетинистой челюсти. Антиной шел по улице уже достаточно долго. Едва живые кроссовки, истертые в подошве и точно дряхлые в шнуровке, уже давно вынуждали стопы баскетболиста изрядно ныть, болеть. Саднящее чувство поднималось от плюсны прямиком к сильным коленями, а от них и к бедрам. Сколько он прошел километров? Уже и холодно, и фонари почти не спасают. Наверняка уже и общественный транспорт не ходит. Пройдет ещё столько же обратно, потому что в грудной клетке если и стало легче, то совсем малость. И Пауэллу, уж тем более ему, всегда абсолютно плевать на незнакомцев. Разумеется, никаких исключений не было и в помине даже для самого невинного и ревущего дитя на свете. Только вот, под определение "незнакомцев" входит любой человек, похожий на: бомжа, наркомана, ограбленного, алкоголика, байкера, торгаша травы, проститутки или шлюхи, бродяжных собак, и, в общем-то, всё. Всех остальных удавалось видеть так редко, что и порой забывались нормальные, разглаженные лица. — Эй, — даже не прикрикивает, скорее громким голосом подзывает Антиной, следом ещё и добавив свист. Естественно, перед его взглядом возник человек. Не то, что было всё перечислено выше, а именно нормальный гражданин, ещё и порядочный. Красивый и "слащавый" подросток из Франции, каким их хотели изображать всем кинематографом разом. — хули бродишь здесь? Антиной приближается к юноше, что стоял не так уж и далеко. Шатен, голубоглазый, и бла-бла-бла — всё то, что было в других людях. Ну, разве что выразительная родинка на скуле и под губой на нижней челюсти. Волосы взъерошены, а вид потерян. Редко такие сюда заходят. Ещё ведь и рыскал что-то по полу, будто искал. Закладчик в таком раннем возрасте? Нельзя сказать, что темнокожему было хоть какое-то дело до подобных вещей, просто после таких молодых идиотов к ним слишком часто потом наведывались бесполезные продажные менты, из-за которых ненаглядная матушка дольше оставалась дома. — Моё дело, — это не звучало слишком высокомерно или попыткой пафоса из уст рядом стоящего шатена. Возможно, идиот пытался показать дружелюбным и вместе с тем отстоять какие-то свои границы. И где только он наслушался таких советов по тому, как себя вести в таких клоаках мира? Хотя, Антиною даже понравилось то, как нахмурилась тонкая переносица собеседника. — Пизди поменьше, — Пауэлл бы мог по неволе сказать "ебланище", или любое другое оскорбление, да только вовремя вспомнил, что сейчас общается с городским. Для них это не является "нормальным языком". Знал ведь темнокожий, как привык к грязной речи. Было даже непривычно, любопытно пытаться фильтровать собственную речь. — А ты-ы не ахуевай, — это было слишком смешно. Юнец так говорил, что на этом злосчастном "ты" так по-идиотски тянул гласные, будто слащавый идиот с шарфиком на перевес мог своими репликами произвести впечатление. Темнокожему гаду стоило бы моментально проехаться ладонью по чужой коже лица, да только разве сейчас он стоял перед кем-то, кто был ему "ровней"? Хотя, в общем-то, не бывало людей лучше или хуже. Просто с какими-то общаться нужно иначе. Антиной вскидывает брови, всем своим видом демонстрируя немые вопросы: "Серьезно? Парень, не удивил". — Чё делаешь здесь? — игнорирует чужой выпад темнокожий единожды, только бы построить нормальные диалог. Сам-то не забыл, как их вести? Черт с ним. Юноша какое-то время, совсем короткое, смотрит на Пауэлла, видимо, прикидывая, как ответить, после чего с тихим фырчанием: — Сережку ищу. Серьезно? О Господи. Нет, приди сюда, с серёжкой, искать её посреди дороги, выглядя как тот, кого можно ограбить за три секунды, ещё и озолотиться. Антиной даже рукой в кармане проверил, нужна ли ему наличка сейчас — наверное, повезло, что совсем недавно у матушки нашел заначку. — Серёжку? — переспрашивает зачем-то Пауэлл, чуть склонив голову, изображая то ли интерес в диалоге, то ли пытаясь показать всю глупость ситуации. — Да, серёжку, — кивает твердо шатен, ещё больше нахмурив переносицу. Темнокожий тихо усмехается, с качанием головы её и отворачивая. — Замечательно, — совсем открыто комментирует Антиной. Пожимает плечами, издав и ещё одну усмешку. — просто гениально. Игнорируя чужое фырчание, подросток размышляет над ситуацией совсем недолго, и вовсе позабыв о том, что и в грудной клетке, и в стопах уже пропало назойливое ощущение зуда. — Знаешь, это даже забавно, — говорит Пауэлл и так размеренно кивает, будто с чем-то соглашается. Смотрит около половины минуты вдаль, а потом поворачивается на незнакомца. Задумчиво позволяет себе взгляды куда-то через юношу, после чего с мыслью: "Черт с ним", усаживается прямо на асфальт в паре метров от собеседника. — ищи дальше. — Чё? — видимо, малец никак не мог скрывать то, что на уме. Совсем как дети всем подряд рассказывают о том, что у них дома происходит, и как мама с папой ругаются. — Ищи-ищи, говорю, я тут посижу, — в улыбке говорит Антиной, и ладонью мелко помахивает, говоря, как бы, давай-давай, не задерживай. — А помочь ты не собираешься? — это даже не обиженное, скорее недоумевающее. Хотя, можно сказать, что темнокожий и так ему помог: как минимум отсутствием избиением или ограбления. Вполне весомо в здешних местах, между прочим. — Не собираюсь, — кивком головы поддерживает темнокожий. Серёжку они так и не нашли, зато приобрели нечто более значимое друг для друга. *** С Телемахом было приятно целоваться — так его звали, и так запоминал всякую следующую встречу с ним темнокожий. А ещё этот юнец постоянно ругался со своим папашей-ментом, и заодно выслушивал от беспокойной матушки все её тревоги по вечерам. Рутина, если бы можно выразиться иным образом. Если говорить о чем-то, что помогало юношам существовать в этом мире — Улисс теперь научился правильно вести себя в таких подворотнях, пусть это и не шибко можно назвать помощью, а Антиной наконец стал выбираться в более нормальные места. Конечно , нельзя сказать, что Пауэлл своим видом излучал дружелюбие для обычных горожан, да и черт с ними. Просто было радостно, что, помимо утомляющей хари Эвримаха, темнокожий теперь общался с кем-то приличным. Хотя, ради правды, с каждым днём Телемах становился всё больше похож на Антиноя. Последний, наверное, тоже перенимал привычки младшего. Во всяком случае, уж слишком забавно было наблюдать за тем, как шатен в той же манере расправляет плечи, держа руки в карманах, стоит к ним кому-то подойти, повторяя за темнокожим. Сам Пауэлл за собой замечал, что теперь куда чаще дёргает носом в фырканьях — безобидная привычка для Улисса, и несколько забавная для "амбала" вроде баскетболиста. Было неважно, где — только бы с Телемахом. Накрывать его уста своими, сухими, а потом в подначивающих смешках говорить: "Серьезно? Ты ещё и гигиеничкой пользуешься?". Разумеется, почти всегда прилетало в ответ едва ли гневное: "Отвали, они шелушатся". Единственное, чего не делал Антиной — это впускал в свой дом. Улисс знал, где живёт темнокожий, неоднократно ведь сидели на ступеньках хлипких у входной двери, плечами и запястьями друг друга касаясь, совсем трепетно и ласково, если то вообще было возможно. И о себе, конечно же, Пауэлл рассказывал едва ли больше. Нет-нет, эмоциями он был открыт: уж если был в ярости или редчайшей печали — никогда не прятал внутри этих чувств, однако и сухое повествование о собственной жизни казалось баскетболисту чем-то не сильно важным. Или он просто не желал так оголять факты. Кто знает. Ничто не длиться вечно, правда же? Антиной ведь собирался на очередное шатание по районам вместе с возлюбленным, собирался со всем спокойствием и умиротворением, слушая какие-то невнятные плейлисты с наушников, одолженными Телемахом, пока шум внизу не начал раздражать. Матушка сегодня дома, однако она либо под спиртным, либо сейчас прогоняет какого-то очередного заказчика, решившего вдруг, будто может явиться на домашний адрес. Пауэллу было плевать на эту женщину, однако мысль о том, что подобные люди будут заходить в дом, даже если и такой блядский, слишком раздражала. В одной майке, да спортивных штанах, полных катушек, Антиной раскрывает дверь, спуская наушники на шею, уже готовясь в раздражении потирать кулаки, издав это своё: — Блять, какого ещё хуя? — только и успел "прорычать" подросток перед тем, как по лестнице спуститься к коридору. — Не принимает мой сын, ик, посетителей, он не, ик, работает со мной, — с важным и недовольным видом пыталась матушка в одном только белье объяснить "посетителю" какие-то очень важные вещи. Телемах, ну конечно. И плевать он хотел на то, что Пауэлл запрещал заходить в дом к себе подобным образом, ещё и без предупреждения. И то, что они вообще собирались встретиться в другом месте. Чхать Улисс хотел на всё это. — Да нет же, э-э, поймите, я не "заказать" его пришел, — отчаянно пытается хоть что-то сказать Улисс, хотя в глазах его четко читается: "каким образом я говорю с чужой матерью об этом?". — Ты пришел к моему сыну? — пьяно, будто бы "строго" переспрашивает проститутка. — Пришел, но-о... — Никаких "но", мой сын клиентов не берет, а я... Пауэллу пришлось прервать это нечто комичное, и несколько раздражающее. — Мам, свали, — говорит Антиной, подзодя к двери ближе, и сильной рукой отталкивая женщину. — давай, вали, в холодильнике пиво свежее. Пройдя через неимоверно слабые стадии отрицания проститутки, и отправив несчастную на свое привычное место обитания, темнокожий, наконец, взглянул на Телемаха. Разумеется, сам спортсмен был зол. Разумеется, он уже хотел прямо на пороге сказать пару ласковых и решающих в их взаимоотношениях, однако какой-то сильно уж странный вид, — если брать синяк на скуле и брови, — избранника заставил тяжело вздохнуть. — Объясни мне: какого хуя? — Мне нужно было к тебе, — лицо у Телемаха явно было утомленным, каким-то сильно странным, однако было заметно, как преобразилась улыбка на его лице при виде старшего. — Мы договаривались на встречу. — А мне нужно было прямо сейчас, — произносит Улисс, — и всё ещё нужно. Настойчивый же. Сколько можно? Во всяком случае, есть ли смысл и дальше отгораживать? Бред, и так всё понятно. — Проходи, путешественник хренов, — говорит Антиной, и не может содержаться от своих колких замечаний. Он научился сдерживать свой гнев, но не его пассивные проявления. — тапочек нет, смотри, на шприц не наколись изнеженной ножкой. Ступени скрипят, когда по ним следуют двое парней. Хлипкая дверь в комнату, изнутри закрывая одной только защелкой, пропускает влюбленных подростков внутрь. Показывать свою свалку — дело не самое приятное. Помятое одеяло, простыня, едва живой матрас, подушка, не выглядящая достойно. Про разбросанные вещи и вовсе промолчать хочется. Из приличного в этой комнате только Телемах, потому что собственным видом Пауэлл полностью соответствует той среде, в которой оказался. Странно, ведь он не мог сильно злиться уже спустя эту минуту. То ли ощущение, что его поймали на лжи, то ли какая-то лёгкость избавления от тайны вынуждали подростка отпускать собственный гнев. — Почему ты пришел? — потирая густые брови говорит Антиной. Лениво шагает великаном к жалкой кровати, на неё падая так, что вещи немного подскакивают. — Нужно было, — спокойно отзывается Телемах, с нескрываемым любопытством оглядывая чужую берлогу. Ходит, пальцами касается подранных досок стола и полок, на которых валялись учебники. Они явно были исключительно ради декорации. Улисс тяжело вздыхает. Между ними было нормой делиться тем, что в голове. — хотел посидеть у тебя. — А чем твой дом нам не укрытие? — смотрит на избранника Пауэлл, и в каком-то смысле он был прав: Одиссей, пусть и явно не жаловал темнокожего амбала в их доме, всё равно пропускал внутрь за красивые глазки сына и умоляющее: "ну это же мой друг, па". — По-моему, сэр Улисс уже смирился. — В том-то и дело, что нет, — светлые глаза Телемаха наполняются какой-то странной, красноречивой печалью. Пауэлл не любил копаться в чужой голове, однако, кажется, сейчас его избраннику было хреново. Слишком хреново, раз не смог дождаться встречи, раз пренебрег просьбой Антиной до того, раз он сейчас надеется на присутствие темнокожего избранника. — Хули там он натворил уже? — со вздохом спрашивает Антиной, спиной плюхаясь на кровать. Ладонью хлопает по месту рядом с собой, и Телемах, чуть сминая губы в полоску, укладывается не под руку, а на одном уровне с темнокожим. Поворачивается к тому лицом, и Пауэлл также укладывается набок. — Ну, сначала ему не понравилось, что в шесть вечера я собирался «в задницу мира к своему сраному Пауэллу», — начинает с нескольких уставшим вздохом говорить юноша. И пока говорит, так глаза светлые закатывает, всем видом показывая, как же сильно его это всё утомило. — Мг, — не так многословно, но кивает темнокожий, показывая своё присутствие. Слушать, соглашаться и вникать. — а потом? — А потом мы начали ругаться, когда он попытался оставить меня дома, — продолжает шатен, и Антиной чувствует, как под руками напряглось тело возлюбленного. — и я в психе сказал, что мы с тобой, ну, вместе. Не "пара", но крепкое, нежное и надёжное "вместе". Это всегда вызывало тепло, трепет в грудной клетке. Однако сейчас очень даже дерьмово, что о таком прознал Улисс старший, только недавно начавший признавать Пауэлла. — Хуево, — со вздохом озвучивает всякое своё отношение к ситуации Антиной. — Слишком, — как-то поникше соглашается Телемах, после чего спортсмен к себе ближе прижимает возлюбленного. Сухими устами касается макушки. — И чё дальше? — Да как обычно, — пытается отмахнуться шатен, однако ладонями ползет на лопатки Антиноя, отвечая на объятия. — начал как бешеный орать о том, что всё это пидорство из-за тебя, и вообще во всех смертных грехах виноват тоже ты. — Ну, я умело совмещаю их в себе, — с лёгкой усмешкой пытается разбавить атмосферу Антиной. — А потом я и сбежал из дома, — почти заканчивает свою реплику юноша. — Прямо сбежал? — Ну, по крайней мере, сегодня собираюсь ночевать не дома. Мог бы Пауэлл, конечно, сказать, мол, в этом блядушнике мы не останемся, однако какая уже разница? Ночью здесь даже спокойнее, и мать никак не помешает им — на второй этаж эта женщина едва ли подняться могла. Антиной вздыхает. Всё хреново. Для его любимого сейчас — особенно. С редкой, но всегда искренней нежностью он касается устами чужого виска, после чего сам Телемах поднимает козленком голову, и губами клюет в чужой подбородок. Едва заметные улыбки, и то, как они чередовали поцелуи друг друга в случайные места на лице — это было волшебно. Это было любимо. — Можешь остаться, — казалось бы, оно само себя и подразумевало, это было бы так логично и без комментариев, однако, стоило шатену об этом услышать, так сразу улыбнулся шире, сразу прижался чуть крепче. — И даже смогу шутить про то, что твоя мать подумала, будто ты проститутка? — Ты уже это сделал, — вскинув брови произносит Пауэлл, как бы выражая глупость чужого ехидства, а после и сам смеётся тихо, слабо толкая плечом ближнего. — Да? Я и не заметил, — пытается в шутке строить из себя невинного юноша. — Слепошара. — Осел. — Козел. — Баран. — И я тебя «того самого», — с тихой усмешкой говорит Антиной, и сразу же наблюдает, как поднимаются уголки губ избранника. — Ты меня и просто «того самого», и на кровати «того самого», — с тем же ехидством своего юмора произносит Телемах. Забавляется, зараза прекрасная. — Ого, какие шутки пошли, — с совсем тихим, но правдивым "ха-ха-ха" реагирует Антиной. — Почему шутки? Говорю исключительно правду, — всё ещё пытается строить из себя серьезного Улисс. — Твой юмор ужасен. — Я украл его у тебя. — Мой юмор ужасен из твоего рта, — успевает каким-то образом выкрутиться Пауэлл, но всё-таки улыбается. Забавный. Его избранник такой забавный. — Нет, он прекрасен. — Ага? А как я пытаюсь пошутить, так ты сразу просишь заткнуться. — А я про свой рот, — с фырканьем самодовольным заявляет подросток. Нет, этот бегающий, в переносном смысле, козлик был слишком смешным. Ехидный, счастливый, будто затеял шалость, осуществил, и теперь совсем довольный. — О, моя мать бы да, расхвалила твой рот, — продолжает шутку Антиной, и совсем не стесняется её похабности гадкой. — Да я вообще не знал, что она у тебя есть, — саркастично реагирует он. — Я тоже иногда об этом забываю, поверь. — А она о тебе? — Сразу после рождения забыла. — Даже не разговариваете? Не орет на тебя за ворованную наличку из белья? — Этот разговор за сегодня — первый за несколько дней. Антиной всё это рассказывал впервые. Разумеется, был Эвримах, но он всё знал, понимал изначально, — у рыжего гада вообще интуиция самая лучшая на свете и никогда не ошибается, — однако ему и не приходилось из себя выдавливать слова. — Зато, из хорошего, — почти прерывает предыдущую тему Пауэлл. — Одиссей не сможет найти этот адрес на своем навигаторе мента, потому что эта халупа без адреса вообще. Нужно ведь замечать хорошее в жизни, так? — Так договоришься, что я здесь жить останусь, — усмехается Телемах, но вполне счастливо. — О, поверь, это не то, чего бы ты хотел. — А если захочу? — Тогда ты идиот. — Придумал бы что-то новое. — Обязательно придумаю, напомни мне утром, там порадую. Что ж, офицер Улисс явно не останется доволен подобным расположением дел. С другой стороны, кто его вообще спрашивал?