Наевшись черешни.

***

      Вокруг стоит гул, и Чонвон предпочитает существовать в своём мире, который ему создаёт музыка. Надев наушники и спрятав телефон в кармане, он поправляет лямки рюкзака и выходит на душную улицу — лето нынче жаркое. Густой воздух едва попадает в нос — приходится дышать ртом, — виски блестят испариной, а в форменном пиджаке становится жарко — ткань будто плавится прямо на коже горячей субстанцией.       В своём мире хорошо даже несмотря на то, что бывает больно. Частенько страдают руки и ноги, однако всё лечится музыкой: одна песня — один пластырь на шрамы. Процедура бесполезная, но помогает держать дежурную улыбку на лице, когда надоедливые одноклассники тычут в чонвонову сторону.       Чонвон их всё равно не видит и не слышит.       В своём мире нет никого и ничего — кроме, пожалуй, черешни. Чонвон за очередное кило недешёвой ягоды готов душу продать или, если понадобится, умереть. А ещё в своём мире есть…       — Поганец, — ворчливо, сквозь зубы; Чонвон вынимает один наушник, оставляя его болтаться на проводе, и хмурится, когда замечает белую в футболку с витиеватым принтом. Зато на спине — ясная синяя бабочка. — Я просил не пугать меня.       — Я тоже очень рад тебя видеть, хён.       Вместо ласковых слов Чонвон, дотянувшись, только отвешивает Рики подзатыльник и по-кошачьи куксится.       — А ты, кажется, обещал так больше не делать. У меня сердце слабое.       — Надеюсь, ты не собрался умирать у меня на коленях.       — Очень смешно.       Один наушник всё ещё транслирует музыку, а Чонвон не чувствует опасности от Рики — от шпалы, которая каким-то боком всё-таки умудряется влезть в его маленький мирок, сложившись, видимо, втрое ради этого.       Рики хватает свой скейт, усыпанный кривыми бабочками (сам рисовал, а Чонвон просто вносил правки) на пузе, и шмыгает носом, явно чего-то ожидая. Он всегда какой-то чересчур терпеливый для своего хёна, до которого обычно не сразу доходят даже очевидные вещи. Он всегда какой-то слишком, но Чонвон всё никак не может понять, что с ним не так.       — Ты тоже кое-что обещал.       — Я?       И Нишимура закатывает глаза, мол, приехали; жаль, руками развести не может — слишком крепко прижимает драгоценный скейт к груди.       — Ты не поставил напоминалку?       Чонвон дёргает рукой, чтобы рукав (не без помощи) сполз с влажной кожи и освободил часы, просто показывающие время — никаких напоминаний или уведомлений. Чёрт, они, наверное, отключаются от телефона в какой-то момент и вовремя не дают понять, что Чонвон вообще-то правда обещал.       — В следующий раз возьму с тебя расписку, хён. Никакого доверия к тебе, — Рики тяжело вздыхает, а сразу после приподнимает уголки губ. — Пойдём, вдруг там всю черешню раскупили. А ты обещал…       — Что запихну в тебя столько черешни, что ты потом её ненавидеть будешь, — кивнув, Чонвон усмехается и начинает шагать в сторону магазина поблизости. Напоминалка для такого даже и не требуется. — Это я помню. И вообще-то… это угроза. Ты зря радуешься. Поганец.       Скейт с грохотом приземляется на асфальт — Рики устойчиво встаёт на него, толкнувшись ногой, и с ветерком отдаляется от хёна. Но жизнь его, видимо, ничему не учит: вместо того, чтобы контролировать свои движения и беречь некогда сломанную ногу, он оборачивается и глядит, не отстаёт ли Чонвон.       Придурок.       Чонвон постоянно ругается, но точно знает одно: даже если Нишимура свалится и разобьёт себе колени, он обязательно окажется рядом, поднимет на ноги, обработает все раны, а потом обязательно даст профилактический подзатыльник, чтобы знал, что так делать нельзя. В Чонвоне сидит какое-то нечто, которое всё тянется заботиться. Природа этого «нечто», увы, остаётся неизвестной.       — На дорогу смотри!       Но хорошо, что Рики остаётся целым и невредимым, когда спрыгивает со скейта возле магазинчика, удобно расположенного напротив берега.       Внутри едва-едва работает кондиционер — Чонвону всё равно приходится расстегнуть пару пуговиц на рубашке и убрать душащий форменный галстук в рюкзак; отчасти прохладный воздух наконец-то заполняет лёгкие и позволяет дышать носом.       Чонвон утирает мокрый лоб и влажную выцветшую чёлку рукавом пиджака и уходит к стенду с фруктами.       Черешня — родненькая черешня, стоящая в трёх ящиках как раз для них, привлекательно блестит на солнце, которое заглядывает через окно. Чонвон облизывает губы и чувствует, как сводит пустой желудок: в школе он так ничего и не перекусил.       — Хён, ты говорил, что хотел покрасить волосы. Давай в цвет черешни.       — Нет, я не люблю красный цвет, — погружает пальцы в спелые, налитые соком ягоды и загребает их горстями — так, будто кто-то тоже охотится на любимую прелесть. — Мне кажется, он плохой. Красный — цвет опасности. Боюсь, что стану проклятьем для своих близких.       — Как тонко, — усмехается Рики, вероятно, не совсем понимания масштаба чонвоновых переживаний.       Ну и пусть — пусть живёт свою лучшую пупсовскую жизнь и никогда не знает бед, которые сделали бы его мысли глубже, а душу вместе с сердцем — шатко-валкой конструкцией (вроде карточного домика). Пусть он до старости лет не узнает о том, что такое проблема и с чем её едят.       — Целый пакет? У тебя что, много денег?       Чонвон, честно говоря, не смотрит на цену — родители же велят питаться фруктами в их сезон, так что никаких выговоров получить не должен. Да и для любимого тонсэна ничего не жалко.       Это беснующееся нечто внутри просит о нём заботиться и, конечно, кормить черешней — до талого, пока не поплохеет. И Чонвон почему-то слушается.       Из магазинчика они выходят с кило черешней и счастливыми улыбками — Рики бы снова ткнул хёна в плечо и сказал, мол, никогда не видел тебя таким радостным, но он знает: получит по самое не балуй, если Чонвону снова сказать, что обычно он угрюмее тучи. Возможно, чему-то его жизнь всё-таки смогла научить.       И пока Чонвон проваливается в свой крошечный мир и залипает на песне, которая всё ещё пытается донести какую-то важную мысль в правое ухо, Рики умудряется без сопротивлений забрать пакет с черешней и закинуть сразу три ягоды в рот — щёки у него теперь как два воздушных шарика.       — Поганец.       — Я просто облегчаю твою ношу. Ты и так с рюкзаком таскаешься, хён. Я заботливый.       — Я вижу.       Под недовольный бубнёж Чонвона Нишимура продолжает с довольной мордочкой (как будто сытый кот) есть черешню, однако косточки прячет за щекой — привык не мусорить на берегу озера, пусть периодически оно зарастает пластиковыми кораллами и полиэтиленовыми медузами.       На берегу тихо, но не мудрено: на улице стоит дикая жара, а часы показывают третий час дня — ни одна живая душа в будни не сорвётся с работы на озеро, которое мелькает перед глазами постоянно. Им никого уже не удивишь, однако Чонвону нравится приходить сюда и не слышать ничего, кроме разгоняемых катерами волн — они гладят уставшие ноги и врезаются в коленки.       — Хён, а у нас…       — Нет, это не свидание, Рики. Мы сюда почти каждый день ходим.       — Ну блин. Думал, прокатит с черешней. Я думал, ты подобрел.       — Мечтай.       Чонвон, закатав штанины школьных брюк поплотнее, заходит в прохладную воду и выдыхает — облегчённо, ведь хоть что-то не пытается поджарить его к ужину. Спокойная вода едва дотягивается до места под коленкой, но глубже Чонвон не заходит: как кот, боится воды. А соседом сбоку становится Рики — вода едва достаёт ему до колена, ей, кажется, далеко до этого места.       Развернув пакет черешни, Чонвон кладёт на язык всего одну (не ему же должно становиться плохо от съеденного) — зубы кромсают красную сочную плоть, и любимый вкус наконец-то проявляется. Ничего вкуснее в жизни он, кажется, и не пробовал. Чонвон чувствует себя самым счастливым человеком в этой вселенной.       — Знаешь, хён, — Рики наконец-то выплёвывает косточки в руку и, раскрыв карман джинсов пошире, сбрасывает туда — этакая коллекция, которая скоро окажется в мусорном ведре, — у меня есть ощущение, что мы знакомы лет сто. И все сто лет ты… короче, такой же, как и сейчас: угрюмый и недовольный.       — Это мой язык любви, — остаётся проигнорированным, потому что Нишимура продолжает:       — Но ты умеешь заботиться. Есть ощущение, что все сто лет ты таскаешься со мной, потому что у меня постоянно что-то ломается, а потом ругаешься, когда я не берегу здоровье. Если бы я сбежал с больницы, чтобы посмотреть на синих бабочек, ты бы обязательно отвесил мне смачного подзатыльника и сказал, что так делать нельзя.       — Конечно, я бы так сделал.       — Но ты заботишься. Тебе ведь не всё равно на меня.       Кажется, косточка застревает в горле — или это просто ком? Чонвон ведь не любит слова и никогда прямо не говорит, что ему не плевать. Чонвон в целом разговаривает немного — только пишет в тетрадях, которые всегда не вовремя подходят к концу, и изливает душу листам. Будь у него открытый паблик, он бы отдавался постам и философствовал анонимно — так, чтобы ни одна живая душа не смогла залезть в его крошечный мир.       Кроме шпалы, само собой. Он там — вполне живой обитатель, которому слова уже и не нужны вовсе. Рики не дурак — он всё понимает. В конце концов, всегда понимал.       — У тебя штанина в воде, — подмечает Чонвон, вытаскивая пару косточек изо рта (успевает съесть ещё несколько черешен) и заталкивая их в карман к перегревшемуся телефону.       — Да пофиг. Солнце такое, что всё за три секунды высохнет.       — Тебя мать родная на порог в таком виде не пустит.       — Тогда нуна откроет дверь. Всё просто, хён. Но я рад, что ты снова заботишься обо мне. У тебя агрессивная забота, но я тебя и таким люблю.       — Ещё бы ты не, — Чонвон закатывает глаза и ворчливо смотрит на ещё не закончившуюся в пакете черешню — пусть она вместе с этим моментом никогда не заканчивается. Пусть Рики снова дурашливо будет выводить своего хёна, а потом смеяться из-за угрюмого лица или убегать от потенциальных подзатыльников. Пусть больше никогда не сломает себе ноги и не заставит хёна волноваться так, как он ещё никогда не. Пусть будет самым здоровым мальчиком. — А знаешь что?       — Ты меня всё-таки любишь? — и пусть снова заставит своей улыбкой чонвоново сердце прыгнуть прямо в озеро — прямо из открытой нараспашку груди.       — Да иди ты. Сопли развёл, а теперь признаний требует. Черешню доедай, я тебе купил.       — И всё-таки ты меня любишь, хён. Я-то знаю, — Рики кивает (скорее — самому себе) и заедает свою глупую улыбку черешней, которая брызгается соком и пачкает подбородок.       Всё, кажется, так, как Чонвон когда-то хотел.